Андрей Молчанов. Деревянные крылья



Деревянные крылья

При лучине строгал он доску за доской,
Стружки-перья вилися кудрями,
Он спешил за судьбой, он спешил за мечтой,
Улыбаясь сухими губами.

Пот на лбу проступал, как смола в завитках,
От рубанка и пил руки ныли,
Этот странный столяр, полуночный чудак,
Мастерил деревянные крылья.

Колокольня взметнулась стройна и строга,
Крест сиял в устремлении к Богу,
И холодной ступени коснулась нога,
В первом шаге, ведущем к итогу.

Вот последний порог, вот окно в высоту,
Вот просторы под чашей купели,
Только б духу хватило на шаг в пустоту,
Только б крылья смогли — полетели!

Всуе ль, нет, но помянем мы подвиг Христа,
Даровавший спасение смертным,
На кресте пал один, а под сенью креста,
Пал другой, не подхваченный ветром.

В дали, чей синевой не очерчен предел,
И в поля неземные, ковыльи,
Он легко долетел, он еще не одел,
Свет души в деревянные крылья.

Дальше — просто: подводы дощатое дно,
Крякнул возчик: Эх-ма, незадача!
Хоть бы грошик с покойника мне на вино,
А он нищ, как казенная кляча.

Мужичишко соседский метнулся ужом,
Крылья сгреб: печке — рухлядь — забава!
Пил комар кровь из лужи, присыпанной днем,
Сонно нежились свиньи в канавах.

Куры квохтали, вишня на солнце цвела,
И неслись соловьиные трели,
По дороге раздрызганной рать провела,
Трех разбойников, словленных в деле.

Суета улеглась. Одинокий малыш,
В белотканной рубахе, спокоен,
Видел, как над крестом вьется хлопотно стриж,
И с прищуром смотрел на пролет колокольни.

Пепел крыльев развеян веками как дым,
Новый крест к колокольне прилажен,
И проносится часто над ней и над ним,
Истребителей стая отважных.

Устремлением ввысь был оправдан наш пыл,
Доказать силу мысли на деле,
Взмыли мы в небеса мощью тысячи крыл,
Только сами взлететь не сумели.


Инструктор

Посвящается инструктору по вождению Сергею Быкову
Я — гвардии майор. Пять лет в отставке,
Пенсионер с квартирой, разведен.
Торчу в охране ювелирной лавки,
Хотя торчать в ней — явно не резон…
Что за работа — маяться в засаде!
Я от нее поник, как пес облез,
И что еще признал не без досады,
Ко мне теряют дамы интерес.
Шеф автошколы, что неподалеку,
Сосед по даче, собутыльник мой,
Сказал: я над тобой беру опеку,
Излечим твой душевный геморрой.
Я стал инструктором вождения машин,
Подбор курсанток шеф вел не впервые,
Он мне поведал: принцип тут один:
Зарплата, плюс — натурой чаевые.
Я дам просил не путать тормоз с газом,
И до упора опускать ручник,
Я редко удручался их отказом,
Я снова был мужик, а не старик!
Мельканье губ, клен, как рой из пчел,
Глаза застила круговерть красоток,
Сгорела печка. Мастер в ней нашел,
Бюстгальтер и резинку от колготок.
Я не султан, гарем не потяну,
Для этого я слаб материально,
Мне бы одну, но верную жену,
Но думаю, все бабы аморальны.

А через год я понял, что устал,
Движок троит, с давлением проблемы,
Чуть по газам — и клинит коленвал,
В мозгах перегораю микросхемы.
Не слать мне баб с мольбою я просил,
Пускай меня считают дезертиром,
Но первый же мужик привержен был,
Мне чуждым сексуальным ориентирам.
То ль это кара за грехи мои,
То ль бесы подогнали наважденье,
Я все ж отбился, сдав его в ГАИ,
За ствол и агрессивное вожденье.
Я возвратился в ювелирный торг,
Перекрестившись, сел на табурете,
Читай, пей чай, ну, это же — восторг!
Уютнее нет места на планете!
Вдруг звонит шеф: вернись, мне свет не мил!
Тут женский бунт: кричат, тебе нет равных!
Нет, говорю, я с вами получил,
Морально-производственную травму.
Огромную психическую травму!


Сны

Какие сны мне снились в тех горах,
Какой весной сады цвели в долинах?
Не помню. Но от снов остался страх,
Слепой, неясный, темный, беспричинный.

Реки вода с прозрачной зеленцой,
Неслась, искрясь, звала меня умыться,
Мне было тридцать, рано на покой,
Мне было чем развлечься и забыться.

Но в беге ускользающей воды,
Я вдруг увидел отраженье мига,
Что исчезал за тенью от скалы,
Стой, миг! Ну, как же мне тебя настигнуть?

Я знал одну, одну ее любил,
Но мысль пришла — досадна и бесспорна,
Тот час разлуки, что не наступил,
Ждет нас вдали — бесстрастно и упорно…

Какие сны мне снились в тех горах,
Где воды рек закованы в утесы,
Какие грозы зрели в облаках,
Судьбы ответом на мои вопросы?

Я испытал уже печаль потерь,
Я понял: время всех переиграет,
Оно в былое запирает дверь,
И черенок ключа к замку ломает.

За годом тает год, как сон за сном,
А время-вор крадет, все то, что мило.
Тот смутный страх кольнул меня ножом,
А жизнь потом кинжалами пронзила.

Какие сны мне снились в тех горах,
Какой весны был миг неуловимый?
Я жизнью пережил тот давний страх,
Пред временем, уже текущим мимо…

Какие сны мне снились в тех горах…


Лейтенант

Я в армию попал, как крепостной,
Со всею нашей местною шпаною,
А дальше — автомат, присяга, строй,
И — понеслось — с подъема до отбою.

В солдатчине — тоска, но я ныл,
И маялся с братьями по неволе,
Характером своим не угодил,
Лишь взводному, кто был всем недоволен.

Надменный лейтенантик, наш вампир,
Зять генерала — приз, как в лотерее,
А я, хоть он по праву командир,
Гнуть перед ним не стал спины и шеи.

Наряды и «губа» не на века,
Но волю раз он дал своей ручонке,
Я ж если бил, то бил наверняка,
Он это понял на больничной шконке.

И вот — дисциплинарный батальон,
Туда сошлись все беды и напасти,
Там через стон мы погружались в сон,
Там нас учили уваженью к власти.

Два года в ножнах, и — прощай, дисбат!
Вернулся, дослужил матерым волком,
А лейтенант, сказали мне, — комбат!
На Кубе, где сигары и креолки.

Так я к чему? Хозяйство у меня.
В народе носит прозвище «ментовки».
Смотрю, а в клетке «бомж» сидит, бубня,
Вонючий, синий после потасовки.

Я узнавал его — штрих за штрихом,
И он меня припомнил — зло и трудно,
Что ж, лейтенант, долг красен платежом,
На рифы напоролось твое судно!

Я мог бы перевить его в жгуты,
А он смотрел с куражливой издевкой,
В ней стыл вопрос: а стал бы, братец, ты,
Не будь меня, хозяином ментовки?


Орел

Льды окрестных вершин на заре воссияли,
И в отрогах долин засинела река.
Этот мир был един, ему не было края,
Он взирал на него с высоты, свысока.

Он, орел, был не стар, но и точно не молод,
Для него жизни течь стала частью стихий.
Что ушло, то ушло. Если зной сменит холод,
То отрада гнезда оградит, защитит.

Как давно это было? Этот миг канул в вечность,
Когда вместе с орлицей скользя в высоте,
Он увидел внизу всплеск огня скоротечный,
И людей, уходящих по осыплой тропе.

Это был праздный выстрел в недоступную птицу,
Что царила в пространстве, где не ставят силки.
Это был точный выстрел, им бы впору гордиться,
Если б зависть и дурость не спустили курки.

Люди скрылись за склоном, он, кружа, опустился,
Возле той, что милее всех гор и долин.
И в объятиях крыльев он над нею сгорбился,
Как отброшенный камень, безвозвратно один.

Нет желанья взмыть ввысь, утверждаясь в полете,
Клюв стал ломок и крыльев утрачен размах.
Он совсем захирел в безразличье к охоте,
Скоро снегом укроет его выцветший прах.

И вдруг в зеркале глаз, беспощадных и ясных,
Отразилось лицо, что он вмиг различил.
Люди шли по тропе, и средь них — тот, опасный,
Ради встречи с которым он жил, если жил.
Он мелькал в стыках скал неприметною тенью,
Он охотился так на увертливых змей,
Он возник ниоткуда пред заветной мишенью,
Погрузив в нее яростный трепет когтей.

Был бескрылый полет в серый сумрак ущелья,
Крик врага заполошный отлетал вдаль, как дым.
Люди молча стояли в пониманье отмщенья.
Горы тоже стояли. Обелиском над ним.


Зимний этюд

Мы живем в ожиданье весны,
Мы глядим в запотевшие окна,
Словно в наши забытые сны,
Суть их стерлась, и краски поблёкли.

Сер и сир, как больничный покой,
День февральский, — тоскою остужен.
Тьмой подернут закат над рекой,
А в висках: никому ты не нужен…

Может, ринуться в дали тех стран,
Что не знают зимы и унынья,
Где слились небеса в океан,
Где всего и всегда в изобилье.

Я приехал туда, где как дань, —
Утром солнце, а вечером — звезды,
Я вставал в изумрудную рань,
И вдыхал зачарованный воздух.

Но другая настигла тоска,
Как коварство нежданной болезни,
Меня тянет назад, дурака,
Этот рай для меня неуместен.

Вижу скуку в прозрачной волне,
Здесь комфорт — для природы заданья.
Здесь есть все. Нету нужного мне,
Нашей краткой весны ожиданья.


Еще раз про любовь

Уходила почва из-под ног, ты такой огромный волосатый,
Ты мой самый-самый, ты мой бог, в арестантской робе полосатой.

Знаю, ты ни в чем не виноват. После оглашенья приговора,
Поняла, что продал тебя гад,
Твой защитник — деверь прокурора.

Жизнь теперь в бесчувствии моя,
Что весна, что осень — все едино,
Ждут тебя суровые края,
Все, пропал единственный мужчина.

Я пойду в аптеку за углом,
Я куплю там пачку седуксена,
Или — чтоб забыться вечным сном,
Проще бритвой перерезать вены?

В тот момент, когда мой хладный труп,
Будут препарировать студенты,
Ты прочтешь прощальный шепот губ,
На обрывке телеграфной ленты.

Вот в прихожей прогремел звонок,
Это твой вернейший кореш Коля,
За него ты тоже принял срок,
Ты его не выдал, он на воле.

Коля мне принес пять хризантем,
Водку, закусь, в общем, все бытийно,
Были слезы, тосты, а затем,
Все случилось как-то самостийно.

Утром доедаю оливье,
Мысли все мои оледенели,
Он оставил деньги и колье,
Обещал жениться на неделе.

То и дело жизнь бросает нас
В испытанья разных ситуаций
Седуксен оставлю про запас,
Ведь с колье так жалко расставаться.

Уходила почва из-под ног,
Ты такой огромный, волосатый,
Я тебя любила, видит Бог,
И теперь ни в чем не виновата


Андрей Молчанов

Андрей Алексеевич Молчанов родился в 1953 году в Москве. Окончил МЭИ и Литературный институт имени А.М. Горького. Ученик В.П. Катаева.
В 70-х входил в труппу театра на Таганке, но профессиональным актером не стал, отдав предпочтение литературе. Работал в кино в содружестве с Борисом Васильевым, Георгием Вайнером, Алоизом Бренчем и Александром Серым. По дебютному произведению Андрея Молчанова «Новый год в октябре» снята картина «Человек из черной “Волги”».
Автор многих романов и повестей, написанных в остросюжетном жанре.
Награжден правительственными и ведомственными наградами.
Член Союза писателей СССР и России.







Сообщение (*):

16.07.2018

Ирина

☺️Так чувственно переживания описывать опасно для читателя. Ассоциации захлёстывают напрочь.



Комментарии 1 - 1 из 1