Дневник читателя «Москвы»

Михаил Михайлович Попов родился в 1957 году в Харькове. Прозаик, поэт, публи­цист и критик. Окончил Жировицкий сельхозтехникум в Гродненской области и Литературный институт имени А.М. Горького. Работал в журнале «Литературная учеба», заместителем главного редактора журнала «Московский вестник». Автор более 20 прозаических книг, вышедших в издательствах «Советский писатель», «Молодая гвардия», «Современник», «Вече» и др. Кроме психологических и приключенческих романов, примечательны романы-биографии: «Сулла», «Тамерлан», «Барбаросса», «Олоннэ». Произведения публиковались в журналах «Москва», «Юность», «Октябрь», «Наш современник», «Московский вестник» и др. Автор сценариев к двум художественным фильмам: «Арифметика убийства» (приз фестиваля «Киношок») и «Гаджо». Лауреат премий СП СССР «За лучшую первую книгу» (1989), имени Василия Шукшина (1992), имени И.А. Бунина (1997), имени Андрея Платонова «Умное сердце» (2000), Правительства Москвы за роман «План спасения СССР» (2002), Гончаровской премии (2009), Горьковской литературной премии (2012). Член редколлегии альманаха «Реалист» (с 1995), редакционного совета «Роман-га­зеты XXI век» (с 1999). Член Союза писателей России. С 2004 года возглавляет Совет по прозе при Союзе пи­­сателей России. Живет в Москве. 

Это не критический обзор, не собрание рецензий, а вольные впечатления литератора Михаила Попова по поводу прочитанных книг, появившихся год-полтора назад в окружающем журнал «Моск­ва» литературном процессе.


Бар-Селла З. Александр Беляев. М.: Молодая гвардия, 2013. (Серия «ЖЗЛ»)

Иногда книга, которую в данный момент читаешь, вдруг становится участницей разговора, к которому она вроде и не имеет прямого отношения.

Так у меня произошло с данной биографией знаменитого советского писателя-фантаста. Как раз в тот момент, когда я ее открыл, шла большая и нервная дискуссия о том, стоило ли во время войны оставить Ленинград немцам, не было бы это лучшим выходом для миллионов ленинградцев, ведь блокада принесла им неисчислимые мучения.

В тексте книги Бар-Селлы оказалась интересная статистика. Алек­сандр Беляев проживал во время войны в городе Пушкине, что под Ленинградом, и этот город был в зоне немецкой оккупации, то есть он пережил ту судьбу, которой желали для Ленинграда некоторые современные публицисты, и, между прочим, авторитетный русский писатель Виктор Петрович Астафьев. Так вот, в Пушкине погибло более 60 процентов населения, тогда как в Ленинграде, по мнению наиболее жестких исследователей блокадной ситуации, около сорока. Сорок процентов — это очень много, это чудовищно, но сорок меньше, чем шестьдесят.

Александр Беляев был среди умерших в то время. Он был человеком со слабым здоровьем, но, судя по тому, что пишет автор биографии, причиной его смерти явились в решающей степени именно условия немецкой оккупации.

Судьба его и своеобразна, и в чем-то типична. Давно замечено, что революционеры и просто либерально мыслящие люди очень часто появляются в семьях священников. Чернышевский, например. Беляев тоже из семьи священнослужителя. И именно это во многом определило его дальнейшую жизнь. Его отдали в религиозное обу­чение, а, как известно, для тех, кто получил религиозное образование в Российской империи, была такая же ограничительная процентная норма для поступления в главные российские университеты, как и для граждан иудейского вероисповедания. Они могли продолжать учиться в заведениях типа учительских институтов. Появление молодых клерикалов в высших гуманитарных сферах было явно нежелательно для тогдашних властей, несмотря на официально декларируемые СПН (Самодержавие, Православие, Народность).

Беляев учился в Демидовском лицее — род гуманитарного техникума, если допустимо такое словосочетание. Среди 866 лицеистов дворян было 64, детей чиновников — 139, детей военных — 16, потомственных почетных граждан — 23, детей купцов — 31, мещан — 95, крестьян — 94, духовного звания — 404. И таких заведений было множество в тогдашней России.

Автор делает отсюда, может быть, спорный, а может, и не спорный, во всяком случае весьма интересный вывод. Он считает, что современная российская интеллигенция как раз и появилась из слияния этих двух потоков: порвавших с религией священников и не допущенных к высшему естественно-научному образованию евреев, их тоже были сотни тысяч. Потоки слились, перемешались, выработался в результате особый человеческий, мировоззренческий, поведенческий тип. Отсюда эти впечатляющие некоторых особенности интеллигентского миросозерцания, в котором выделяются две главные составляющие: тотальный либерализм и недоверие-неприязнь к любым официальным властям и какая-то особенного рода атеистическая «духовность», ненависть ко всему религиозному. Творца куда-то отодвинули и присвоили себе Его авторитет. Право судить всех и вся именно с нравственных позиций.

Интересно, что Зеев Бар-Селла тут же, на страницах своей книги, дает примеры поведения представителей «неравнодушной» интеллигенции, которая, как правило, и затевает всякого рода революции. Автор рисует документальную картину того, как господа, ведомые зовом классовой нравственности и антирелигиозной пропаганды, устраивают чистку Крыма после захвата его Красной армией. Из семисот тысяч жителей уничтожено около четырехсот. Самые радикальные деятели «нового порядка», реальные революционные прорабы вырезали сотни тысяч интеллигентных мечтателей о мире братства и справедливости, сбежавшихся на полуостров со всей Южной России.

Александр Беляев был человек хворый, — костный туберкулез заболевание мучительное, — но писатель сносил его мужественно, хотя иногда приходилось годами лежать в гипсовом скафандре, и помощи ждал только от бурно развивающейся науки, которая обязательно выработает новые средства для борьбы со всеми недугами. Трудно сказать, впадал ли он в отчаяние, потому что ожидание все длилось, а болезни если и отступали, то по причинам естественным, а не в результате медицинского на них влияния. Стоическое отношение к своим личным бедам и непрерывное размышление над глобальными общечеловеческими проблемами не могут не вызывать уважения. Он обожал и уважал будущее, даже признавая, что для него конкретно там не предусмотрено места.


Эко У. Сотвори себе врага. М.: Астрель, 2014.

Синьор Эко продолжает удивлять. Двадцать лет назад он потряс воображение читателей во всем мире своим историко-церковным триллером «Имя розы». На самом деле текст, написанный чуть ли не на треть по-латыни, был прочитан взахлеб даже ленивыми американцами; видимо, всем ужасно хотелось чего-нибудь архаического и много умной экзотической информации. Новизна под видом старины. Да и сюжет был выстроен прекрасно, как у лучших мастеров детективного жанра. Первое удивление наступило, когда до нас дошли «Заметки на полях “Имени розы”», в которых автор рассказывает о кухне процесса написания знаменитого романа. Не знаю, как кому, а мне читать «заметки» было еще интереснее, чем сам роман.

Так дальше и пошло. Умберто Эко выпускал роман за романом, наши издатели перемежали их выход книгами того же автора эссеистскими, литературоведческими и т.п. «Маятник Фуко», «Остров накануне», «Баудолино», «Священное пламя принцессы Лоаны» и, наконец, «Пражское кладбище» — это романы. «Полный назад», «Картонки Минервы», «Откровения молодого романиста», «Поэтики Джойса» и, наконец, «Создай себе врага» — это увлекательная интеллектуальная небеллетристика.

Романы, все без исключения, перегружены огромным количеством разного рода фактов, в «Маятник Фуко» втиснуты вообще, по-моему, все заслуживающие внимания таинственные и старинные предметы, имеющиеся в наличии в современном городе Париже. Все это неизбежно превращается в непрожевываемый гигантский пирог; каждый ингредиент вкусен и питателен, а вместе все протухает.

И каждый новый роман все больше усугубляет этот эффект, и чем дальше, тем все больше хочется сказать автору: удалите, пожалуйста, беллетристические костыли, дайте материалу возможность самому предъявить себя, достаточно его просто выложить на странице. Если бы Эко просто рассказал все, что он знает о разгроме Константинополя латинскими крестоносцами в 1204 году, во время печально известного четвертого Крестового похода, просто перечислил бы все те богатства, что были ими вывезены из города, это было бы увлекательнейшее чтение. А он зачем-то вводит героя-простака и хочет через его восприятие показать грандиозное историческое событие. Мне как читателю нет никакого дела до этого выдуманного — плохо выдуманного и выполненного — персонажа, мне хочется посмотреть на событие глазами очень умного и сведущего человека, каким является Умберто Эко.

«Откровения молодого романиста» с пользой для себя может прочитать и любой опытный или считающий себя таковым сочинитель. Автор столько знает о ремесле изготовителя романов, что впадаешь в искреннее удивление, почему же он сам всего лишь один раз воспользовался своими знаниями — почему написал всего лишь один великолепный роман. Впрочем, художника надо благодарить за лучшее из того, что он создал, да мы и благодарны. Собственно, интерес к романам Эко угасает постепенно, они разочаровывают, но не полностью, всякий раз ждешь, что на этот раз наконец опять художественно полыхнет. Да и небеллетристические книги все время держат читателя в тонусе: а вдруг снова какой-нибудь шедевр?

«Пражское кладбище» многие ждали с особым трепетом: как же, автор обещал в деталях изложить историю создания «Протоколов сионских мудрецов». Сначала я даже не поверил, когда впервые натолкнулся на информацию об этом. Такой высоколобый интеллигент — и вдруг такая низкопробная, скандальная тема. Но, как известно, скандал «и двигатель, и топливо» в современной литературе. Недостаточно написать хороший текст, желательно вступить в конфликт с властями или общественным мнением, чтобы на твой текст обратили внимание. Эко это отлично известно, он подумал, вероятно: а почему бы и нет?

Книга получилась толстой, информации об эпохе возникновения «протоколов» в ней пропасть: масоны, Гарибальди, шпионы всех мастей и от всех властей, Лео Таксиль, разоблачитель Ватикана, просто преступники, фальшивомонетчики, клошары, библиотекари, финансисты, карбонарии, «Парижские тайны» Эжена Сю и много-много другого. Плюс к этому раздвоенность сознания отвратительного главного героя, для того чтобы придать, видимо, объемность картинке. И каков же результат? Все-таки «Протоколы» — это часть плохого романа некоего Гетце, выпущенного в Вене в 1867 году, или есть там что-то еще?

После прочтения остается стойкое убеждение: понятнее не стало, наоборот, напущено столько интеллектуальной воды — читать-то как раз интересно, — что ощущаешь: тебя отнесло куда-то вдаль от разгадки. Конечно, если имеет место какая-то загадка. Если весь смысл не в многолетнем многоголосом нагнетании таинственности и загадочности.

После «Пражского кладбища» должна была появиться такая книга, как «Создай себе врага», где Эко опять внятен, интересен, и чтение его текста доставляет истинное удовольствие.


Карпов И.С. По волнам житейского моря: История моей жизни / Сост., вступ. ст. В.И. Щипина. М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, 2014.

Эту книгу составляют воспоминания и письма Ивана Степановича Карпова, простого северного крестьянина, прожившего почти целый век и успевшего много повидать на своем веку и много пережить. Но сразу надо заметить, что не только в продолжительности данной жизни тут дело. Другие жили и дольше. Важнее, чем жизнь наполнена.

Мне как-то приходилось слышать лекцию одного профессора о мемуаристике 1812 года. Сотни, тысячи воспоминаний генералов, офицеров, помещиков и только два примера воспоминаний крестьянских. А ведь даже наполеоновские маршалы признавали, что у них, помимо общеизвестных врагов — мороза и Кутузова, был еще и враг третий — русский народ. По понятным причинам этот герой не словоохотлив, но это не значит, что ему нечего сказать. Как выяснилось, воспоминания крестьян о своей жизни вообще вещь очень редкая, и в данном случае мы имеем дело с материалом очень необычным, несмотря на его внешнюю обыкновенность.

Крестьянин Иван Степанович Карпов родился в Архангельской губернии, он родился еще в позапрошлом веке, в 1888 году. Русско-японскую войну встретил уже почти юношей призывного возраста, а на германскую пошел сложившимся человеком, отцом троих детей. Но силы высшие имели на него свой план, и Ивану Степановичу, как бывшему псаломщику Соловецкого монастыря, поручили организовать в его части полковой церковный хор. От фронта судьба продолжала его хранить и дальше: по прибытии к месту боевых действий его, как мастера столярного дела, удержали в тылу, в мастерской резчиков по дереву.

Но это только до времени так бывает, в конце концов свою чашу приходится пить каждому. Вернувшись в 1918 году домой, будучи уже рукоположен в дьяконы, занявшийся редким для северных мест пчеловодством, Иван Степанович, казалось бы, оказался максимально далеко от ветров жестокой политической реальности той эпохи; даже пчелы защищали его, бывали случаи, когда они отгоняли от его дома хулиганствующих комсомольцев, искусав как следует; но случилось так, что без всякой видимой причины и ощущаемой вины постучали к нему в дверь люди в форме НКВД.

И, как говорится, закрутились жернова. «Вы арестованы за контрреволюционную агитацию, систематически проводимую вами» — так ему сформулировали обвинение. Иван Степанович не согласился: «В контрреволюционной агитации виновным себя не признаю».

Все, конец процесса, ни до кого не докричишься. Казалось бы, «железные двери захлопнулись». Десять лет исправительно-трудовых работ. Кто поможет в такой ситуации? Помог экскаваторщик. «Напиши Вышинскому, дай мне семь рублей, я брошу жалобу в почтовый ящик». Экскаваторщик отправлялся в Киров под конвоем в командировку. Письмо «на деревню дедушке». Иван Степанович отдал последние рубли. Сначала казалось, что зря поверил человеку.

Через семь месяцев приходит высокая бумага: «Произведенной проверкой материалов следственного дела и передопросом свидетелей установлено: не виновен».

Начальник караула погрозил на прощание Карпову, замеченному в «неумеренном уважении к Богу», официальным пальцем: «Ты позабудь своего Иисуса, а то опять сюда же придешь».

Великая Отечественная отняла у Ивана Степановича двух сыновей, и другого горюшка хлебнуть пришлось. Прожил, казалось, уже свою длинную жизнь трудолюбивый верующий человек, когда в его жизни случился удивительный перелом. В возрасте 82 лет, в 1969 году, познакомился он с Сергеем Зосимовичем Трубачевым, заведующим кафедрой оркестрового дирижирования Государственного музыкально-педагогического института им. Гнесиных. Встреча была единственная, но завязалась интересная, обильная с обеих сторон переписка.

Собственно, данная книга делится на две практически равные части. Первая — жизнеописание Ивана Степановича Карпова, сделанное им самим, вторая — переписка с новым другом. Самое интересное в переписке — это диалог равных. Сергей Зосимович Трубачев совершенно не притворяется, что ему интересно письменное общение с простым крестьянином. Кстати, это именно московский профессор подтолкнул своего северного друга к написанию воспоминаний, и правильно сделал. «В последнем письме вы говорите о желании написать воспоминания о своей жизни. Если только найдутся у вас силы... непременно возьмитесь за этот труд».

И взялся, и написал, «поражая окружающих твердостью памяти и почерка».

В отношении профессиональном Иван Степанович был, как бы теперь сказали, весьма продвинутым человеком, его интересовали партитуры церковных композиторов, и не только, скажем, Бортнянского, но и Артемия Веделя, Гавриила Ломакина, Александра Архангельского, Петра Турчанинова, Николая Соколова, Степана Дегтярева, он сам исполнял все это на фисгармонии. «Не играл, так ходил за пчелами, не копался в огороде, так вырезал, не вырезал, так опять играл», — пишет он. Вот такая жизнь.

Данное издание, насколько я понял, первое в задуманном ряду подобных книг. Это не может не приветствоваться, хотя бы по соображениям восстановления той высшей справедливости, о которой шла речь в самом начале этой рецензии. Должны получить голос те, на ком все и держится, если разобраться.

Надо, конечно, сказать добрые слова и в адрес составителя и автора вступительной статьи В.И. Щипина. Книга выглядит уравновешенной композиционно, подобран пусть и неяркий, но впечатляющий иллюстративный ряд, а при чтении предисловия чувствуется искренняя приязнь составителя к личности главного героя книги.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0