Павел и Пётр

Сергей Добронравов.

Пётр рисовал на ватмане, когда раздался звонок в дверь. Он нехотя оторвался от работы и пошёл открывать.

Посмотрел в глазок и увидел девушку. Пожал плечами и открыл. Девушка была беременна, слишком накрашена и испугана. Сбоку выступил парень, крепко сбитый, с цепкими глазами и светлым ёжиком. Он широко улыбнулся, у него были крепкие и ровные зубы, но улыбнулся он только зубами. Таких ребят часто можно встретить в районе вокзалов, и милиция всегда спрашивает у них документы. На нём была хорошая американская кожаная куртка, на вещевых рынках такие вещи не продают. Пётр давно искал себе что–то подобное…

Девушка виновато пожала плечами, пытаясь улыбнуться Петру, нерешительно пошевелила пальчиками, привет, мол.

Удивлённо улыбнувшись, Пётр кивнул.

— Наташа, Вы? Добрый вечер…

Он хотел спросить, в чём дело, но не успел. Кожанка выступил вперёд, сокращая расстояние до Петра на длину руки. Он мягко и дружелюбно положил правую руку на плечо Наташе и заботливо, чуть–чуть кивнул в сторону Петра.

— Этот?

Наташа, закусив губу, разглядывала пол.

Виновато кивнула и просительно подняла глаза.

— Паша, ты только…

Кожанка успокаивающе кивнул. И резко наступив Петру на ногу, неуловимым, отработанным поворотом корпуса вложил в правую руку короткий, страшный удар под ложечку и тут же оттолкнул Петра от себя сильным толчком в оба плеча. Пётр отлетел, ещё успев удивиться, почему он застрял под немыслимо низким углом…

…Кожанка убрал ногу со стопы Петра, и тот рухнул подкошенным снопом. И зашёлся в хрипе, скрючившись от страшной боли в щиколотке и солнечном сплетении. Кожанка дружелюбно пояснил:

— Этттт чтоб сразу…

Он полез в боковой карман куртки и достал изящно выработанную записную книжку с кармашком для карандашика. Книжка была из той же кожи, что и куртка. У Кожанки были крепкие, чистые пальцы и ухоженные ногти. Таких рук не бывает у шоферов. Но в его ладонях карандашик выглядел спичкой.

Кожанка пытливо листал странички, но вот нашёл и просто рассветлел в какой–то, прямо школьной улыбке, всё–таки отыскал шпаргалку, слава те…

— …расставить точки над “и”, — со школьным выражением прочёл Кожанка и через плечо, не глядя, бросил Наташе, — дверку прикрой…

И хотя они были одной комплекции, а Пётр, прямо сказать, здорово поплотнел за последнее время, Кожанка взял Петра на руки легко, как ребёнка.

Он внёс Петра в комнату, оглянулся, увидел тахту и осторожно усадил.

Пётр не мог держать голову. Кожанка подняв ему подбородок, внимательно рассматривал зрачки, и удовлетворённо кивнул. Посоветовал искренне и дружелюбно:

— Носом дыши, носом… и не шибко глубоко…

Пётр медленно приходил в себя, начал различать лица. Выхрипнул:

— Воды…

Кожанка посмотрел на девушку, та сорвалась с места, насколько позволил живот, торопливо засеменила на кухню.

Кожанка внимательно посмотрел ей вслед и снова удовлетворённо кивнул, что–то себе отметив. Наташа принесла чашку. Пётр жадно потянулся, но Кожанка легко перехватил чашку у самых его губ. Отчеканил, строго и раздельно, врачебными нотками:

— Только. Маленькими. Глотками. Доехал?

Пётр послушно кивнул, и Кожанка отдал ему чашку. Пётр пил, медленно, и с отдышкой. Кожанка тихо, согласно кивал, правильно пьёшь, по уставу. Дружелюбно принял пустую посуду.

— Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Замётано?

Пётр снова послушно кивнул. Наташа замерла у двери в мастерскую. Просительно хныкнула:

— Паша, ты толь…

Кожанка посмотрел на девушку с таким искренним удивлением, что та осеклась на полуслове.

Пётр обхватил голову руками. Ему было явно плохо. Но по глазам видно, что он осознал масштаб бедствия.

И Кожанка понял, что Пётр понял. Он присел перед Пётром на корточки и кивнул на девушку.

— Она моя. Коханя моя. И больше ничья. Меня не было. Она нагуляла. Ты её трогал?

Пётр обиженно засопел:

— В каком смысле?

— В смысле, членом, — спокойно, как идиоту, пояснил Кожанка и чуть коснулся щиколотки Петра.

Скривившись от боли, Пётр отрицательно мотнул.

— Пашенька, ну твой ребёночек… … твой… ну, что же ты позоришь меня… ведь разрешил же… сам… — тоскливо, на одной ноте, чуть слышно заныла Наташа.

Кожанка не обратил на её слова ни малейшего внимания. У Петра создалось ощущение, что Кожанка действительно не слышит Наташу.

Кожанка с пониманием и участием посмотрел на Петра.

— Болит? Снимай носок… Нууу… не дёргайся…

Пётр застыл, боясь шевельнуться. Кожанка внимательно осматривал стопу, где распухала страшная гематома. Легко и внимательно чуть касался пальцами тут и там. Поднял на Петра спокойный, врачебный взгляд.

— В холодильнике лёд есть?

Пётр хмуро кивнул.

— Носок шерстяной?

Снова кивок.

— Где?

Пётр морщась, кивнул на шкаф. Кожанка посмотрел на девушку. И та исчезла в кухне. Кожанка помахал перед носом Петра записной книжкой, доверчиво пояснил:

— Я не такой образованный, как ты… вишь? Записываю… Братва смеётся… А мне хочется правильно излагать… Книжки читать… — Кожанка вздохнул и уважительно кивнул на полки, — вот ты вот скульптуры лепишь…

Пётр обречённо кивнул. И вдруг поймал себя на мысли, что говорит только Кожанка, а он только кивает…

Наташа принесла лёд в тарелке и в нерешительности остановилась перед парнями. Кожанка, не глядя, отрывисто приказал:

— И полотенце…

Наташа виновато кивнула и опять засеменила на кухню. Кожанка с интересом рассматривал Петра.

— Тебя как звать?

— Пётр… — мрачно ответил Пётр.

— Точно? — Кожанка весело хлопнул себя по коленям, — А меня Пашей… Только я сейчас поглавней тебя буду… значит Павел и Пётр! Верно?..

Кожанка звонко, заразительно рассмеялся. И стал совсем мальчишкой, хотя ему было явно под тридцать. Пётр вымученно искривился улыбкой, пытаясь соответствовать.

Вошедшая Наташа тихонечко, тоненько подхватила, но Кожанка снова удивлённо на неё оглянулся, и так, что Наташа мгновенно и испуганно зажала себе ладошкой рот. Кожанка взял у неё полотенце, наложил льда и отдал Петру.

— Оберни!

И кинул на девушку.

— Натка тебе позировала. Так?

— Так… — осторожно протянул Пётр, осторожно обкладывая полотенцем стремительно распухшую стопу. — Но у нас не получилось…

— Таааак… — поощрил Кожанка.

— Ваять не получилось… — хмуро пояснил Пётр.

— А что получилось?.. — весело уточнил Кожанка, но опять улыбались только его зубы.

— Ничего не получилось… — уже раздражённо отрезал Пётр.

Кожанка весело наклонился к Петру.

— А вот голосок тебе, Пётро, сейчас повышать недосуг? Не та масть… Доезжаешь?

— Доехал… — хмуро буркнул Пётр, но явно тише, —

дальше некуда…

— А вот тут, скульптор, ошибочка… — доверительно признался Кожанка. — Можно дальше заехать… Так што прямо говори. Тёрся о коханю мою?

Пётр молча, отрицательно качнул головой. Кожанка искренне удивился.

— А чего не слепил? Фигурка–то у Натки всегда ладная была…

Он радостно обернулся к девушке.

— Пока в щёлку брюшко не надуло…

Кожанка деловито обернулся к Петру и его улыбку смело.

— Давай-ка ещё поглянем…

Кожанка осторожно, совсем медленно, размотал полотенце ещё внимательней, чем в первый раз, осмотрел лодыжку Петра. Удовлетворённо кивнул.

— Щеколда цела, нормалёк… Через недельку спадёт, так думаю… А щас, Пётро, надо, чтобы стопе тепло стало… А через пару дней попарь в обязаловку…

Кожанка несильно хлопнул Петра по плечу.

— Через недельку с палочкой будешь прыгать, если сегодня не зажмуришься…

До Петра не сразу дошёл смысл сказанного. Он непонимающе посмотрел на девушку. Та стояла, ни жива, не мертва. Пётр изумлённо перевёл взгляд на Кожанку, но вдруг постиг с ослепительной ясностью, что тот искренне не понимает, чем, собственно, изумлён Пётр…

…А Кожанка гнул своё:

— Так чёж ты, Натку–то, не слепил?

Пётр открыл было рот, но тихо подошедшая Наташа, заискивающе коснулась плеча Кожанки:

— Паш… Пашенька, я мёрзнуть сразу начинала… Пётр Николаич пробовали и бросили… Ну, твой ребёночек, твооооой…

Кожанка не реагировал совершенно, как будто девушки не было не то, что в комнате — в природе.

Он сидел прямо на полу перед Пётром, обхватив руками коленки. И с дружелюбной улыбкой сканировал лицо Петра. Сантиметр за сантиметром.

Пётр застыл.

Кожанка кивнул самому себе, видно что–то решил. Он встал и с той же улыбкой, вдруг очень больно щёлкнул Петра по носу. Пётр, было, вздёрнулся подбородком, но тут же спрятал характер.

— Лаааадно… — серьёзно кивнул Кожанка — Будем считать, не ты её потрахал… Не ТЫ…

Он с интересом стал разглядывать мастерскую. Но вдруг резко обернулся к Петру.

— Честняк? Без понтов?

— Павел, я не спал с Наташей. — устало произнёс Пётр, — Могу перекреститься… Хотите?

— Давай, крещённый! — обрадовался Кожанка — Эттт дело верное…

Пётр устало перекрестился, и Кожанка облегчённо выдохнул. Уже миролюбиво, глазами, всем лицом улыбнулся:

— Ладно, скульптор… забыли…

Он направился в коридор, бросив Наташе через плечо, спокойно и негромко, как собаке:

— Пошли.

Наташа торопливо кивнула и засеменила за ним, сзади и сбоку.

При выходе Кожанка последний раз окинул мастерскую и вдруг споткнулся взглядом о фигуру сидящей на коленях крепенькой девушки, призывно склонённой навстречу собеседнику, с упругой яблочной грудью, и с таким счастливым лицом, что было очевидно. Через миг она улыбнулась бы…

— Наааатка!.. — восхищённо выдохнул Кожанка. — Знает кошка на кух…

И обернулся к Петру, обиженно и удивлённо.

— Зачем же ты, сука, Бога помянул?

Пётр метнулся, было с софы, и тут же рухнул, схватившись за лодыжку. Он замычал от боли, но его не было слышно, потому что пронзительно завизжала Наташа, к которой направился Кожанка.

И переступая через Петра, ударил его ботинком в лицо. Не останавливаясь, Кожанка шёл к ней.

И как подходил, Наташа плавно затихала, словно в приёмнике убавляли громкость. И осталось только тоненькое нытьё. Кожанка подошёл и положил руку ей на живот. Она смолкла.

— Только пискни… — бесцветно сказал Кожанка. — И ты в мусоропроводе. Веришь?

Наташа, судорожно сглотнув, кивнула. Кожанка пошёл назад, к Петру, у которого безобразно был разбит рот.

Кожанка достал свою книжку, удобно устроился рядом с Петром на полу, и начинал с интересом что–то искать. Он искал, а Пётр, закаменев, молча, упрямо сглатывал внутрь себя сгустки из разорванной губы.

— Нашёл… слушай! — восхищённо доложил Кожанка. — Репутация создаётся годами и… рушится в один миг!

Он поднял на Петра заблестевшие глаза.

— А? Шикарно? Сказал, как отшил… — Кожанка повёл пальцем по строке, –… Мак… Кла… Рен… Сенатор…

Дыханием на морозном стекле таяла его мальчишеская улыбка. Снова пискнула и сразу осеклась Наташа. Пётр скосил на неё взгляд, потом обратно… и уткнулся в колючие, сузившиеся глаза Кожанки.

— Ну что, срань Господня… — задумчиво спросил Кожанка. — Дальше поедем?

И выдернул ремень из брюк Петра. С такой силой, что Пётр выгнулся мостиком вслед жуткой боли в пояснице. И опёрся на ступню, и ту прошило, как раскалённым прутом.

Пётр закричал, но скошенным взглядом успел уловить, как отчаянно мотает головой Наташа и уже звериным, оголившимся чутьём понял, не надо шуметь. НЕ НАДО.

Стиснув зубы, Пётр зарычал.

А Кожанка стягивал ему руки его ремнём. Высыпал оплывшие кусочки льда и запихнул в рот полотенце. Пётр замотал головой. Кожанка присел вплотную. Скучно осведомился:

— Где хранишь свои молоточки?

Пётр зло дышал через нос. Ноздри, казалось, сейчас разорвёт. Кожанка опустил руку ему на лодыжку.

Пётр замычал и кивнул к окну, на стеллаж. Полотенце торчало из окровавленного рта. Щёки были набиты полотенцем. Он напоминал страшного пьяного клоуна, жующего полотенце. Кожанка неуловимо поднялся.

— Скучай тихо. Я быстро…

Наташа смотрела, как плавно Кожанка несёт дробильный молоток. Приносит и кладёт от себя слева. Засовывает в карман руку, вынимает, и из кулака выскакивает длинное узкое лезвие. Наташа ещё видит, как он кладёт нож от себя справа. Дальше перед её глазами всё меркнет…

Сзади Кожанки раздалась какая–то возня, оседающее на пол тело. Кожанка оглянулся. Наташа, с размазанным по лицу макияжем лежала в обмороке. Как–то отдельно, нелепо сверху торчал её живот. Кожанка обиженно оглянулся на Петра.

— Поскуда ты, а не скульптор…

Пётр снова дёрнулся. Кожанка, положил ему руку на плечо, устало пояснил:

— …Значит так. Развилка тебе… Или я тебя скоплю. Или долбаю кисти… Думай, Пётро. Эттт легко… только кивнуть… Направо — шлюх лепить. Налево — буем размахивать… ну, давай… мозгуй, минута пошла…

Кожанка дружелюбно пихнул Петра в плечо, мол, сам время тянешь. Пётр остервенело мычал. Если бы не полотенце во рту, это был бы вой…

Но Пётр больше не интересовал Кожанку. Кожанка смотрел на Наташин живот, перед которым был размыт дёргающийся Пётр. Кожанка смотрел неотрывно. Он смотрел уже сквозь неё, в застенную, цементную пустоту.

И если бы не обморок, Наташа могла бы видеть, как остервенело он трёт скулу, но не может заплакать, давно не умеет. А может, никогда не умел…

Он лезет в карман и достаёт свою записную книжку и начинает рвать её на куски. Его пальцы рвут тиснённую кожаную обложку, как промокашку…

Книжка закончилась. Кожанка неподвижно сидел, и смотрел прямо перед собой. Его правая рука механически, без цели перебирала мелкие бумажные и кожаные клочки…

Кожанка что–то решил. Протянул правую руку и неуловимо сложился нож, и приручённой мышью шмыгнул в карман. Кожанка встал, равнодушно перешагнул через дёргающегося Петра и пошёл к Наташе, и, перешагнув через неё, исчез на кухне…

…Наташа приходит в себя. Первое, что она начинает различать — размытое, дёргающееся красно–белое пятно, из которого проявляется лицо Петра, перекошенное от злобы и боли. Его загораживает гигантская чашка, всплывающая перед её носом…

Кожанка присел перед Наташей, спиной к Петру. Наташа слабо глотнула и неловко отставила чашку на пол. Вода пролилась, чашка откатилась, но ни Кожанка, ни Наташа этого не заметили.

Между ними бился диалог, трудный, неслышный. Первым нарушил молчание Кожанка.

— И что мне с тобой делать? — слова упали, как ледяные кубики…

— Что хочешь… — беззвучно, равнодушно, одними губами, ответила Наташа.

— Может оставить тебя дышать? — задумчиво спросил Кожанка, — родиться сучка… маленькая, красивая… как мамка… — добавил с издёвкой, — назовёшь пЕтрой… Буду ей пряничек в праздничек приносить…

Кожанка продолжал говорить, но голос его уходит, и Наташа перестаёт слышать. Она что-то ищет в лице Кожанки. И, кажется, находит…и тихо улыбается.

Кожанка хмуро замолк, она не слышала, она поняла, потому что его губы перестали шевелиться…

И звуки стали возвращаться к Наташе…

— Паш, — она улыбнулась, тихо и ясно, — ты мальчику пряничек будешь носить…

Кожанка весело кивнул назад, на Петра.

— Чернявенькому?

Кожанка резко развернулся, и из его кулака снова выскочило лезвие. В один рывок он подошёл и перерезал ремень, стягивающий руки Петру и вторым рывком выдёрнул полотенце из его рта. Дыша, как кузнечный мех, Пётр тяжко выхаркнул зуб и попытался опереться на тахту.

Кожанка с немым вопросом в лице повернулся к Наташе. Та отрицательно качнула головой.

— А какому? — удивлённо поднял брови Кожанка.

Наташа молча и неотрывно на него смотрела, и он подошёл, не мог не подойти. Наташа положила свою маленькую ладонь на его кисть.

Косметика на лице её размазалась полностью, и теперь она была похожа на неряшливо раскрашенную куклу. Но глаза у неё были серьёзны, и набухло в каждом по солёному озеру.

— Рыженькому … — едва прошептала Наташа.

Повисло молчание.

Наверное, Кожанка что–то начинает понимать. Наташа неотрывно смотрела ему в глаза.

Пётр угрюмо скользил взглядом вокруг себя, не слушая их, и… наткнулся взглядом на молоток. Стиснув рот, медленно дотянулся и стиснул рукоять, не отрывая взгляда от спины Кожанки…

— Этттт КОТОРЫЙ… рыженький? — хрипло и медленно уточнил Кожанка…

— А тот старлей, Пашенька… — печально и просто пояснила Наташа, — что книжечку твою заветную с пола в ларьке приподнял, и в карман себе сунул… Так она в вещдок и не попала…

— А как же она тогда… к ТЕБЕ попала?..

Наташа зажмурилась и отвернула голову вбок. Рванувшись, Кожанка сграбастал лицо Наташи своей громадной жёсткой ладонью и развернул к себе, хотя он уже знает ответ.

— Кааааааак?!!

Наташа смотрела на него с мукой. Её скулы и лоб целиком были сжаты лапой Кожанки. И её слёзы текли сквозь его дубовые пальцы. Он чуть разжал хватку.

— А через щёлку в брюшко надуло!.. — издевательски, скомканным, перекошенным ртом выплевывает ему в лицо Наташа.

Пётр потерянно слушает их разговор. Молоток лежит у его правой руки. Пётр забыл о молотке.

Кожанка разжал пальцы и положил свою ладонь ей на живот. Наташа на вдохе замерла. Он приблизил своё лицо к ней вплотную. Его рот дёргался злым, свистящимся шепотом:

— Тебе Што? Трудно было с ментовским… к бабке сходить?!!

Наташа виновато улыбнулась. Улыбка получилась плохая. Губы тряслись.

— А я, Пашенька, не могу убить… — Она шмыгнула, как ребёнок. — Ни рыженького, ни чёрненького… Ты уж греши за нас обоих. У тебя это… складней получается..

Кожанка вздрогнул. Наташа, размазывая слёзы, попыталась сесть удобней. Ей было явно трудно и Кожанка, неловко дёрнувшись, помог ей.

Со стёртой косметикой, с распухшими глазами, она медленно провела пальцами по его лицу. Кожанка ткнулся носом ей в ладошку. И за стенами комнаты исчезла для них вселенная…

…Отрешённо Пётр наблюдал, как Кожанка осторожно отводит её руку в сторону и помогает подняться. И отшагивает назад. Наташу качнуло, но она удержалась.

Он долго и хмуро смотрит на её живот, она молча ждёт, с обвисшими руками, не свода с него, переполненных, солёных глаз. Кожанка уводит взгляд вбок.

— Подожди…

Она кивнула ему одними глазами и осторожно прислонилась к косяку двери, поддерживая живот. Кожанка направился к Петру.

Пётр, злой, молчаливый сидел на полу, прислонившись к тахте и морщась от боли, тихонько массировал стопу. В другой руке у него было окровавленное полотенце.

Кожанка приблизился, и Пётр перевёл взгляд на молоток. Было, потянулся, но Кожанка, перехватив взгляд, ногой отшвырнул, и молоток загремел в сторону стеллажей, кроша гипсовые поделки. Кожанка сел перед Петром на корточки.

— Фартит тебе, Петро… — беззлобно доложил Кожанка, и кивнул на Наташу. — Ей спасибо скажи…

Пётр зло, неожиданно ухмыльнулся, насколько позволил разбитый рот. И Кожанка удивлённо приподнял брови.

Пётр резко приблизил своё лицо к Кожанке. И сказал, раздельно и громко, впечатывая в лоб Кожанке каждое слово:

— Это ТЫ ей спасибо скажи.

И без сил откинулся спиной на тахту. Кожанка смешался. Наконец, открыл рот, но Пётр смотрел мимо него, на Наташу, и Кожанка обернулся, следуя его взгляду.

Прислонившись к косяку двери, Наташа смотрела в угол комнаты, на бронзовую статую.

Сидящая на коленях девушка, с упругой яблочной грудью, призывно склонилась навстречу собеседнику с таким счастливым лицом, что было очевидно. Через миг она улыбнётся…

И слабо улыбнулась ей живая Наташа, бережно поддерживая свой живот.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0