Общественный строй Российской империи

Михаил Борисович Смолин родился в 1971 году в Ленинграде. Окончил исторический факультет Санкт-Петербургского университета.
Историк и публицист, кандидат исторических наук. Заместитель директора РИСИ.
Автор книг «Очерки имперского пути. Неизвестные русские консерваторы второй половины XIX — первой половины XX века», «Тайна Русской Империи», «Энциклопедия Имперской традиции Русской мысли», «Русский путь в будущее», «Церковь, государство и революция».
Печатается в журнале «Москва» с 1997 года.
Член Союза писателей России.

Любое государство состоит из верховной власти, государственных институтов, ею порождаемых, и сорганизованных в общество различных групп населения. Государство никогда не является случайным внеисторическим союзом некоторого количества электората. Нет. Государство, как союз заинтересованных в нем социальных групп, всегда имеет в своей структуре конкретную историческую этническую почву (народ, роды и семьи), сорганизованную в различные слои населения, выполняющие важные государственные обязанности, а потому имеющие и определенный спектр государственных прав. Верховная власть государства не имеет напрямую общения с личностями, а входит во взаимодействие с конкретными социальными слоями, сорганизованными в общество, и через свои государственные институты управляет этим обществом.

Можно сколько угодно спорить о том, какой социально­политический принцип положить во главу угла государственного строительства, но главным объективным критерием развития государства и общества будет их жизненное долголетие, то есть безопасность и устойчивость. А потому абсолютно непреложной истиной для государственной политики должны почитаться прежде всего сама безопасность и жизнеспособность государства и общества. Если государство не способно защитить свою территориальную целостность и политическую самостоятельность, то такое государство не может считаться ни устойчивым, ни суверенным. Оно не может защитить ни самих граждан, ни их свободу. Если не обеспечена безопасность общества, государства, нет безопасности и у каждого в отдельности ее члена, гражданина. Посему никакие свободы личности не могут сравниваться по своей значимости со свободой (суверенностью) государства.

Однако если само общество не способно к воспроизводству, в широком смысле этого слова (в духовном и физическом), — оно не жизнеспособно. Традиционное религиозное сознание никогда не примирится с либеральным пониманием свободы как перечня личных политических прав. Сама свобода в православном сознании понимается по-другому. Свобода общины важнее для православного сознания свободы личной, посему православный человек, видя ограниченность своей Церкви как общины во влиянии на государство, образование и воспитание общества, чувствует себя несвободным, поскольку не свободна сама Церковь, в которой он один из ее членов.

Православным народам психологически характерно особое отношение к свободе религиозной, социальной и государственной в силу того, что таким общественным институтам, как государство, отводится первейшее мес­то в системе национальной безопасности. Именно поэтому государственно­властная традиция всегда ассоциировалась в православной цивилизации с мощной авторитарной системой власти, персонифицированному выразителю (великому князю, царю или императору) которой «все возможно». Свобода властного действия во имя общего блага является традиционным православным взглядом на государственную власть. Одна она может выводить государство из внутренней стагнации, проводя глубокие реформы общества.

Либеральная же система властвования не способна проводить серьезные благотворные и, главное, справедливые модернизации общества[1]. Одна из главнейших проблем, которые приносит с собою либеральная демократия, — это атомизированное общество, лишь на верхах организованное в так называемое «гражданское», на деле же являющее собой партийное представительство разных личных интересов крупных политических и финансовых олигархов. Огромное большинство нации выключается из жизни государства в силу своей дезорганизованности и отсутствия в государстве желания предать различным социальным слоям определенную роль в государственном строительстве.

При постоянно декларируемой необходимости отстаивания социальных интересов граждан либеральная демократия позволяет им лишь участвовать подачей своих голосов в формировании политического представительства. Политиканское средостение между народом и государством, вырабатываемое таким путем, не имеет никакого отношения к народному представительству, о котором громогласно заявляется. Выступая за общегражданское политическое представительство, демократическая идеология отрицает прямое представительство социальных интересов и профессионального разнообразия тех граждан, которым она дает лишь политическое право формировать ту «общую волю», на которой и построено все здание демократической государственности. Демократическая «общая воля» на деле оказывается всегда волей меньшинства, которое только при определенном голосовании становится большинством (скажем, при избрании различного уровня управленцев или при референдумах).

При аморфности верховной власти в демократиях, в которых она теоретически приписывается совокупности населения страны, политическое представительство выполняет роль формирования той «общей воли», от которой государственная демократическая власть отталкивается в легитимации своих властных действий. Без партийного политического представительства демократия практически и не способна оправдать свою власть. По сути, верховная власть в демократии реконструируется всякий раз, когда приходит время перевыборов. Избираемые президент и депутаты создают ту временную неограниченную верховную власть, которой пользуются от выборов до выборов по своему усмот­рению, а точнее — исходя из интересов тех сил, которые дали им финансовые и политические возможности для обработки «общественного мнения» в нужную для них сторону.

В руках избирателей, декларируемых как «суверенный», «самодержавный» народ, есть лишь весьма ограниченное право корректировать состав верховной власти в момент выборов, но не сама эта власть, так как все остальное время власть эта находится всецело в руках делегированных представителей — президента и депутатов­политиканов. Избиратели, конечно, играют определенную роль в формировании ее состава как подающие свои голоса за те или иные политические силы, но сама власть находится не в руках народа-избирателя, а в сочетанном институте президентства и партийных политиканов. Фактически такая система власти может быть описана как республиканская форма конституционной монархии, в которой власть временно избираемого президента­монарха ограничена так же временно избираемыми в депутаты партийными политиканами. Получается сложносочетанная верховная власть, которая в момент выборов как инициатива формирования власти отдана населению-выборщикам (находящемуся под жесточайшим разнопартийным информационным прессингом), а в период между выборами неровно поделена между президентом и депутатами.

При таком положении вещей естественно, что политические интересы партий, желающих участвовать в верховном управлении страной, никак не могут быть заменены представительством социально­профессиональных интересов, поскольку не получится сформировать долгосрочной «общей воли» в таком представительстве. Люди, первенствующие в своих профессиях, никогда не станут бросать их на несколько лет ради заседания в представительных учреждениях.

Либеральная идея о том, что государство есть договорный союз множества отдельных индивидуумов, не соответствует действительности. Государственный союз не нужен атомизированным, а значит, слабо социализированным личностям. Государственный интерес может возникать только у людей, уже объединившихся в другие, более мелкие социальные группы, у которых вследствие этого возникли определенные интересы, требующие третейского согласования и охранения от посягательств. Появление этих социальных интересов и их взаимной борьбы в свою очередь рождает отношения власти и подчинения, а здесь уже необходимым становится властный примирительный и объединяющий принцип государственности.

Здесь идея государственного союза предстает уже как нечто общечеловечески ценное.

Как образно писал святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский, о государстве, это есть «некоторый участок во всеобщем владычестве Вседержителя, отдельный по наружности, но невидимой властью сопряженный с единством всецелого»[2].

С точки зрения Церкви «государство не есть непосредственное создание Божие, в том смысле, в каком является, например, дело человеческого спасения, но оно и не произвольное, самим человеком изобретенное учреждение, а по Божией воле среди людей возникающее установление, наделенное от Бога высшею земною властью. Но хотя государство по своей внутренней природе есть установление божественное, однако осуществление этогоБожия установленияпереходит в руки грешных людей; поэтому-то личные органы власти и именуются в Св. Писаниичеловеческим начальством” (1 Петр. 2, 13[3].

В монархическом государстве, таком, каким была Российская империя, социальная система общества была глубоко вписана в организм самого государства. Для верховной власти не нужно было политизировать общество для того, чтобы каждые несколько лет формировать властные государственные институты. В империи общество, сложенное из профессиональных социальных групп (сословия), участвовало в жизни государства не своими политическими амбициями, а профессиональными знаниями, обязанностями. Это представительство общества в управлении страной было не партийно-политическим, а профессионально­корпоративным.

Для того чтобы это понять, необходимо разобраться в том, что же такое социальный слой или профессионально­корпоративная социальная группа.

Прежде всего, это слой общества, в котором объединение (зачастую не имеющее формально существующей организации) людей происходит в силу занятия ими одной и той же профессиональной деятельностью. Такой слой может быть признаваем или не признаваем государством как важная составляющая часть общества, и, исходя из этого, оно по-разному строило свою социальную политику. При отрицании такой социально­профессиональной структуры государство идет по пути «гражданского общества», суть которого в формировании «общей воли» атомизированных избирателей, властно интерпретируемой политическими партиями и главами республик. Если же государство хочет уйти от разжигания политических страстей в обществе, то обращается не к поддержанию партийно-политикан­ских интересов, а к интересам профессионально-корпоративным. Российское имперское государство признавало социальное расслоение общества и учитывало в своем управлении профессионально­социальные интересы. Уйдя от партийно-политикан­ской структуры выражения общественных интересов, государство должно стать более устойчивым и социально ориентированным в силу еще и того факта, что профессионально­корпоративным группам могут быть приданы функции несения определенных государственных профессиональных обязанностей во имя общего блага, что в свою очередь порождает и права корпоративные в государстве. Каждый член профессиональной корпорации является гражданином своего Отечества, но выполняет свои обязанности по отношению к государству через свою профессиональную принадлежность.

Государство как институт не может общаться напрямую с отдельными личностями (в силу их многочисленности), а только, как правило (с исключениями, конечно), с социально­профессиональными группами, союзами, которые признаны государством и призваны им к определенной деятельности, сопряженной с конкретными обязанностями и правами. Среди русских консервативных мыслителей теме корпоративно-профессионального представительства более всего места в своем творчестве посвятил Л.А. Тихомиров (1852–1923). Еще в начале XX столетия ему виделась весьма сложная система организации русского общества в стремительно развивавшейся экономически России. Постулируя необходимость модернизации социального строя империи, Л.А. Тихомиров считал, что разные профессиональные специализированные прослойки разнородного состава («рабочие, администрация, техники, хозяева») должны быть объединены каждый в свою корпорацию, одновременно не переставая состоять в общей для всего профессионального дела сословно-социальной организации. Например, в угледобывающей области должен быть общий угледобывающий профессионально­сословный союз, который в свою очередь состоял бы из союза владельцев угольных шахт, союза угольных рабочих­шахтеров, союза инженеров­шахтеров и союза административных служащих шахт. При этом «социальная организация во всех ясно обозначившихся классах должна быть государственно обязательною»[4], — утверждал Л.А. Тихомиров, для того чтобы не было борьбы между состоящими и не состоящими в таковых профессиональных союзах и каждый мог иметь защиту своего профессионально­социального положения.

«Естественно, при этом, — писал Л.А. Тихомиров, — является много частных вопросов: какие именно слои должно признать уже подлежащими сословному или корпоративному объединению, сколько времени нужно пробыть работником данной профессии, чтобы стать членом ее сословия, в какой мере сохраняются имущественные и иные права члена прежней корпорации при переходе в новую и т.д. Определение всего этого составляет задачу социального законодательства, меняющегося по мере изменения обстоятельств»[5].

К сожалению, идеи Л.А. Тихомирова по социальной модернизации империи оказались невостребованными в начале XX столетия. «Никто не хотел, — как писал его биограф В.А. Маевский, — серьезно вдуматься в трезвый голос предостережения, тем более что и пророк-то был выходец из революционного Назарета»[6].

Революция 1917 года повела Россию по путям социальной, а затем и либеральной демократии, равно отрицающих профессионально­корпоративное расслоение общества.

Однако, несмотря на идеологическую ее демонизацию социалистической и либеральной мыслью (в стиле «ну не восстанавливать же нам старые сословия!»), профессионально­корпоративное расслоение остается наиболее реальным и естественным социальным делением. В исторической действительности сословия всегда были профессиональными социальными группами, которым государство поручало отправление определенных обязанностей, при исполнении которых давала соответствующие права в обществе, часто наследуемые. Сословным же строем был такой, в котором государство строилось на специализированных профессиональных слоях общества, а не на атомизированных личностях, как это провозглашается в доктрине «гражданского общества».

По сути, отдельные личности и не играют сколько­нибудь значительной роли в «общегражданском строе». Значимость всеобщих и равных выборов явно преувеличена. При ошеломляющем давлении партийной пропаганды и политтехнологий, которые и формируют общественное мнение, свободного выбора не осуществляется. Партийная пропаганда подавляет саму свободу в выборе и тем самым узурпирует волеизъявление граждан в своих узкопартийных интересах.

Практическое отсутствие влияния граждан в либеральном государстве, как и тема несвободы в обществе, построенном на принципе политической свободы, как­то отсутствует в длинном перечне допущенных вопросов к обсуждению. Народ как верховная власть в демократиях принимается на веру, словно непререкаемый и не подлежащий сомнению догмат. Обычно обсуждение такой темы заканчивается, не начавшись, при указании на то, что партийно-политическое представительство торжествует во всех странах Запада. А для наших либералов если что существует на Западе, то и универсально-положительно и требует обязательного внедрения во всех других обществах. Дифференцированный и нелинейный подход в построении исторической действительности непонятен для западнического сознания.

Если же посмотреть на участие народа в управлении государством как на проблему, то возникают вполне естественные вопросы. А почему, собственно, представительство должно быть политическим, а не гражданским, профессиональным? Разве для государства интересней, важней узнать политические пристрастия своих граждан, чем их социальные, гражданские нужды как представителей корпоративных социальных групп? Разве желание государств иметь в современном партийном представительстве две­три большие партии не есть свидетельство того, что государству легче иметь дело со структурированным в большие общности общественным представительством? Что важнее для жизни государства — иметь политические партии или профессиональные союзы?

Взгляд классического либерализма на сословное или профессионально­корпоративное деление общества неизменен уже очень долгое время. Еще Б.Н. Чичерин (1828–1904) писал, что «сословия не могут быть признаны политическим разделением народа и не должны служить основанием политического представительства»[7].

Политическое представительство действительно труднозаменимо в той системе конституционализма XIX столетия, в рамках которого оно и было разработано. Признание за верховной властью государства ее сложносоставности (монарха и парламента) конечно же требует особого, внимательного отстаивания именно политических прав властных сторон. Именно эта конституционная переходная форма монархии к республике и зациклила идею народного представительства на сугубо партийно-политической системе. Кстати, то же самое относится и к постоянности деятельности этого представительства, опять же из-за опасения, что эту часть верховной власти (в конституционной монархии) или законодательную ветвь власти (при демократической республике) ущемят политически.

В демократических республиках политическому представительству то-же сложно найти альтернативу в силу того, что оно играет важнейшую роль в формировании той «общей воли», которая и придает республиканскую легитимность действиям власти.

Но это теоретические трудности для демократического принципа, а не для института государства как такового. Мы не обязаны переоценивать реалистичность демократического понимания верховной власти в государстве и не верим в то, что она (верховная власть) может фактически находиться в руках совокупного множества населения страны. Хотя бы в силу того, что партийное представительство не является голосом народа и «избранники народа» не тождественны самому народу, а значит, та «общая воля» нации, на которой строит свое здание демократический принцип, не более реалистична, чем большинство других идеологических мифов нового времени.

Идеологический псевдомистицизм демократических теорий еще в начале XX столетия ярко описал русский политический мыслитель и государст­венный деятель П.Х. Шванебах (1848–1908) в своей книге «О народном представительстве». «Поразительно то, — писал он, — что поклонники народного суверенитета грешат именно тем, что они попрекают приверженцев монархии, — политической мистикой. Сторонникам левых политических учений особенно ненавистны терминыПомазанник БожийиГосударь Божьей милостью”, так же как связь религиозных верований с чувством монархической верности, что ими приводится в доказательство господства теократических, в деле государственного управления, начал. О каком, однако, поверхностном непонимании монархического строя свидетельствует такое отношение к делу! Не Божьим чудом создались европейские монархии, а изволением Промысла, одинаково руководящего судьбами и народов, и царей, и горе монарху, который в царственном своем служении стал бы искать откровений свыше, а не прислушивался бы к голосу совести, проверяемому опытом истории и советом людей, отмеченных как народным уважением, так и царским доверием... Но спрашивается, где же мистика в том сознательном благоговении пред неисповедимыми промыслами Проведения, призвавшего этот именно род из числа многих к верховному главенству в государстве и давшего народу в лице государя живой символ родины, ее нераздельности, ее могущества, ее чести и ее славы? Не стократ ли больше мистицизма в том культе народовластия, который избирательную процедуру почитает чудодейственным миропомазанием всеведения и всевластия и полусотню почтенных, подчас и малопочтенных обывателей, заполучивших счастливые номера в выборной лотерее, признает полновластными и выше всяких упреков стоящими вершителями судеб государства?»[8]

Об этом не принято задумываться, но в действительности демократические выборы творят какую-то мистическую «общую волю», которой почему-то необходимо подчиняться как силе верховной, способной вершить судьбы страны. Если поставить рядом личную волю персонифицированного представителя наследственной монархии и демократическую «общую волю», то неужели эти воли одинаково исторически реальны?

В действительности само избрание, то есть выявление этой «общей воли», окружено каким­то магическим потусторонним флером, духом превращения обывателя в законодателя, партийца — в государственного деятеля. Декларируемая общегражданская (вне­сословная, внепрофессиональная) суть демократического строя на практике приводит лишь к игнорированию социального расслоения, которое не только не исчезает, но и с усложнением социальной жизни, напротив, разнообразится. Все это делается ради декларируемого равенства.

Но где то вожделенное социальное равенство, которое декларируется как часть демократического символа веры? Разве не во имя его была разрушена старая монархическая и христианская Европа и православная Российская империя? Ведь и современные демократические общества, так же как и старые традиционные, не знают равенства как последовательно проведенного в жизнь принципа. Его нет даже перед законом, который при определенном денежном и адвокатском приложении вполне обходим для богатых граждан демократических режимов. Реальное, а не теоретически воображаемое общество продолжает расслаиваться и по профессиональной деятельности, и по достатку, и по культуре, и по образованию, и по множеству других показателей. Либеральное же государство отказывается считать социальное рас­слоение основным составляющим общества, не вступает с профессиональными группами в прямые отношения, а признает лишь политические партии. Причем, отделив политическую составляющую при общегражданском принципе от социальной и признавая за выразителей интересов гражданского общества-нации только политические партии, государство неминуемо становится в положение, когда партии постоянно борются за обладание властью в нем. То есть государственное строительство становится не общим делом всего общества (каков, собственно, смысл слова «рес­публика»), а ареной политических амбиций политико-экономических элит.

Проблема «гражданского общества» состоит в том, что оно представляет не реально существующие органические общности (нации, религиозные организации, социальные группы), а лишь партийные политические пристрастия. Чтобы сравнить, что важнее для страны — партии или социальные группы, попробуем представить себе последствия полного уничтожения одного из партийных направлений или одной из социальных групп. Скажем, если общество вдруг по каким­то причинам потеряет все разновидности партийной либеральной демократии, то практически с полной уверенностью можно сказать, что ни к каким катастрофическим или даже просто серьезным кризисным последствиям это не приведет. Представить же себе последствия полного уничтожения, скажем, крестьянской социально­профессиональной группы просто страшно, так как общество, государство будут поставлены в ситуацию невозможности дальнейшего существования.

Партийное представительство незаменимо в либеральном обществе в силу необходимости для него формировать через партии именно политическую «общую волю», без которой властная деятельность и отстраивание ветвей власти при демократии и невозможно, и нелегитимно. Нация порабощается партийными профессиональными политиканами, переставая быть самостоятельной творческой силой, и призывается к делу управления только на момент выборов для опускания избирательного листка в урну. Между нацией и государством выстраивается особое непроницаемое партийное средостение, которое еще хуже для развития общества, чем бюрократическое.

Государство, не выражая общего интереса нации, становится, таким образом, ее поработителем. При общегражданском строе личность теряет свою социальную значимость, поскольку для государства она есть всего лишь избирательная единица, а не полноправный представитель сословного слоя, могущего выражать ее интересы. Государство, построенное не на социальной основе, приобретает черты тоталитарности по отношению к действующей личности, не считается с ее самостоятельной творческой деятельностью и не признает за ней никакой реально существующей социальной группы, необходимой самому государству для эффективного функционирования.

Свобода труда в современное время во многом пошатнула наследственность занятия одним и тем же делом. Но отменяет ли свобода выбора труда социальное разделение по социально­профессиональным группам? Можно ли на этом разделении строить социальный строй самого государства? Это требует доказательства.

Либералы утверждают, что «разделение народонаселения по занятиям существует, но при свободе труда занятие остается частным делом, которое не дает людям ни корпоративной связи, ни политических прав»[9].

Так ли это на самом деле? Или это просто удобно демократическому государству, которое хочет иметь перед собой атомизированного гражданина, «избирательная воля» которого инфильтрируется партиями, угодными общественному строю?

Утверждают, что профессионально-корпоративное представительство не имеет общего интереса и видит только свой узкогрупповой интерес, что далеко от понимания общенациональных, государственных задач. Но ведь то же самое, только в более резкой форме можно сказать и о партийном представительстве. Партийные интересы, как правило, не только различны, но и противоположны до крайности. Партия всегда есть частное дело, а партийное представительство — представительство также частных интересов, только выраженных в политических требованиях. Партийное начало — вещь в себе, зачастую оно настолько антагонистичное обществу в целом, что способно целенаправленно и осознанно стремиться к уничтожению самого государства. Поэтому если вместо развития со стороны государства социального партнерства, социальной солидарности пустить на самотек отношения между социальными группами, то, конечно, они замкнутся на отстаивании узкокорпоративных интересов. Но государство, не проникнутое либеральными или даже либертарианскими идеями, способно быть главным действующим лицом в социальной политике и тем самым дать свое место каждому профессионально­корпоративному интересу, налагая на корпорации государственные обязанности и предоставляя за их выполнение государственные права.

Может ли профессионально­корпоративный интерес стремиться к уничтожению общества, в котором он только и может реализовывать свой частный интерес? По­видимому, интересы социально­профессиональные не могут в силу своей природы (не способной оторваться от целого общества) осознанно желать уничтожения самого общества. Таким образом, если рассуждать о том, что опаснее — партийные или профессиональные интересы, то можно сказать, что вторые менее склонны воспламеняться отвле­ченно­теоретическими идеями, способными радикально уничтожить само общество.

Партии, как политические группы граждан, создаются для захвата политической власти в государстве. Может ли у социально­профессиональных групп быть такое же стремление? Наверное, оно возможно в таких сферах, например, как банковское сообщество, которое может получить ориентацию на глобалистские процессы и повредить национальному государству. Но это исключение, а не правило, и другие социальные группы в отстаивании своих интересов все же перевесят в своем влиянии влияние одной­единственной группы. Тем более что представительство социально­профессиональных групп есть определенная обязанность, служба, на которую государством призваны эти общественные силы. И они отвечают перед государством своей службой и могут понести определенные поражения в своих правах в случае невыполнения своих обязанностей.

Действительно, частный и государственно­общественный интересы во многом противоположны. Но в русской психологии они часто были едины в силу специфичности русской истории, требовавшей постоянной защиты общества, почти всегда уводившей частный интерес на второй план и даже соединявшей его с государственным, как более правильно было бы сказать. Такое соединение способствовало выработке особого построения самого общества, практически постоянно отстаивавшего государственные, общественные интересы, подавляя личные.

Строение социальное всегда основано на одновременном действии сил, объединяющих и разъединяющих, на борьбе социальных слоев за свои интересы и одновременной солидарности во имя достижения общих для всех интересов. И только блюдя общий интерес, кооперируя все социальные группы, государство способно сглаживать антагонизмы в обществе.

Задача государства состоит вовсе не в представлении интересов экономически сильных или, напротив, интересов численного большинства в обществе. Социальный мир государства столь многообразен, что необходимо учитывать «сотни разных оттенков меньшинства и большинства». Органом же, объединяющим все эти социальные силы, может быть только верховная власть в государстве, которая заботится не о количественных составляющих этих групп, а только об их государственной важности, необходимости для общества, видя перед собой главнейшую цель государственного общежития — общенациональное процветание.

Общенациональное процветание напрямую зависит также и от принципа господствующего положения державного русского народа в русском государстве. Русское национальное большинство не может сегодня конвертировать свое количественное превосходство во властные преимущества в силу того, что в России господствует идея о вненациональной «общегражданской» равноудаленности государства от всех наций, исповедуя тем самым странно препарированный принцип социалистического интернационализма.

Но Российская Федерация, коль скоро она декларирует правовое преемство с исторической Россией, должна законодательно закрепить и свое особое преемственное отношение с русской нацией, вклад которой в строительство этого государства не идет ни в какое сравнение со всеми совокупными вложениями других населяющих Россию народов. Русские практически незаменимы в нашем государстве как нация, на жертвах, усилиях и работе которой второе тысячелетие держится Россия, и в силу этого положения в нашем обществе русской нации должен быть законодательно и фактически определен особый державный статус. Статус, который бы предполагал особое, внимательное отношение государства к развитию и охранению гегемонии русского народа как главной силы в нашем обществе.

Необходимо не только охранить интересы русского народа, но и предоставить право свободно реализовать их как внутри, так и вовне нашего государства. Россия должна развиваться и организовываться по-русски, тогда и творческие силы русского народа будут органично развиваться, не находясь в постоянной сдавленности и ущемленности, как это происходит сегодня. Развитие сил русской нации нужно самому государству в силу того, что никто, кроме русских, не в состоянии полноценно соответствовать масштабу задач российского государства.

Попытки равноценно опираться на все нации, населяющие Россию, в XX столетии уже привели к вызреванию всевозможных этнических и идеологических сепаратизмов, что и повлекло развал Большой России. Недавняя история Российской Федерации наглядно подтвердила устойчивую склонность некоторых национальностей к антироссийской деятельности, или, говоря другими словами, современная нам жизнь показала неравноценность гражданских доб­родетелей у разных наций с точки зрения верности России. В связи с этим необходим пересмотр отношения государства к объему дарования политических прав разным национальностям.

В принципе политические права должны быть равны и одинаковы, но для практики, по которой осуществление этих политических прав должно сообразовываться с подготовленностью человека к выполнению обязанностей, возлагаемых на него, такое положение вещей далеко не всегда оправданно. Необходима разработка системы цензов — временных, нравственных, мировоззренческих и т.д., чтобы политическими правами могли пользоваться в идеале лишь достойные и законопослушные граждане.

Такого рода радикальные перемены возможны только при сильной персонифицированной власти, которая должна опираться на нуждающиеся в государственном порядке социальные слои русской нации. Причем опора должна быть сугубо на те прочные социальные элементы, которым нужна русская государственность для их спокойного труда и внутренней жизни. Власть верховная должна иметь возможность действовать во имя государственного блага в случае надобности и не обращая внимания на писаный закон, если он не способен доставить необходимый для государства положительный результат. В силу этого единоличная власть представляется наиболее способной и эффективной в деле традиционалистской модернизации Российской Федерации в православную империю будущего.



[1] Современную нам приватизацию даже трудно считать модернизацией в силу ее сугубо перераспределительного характера.

[2] Назаревский В.В. Государственное учение Филарета, митрополита Московского. М.: Изд-во МГУ, 1883.

[3] Стеллецкий Н.С., прот., проф. Опыт Нравственного православного Богословия в апологетическом освещении. Ч. 3: Общественная нравственность. Харьков: Унив. тип., 1917. С. 276–277.

[4] Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М.: Унив. тип. на Страстном бульваре, 1905. С. 527.

[5] Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб.: Российский Имперский Союз­Орден, 1992. С. 530.

[6] Маевский В.А. Революционер-монар­хист: Памяти Льва Тихомирова. Новый Сад: Рус. тип. Филонова, 1934. С. 61.

[7] Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М.: Тип. Товарищества И.Д. Сытина, 1899. С. 160.

[8] Шванебах П.Х. О народном представительстве. Киев: Издание «Киевлянина», 1909. С. 29–30.

[9] Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М.: Тип. Товарищества И.Д. Сытина, 1899. С. 164.

 







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0