Форпост

Андрей Алексеевич Молчанов родился в 1953 году в Москве. Окончил МЭИ и Литературный институт имени А.М. Горького. Ученик В.П. Катаева.
В 70-х входил в труппу театра на Таганке, но профессиональным актером не стал, отдав предпочтение литературе. Работал в кино в содружестве с Борисом Васильевым, Георгием Вайнером, Алоизом Бренчем и Александром Серым. По дебютному произведению Андрея Молчанова «Новый год в октябре» снята картина «Человек из черной “Волги”».
Автор многих романов и повестей, написанных в остросюжетном жанре.
Награжден правительственными и ведомственными наградами.
Член Союза писателей СССР и России.

Серегин

К своим сорока с лишним годам Олег Серегин подвел итог прожитого и сделал вывод: время, отпущенное ему до сегодняшней поры Богом, истрачено в бесконечной цепи авантюр, в удовлетворении плотских прихотей и всецело посвящено гордыне эгоизма. Итог, естественно, выходил плачевным: никаких полезных для сего мира поступков и достижений он не совершил, оказавшись в одинокой пустоте нынешней жизни. Единст­венное, что могло бы утешить при этаком приговоре себе, — мысль о миллионах подобных, ничуть своим положением не мучающихся, а продолжающих браво и бездумно околачиваться в дарованном им бытие. Однако у Серегина хватало ума, чтобы постичь истину: грешим мы скопом, а отвечаем исключительно за себя, и вовлечение в общую глупость не оправдание глупости собственной.

Ступор безотрадных умозаключений разрушил бряк упавшего из неловко раскрытой пачки патрона. Патрон покатился к краю прилавка, рука покупателя заполошно метнулась к нему, но тот проскочил под накрывающей его ладонью, упав на пол.

Олег невозмутимо смотрел на клиента, суетливо поднимавшего с пола приобретенный товарец.

Тучный, лет пятидесяти толстяк, неуклюжий, с одышкой, впервые, видимо, покупающий себе оружие. Хотя какое там оружие... Четырехзарядное уродливое нечто, отлитое из пластика, помесь ракетницы и нелепого пистолета. Этот гибрид именовался «Осой». Название соответствовало результату поражения цели: неприятному для нее, но не смертельному.

— Так это самая мощная травматика? — с надеждой вопросил толстяк.

— Знатоки утверждают... — проронил Олег, ставя на лиловой лицензии обладателя «Осы» печать магазина.

— Но, говорят, ее пуля абсолютно бессильна против зимней одежды, — делился сомнениями покупатель. — В таком случае какой же смысл...

— Прежде чем пробивать в кассу чек, вы должны были сами ответить себе на этот вопрос, — произнес Олег с вымученным добродушием.

— Но... что бы порекомендовали вы? — напирал клиент.

— Из имеющихся на российском рынке стволов — «ТТ» выпуска тридцатых годов прошлого незабвенного века, — последовал вдумчивый ответ.

— Как?! Это же незаконно...

— Убьете кого-нибудь в голову из «Осы» — срок тот же, — сказал Олег. — В любом случае после выстрела лучше место применения оружия покинуть. Лицензия лицензией, статья статьей.

Лицо толстяка омрачило тяжкое размышление. Механическим жестом укладывая в пакет орудие и коробки с патронами, он изрек:

— Наверное, вы правы... — Развернулся и, кряхтя досадливо, двинулся к выходу.

Олег же невольно усмехнулся. Для чего этому типу подобного рода стрелялка? Впрочем, несть числа подобным обывателям, ежедневно приходящим сюда за так называемым оружием самозащиты. Вот же придумали этакий суррогат, оружейные полуфабрикаты, выплевывающие резиновые шарики, способные разве что разозлить агрессора либо — при выстреле в голову — и в самом деле убить. Но если убьешь — тюрьма, а если разозлишь, то — смотря кого, а то и самому башку снесут... Оружие полумер. А полумеры никогда к успеху не приводят. Уж лучше бы разрешили власти приобретение боевого оружия, тогда и ответственности у его владельцев куда как прибавилось, либо запретили бы все стволы вовсе, вкупе с запредельными карательными санкциями за их хранение, и сошли бы на нет сотни соприкосновений бойков и капсюлей по всей стране ...

Только не ему, Олегу Серегину, дана власть управиться с этим вопросом, ведь кто он — всего-то рядовой продавец в рядовом оружейном магазине Москвы с зарплатой полмиллиметра толщиной... Но и у покупателей, и у коллег по работе наверняка прибавилось бы любопытства к его личности, узнай они, какое оружие и при каких обстоятельствах с ним соприкасалось...

Он знал об оружии все. Или почти все. Этому немало поспособствовала прошлая должность, когда во время первой войны в Ираке его, лучшего снайпера бригады, назначили начальником склада вооружения морских пехотинцев США. Какое только огнедышащее железо не прошло в то время через его руки... Руки американского сержанта, с этим оружием также не раз побывавшего в переплетах.

— Простите, а что вы мне можете порекомендовать?

Милое личико женщины чуть за тридцать, блондиночка, серые ласковые глазки, обведенные старательно, припухлость манящих губ... Стильное, с зауженной талией пальто, подчеркивающее стройную фигуру, и свитер, обливающий налитую, несмотря на некоторую худобу тела, грудь...

Этой стоит заняться.

— Вам нужен пистолет?

— Видимо...

— Простите, для применения в каких обстоятельствах?

— Я поздно возвращаюсь с работы домой, у нас довольно неблагополучный район...

И эта дура думает, что ее спасет какая-то погремушка с резиновой дробью...

— Как вас зовут?

— Настя... — Она улыбнулась, ее лицо озарилось, и он увидел, что она действительно очень привлекательная женщина.

— Меня — Олег. Извините, Настя, а вас что, некому встретить в поздний час?

В глазах ее мелькнула поначалу растерянность, затем, после секундного изучения его лица, — лукавство, а после — кокетливый сарказм.

— Представьте себе...

Он наклонился к ней ближе:

— Вам нужен элегантный вальтер, но сейчас их нет, однако, если вы оставите свой телефон, я подберу вам замечательную игрушку... Она очень подойдет к вашей изящной сумочке.

— Что подразумевает дополнительная услуга? — снисходительно усмехнулась она.

— То, что она превзойдет ваши ожидания...

— А... где гарантии?

Этот разговор начинал ему нравиться.

— Уверенность в гарантиях происходит от взаимных симпатий, — сказал он. — По-моему, сейчас они начинают возникать, и нам следует их укрепить. Я заканчиваю пребывание в лавке через пятнадцать минут. Напротив — приличный ресторан. Если дождетесь меня там, то получите необходимые консультации относительно любого вида калибров... И закажите себе то, что понравится, не стесняйтесь...

— Оч-чень неожиданно, но приятно...

Шорох пол модного пальто, золотая головка за плоскостью мутной, осыпанной моросью стеклянной двери, неоновая вывеска ресторана через дорогу...

Ужин, такси... Стоило ли? Проститутка выйдет дешевле. Или это подставная девочка? Инициатива вроде с его стороны, но ведь ТАМ такие умельцы устраивать всякого рода свидания и контакты... Нет, вряд ли. Поросли быльем прошлые горячие тропки... Хотя — почему бы не проверить, держит ли он язык за зубами? Ведь так иной раз жаждется открыть перед знакомыми дамами и адамами свое блистательное авантюрное прошлое, нисколько не схожее с серой жизнью продавца-консультанта оружейного магазина, обитателя бетонной ячейки-квартиры в белесом девятиэтажном ящике с окнами видом на такой же ящик-близнец и разделительную полосу между ними, именуемую газоном.

Она сидела за столиком у окна, всматривалась в мокрые, блеклые сумерки, шипели шины на нефтяной асфальтовой глади, рассекая стылую жижу, краснели фонари стоп-сигналов, замерших у скворечника светофора.

— Опоздали на пять минут, — заявила капризно.

— Они пойдут в зачет долговременности наших отношений, — нашелся он.

— Вы считаете, таковые возможны? — Ее глаза расширились в притворном изумлении.

— Уверяю вас! — На языке так и вертелось правдивое: что, дескать, он и в самом деле готов к отношениям серьезным и непродолжительным, но от искренней формулировки надлежало воздержаться, ибо ложь для женщин куда милее всех истин. Да и только ли для женщин?..

...Уже засыпая, подумал, что найти доступную бабу не проблема. Проблема — что-то при этом почувствовать. Это возрастное или издержки рациональной цивилизации, где секс — всего лишь форма товарного обмена? А может, способ общения? В любом случае поиск родственной души сопряжен с беспорядочной половой жизнью...

Спали они до семи часов утра.

Очнулся Серегин с тяжелой головой: она много курила, а он терпеть не мог табачного дыма, но ограничить ее постеснялся.

Все было как обычно: мятая постель, мокрые следы босых ног на полу в ванной, остатки зубной пасты в раковине, кофейная сиротливая жижа на дне замусоленных чашек...

До метро добирались пешком.

— Ты обещал лично проверить вальтер, — напомнила она, целуя его в щеку и выходя из двери на пересадочной станции.

— Еще как проверю! — пообещал он, глядя на разрезы морщинок, обогнувшие ее губы. Вчера он их и не заметил.

Вымученно улыбнулся на прощание, а в голове настырно стучало: скорее бы отработать магазинную каторгу и — домой! Поглазеть на чушь синюю с голубого экрана и — спать! Одному, одному...

Не оружейная лавка, а сайт знакомств! Ими, этими сайтами, пользоваться ему было категорически запрещено, как и всеми социальными системами Интернета. Но сетью для одиноких дам был магазин, в котором он работал. И в эту сеть то и дело залетала какая-нибудь симпатичная рыбешка... Однако с рестораном — хватит: гусар серьезно поиздержался.

 

Кирьян Кизьяков. ХХ век. Сороковые годы

 

Отец вернулся с фронта весной сорок третьего года, демобилизованный по ранению. Был ранний светлый вечер, розовые тени выстилали отроги таежных сопок, мычали коровы, бредущие с пастбища под ленивые матюги пастуха в домашние сараи. и вдруг хлопнула калитка; выглянувшая в оконце мать потерянно прищурилась, затем всплеснула руками и стремглав выскочила из избы. А после донесся ее радостно обморочный вскрик.

И вошел в горницу человек с костылем, отбросил костыль, сделал неуклюжий, с выворотом ступни, шаг вперед, взял его, Кирьяна, на руки, прижал к себе. И запомнились ему, пятилетнему, металлические, со звездами, пуговицы на его гимнастерке, густые светлые усы, упруго и нежно ткнувшиеся в щеку, и потертая пилотка с рыжей подпалиной. Человек шел к дому через перелесок из молодого ельника, и пахло от него хвоей и солнцем, но исподволь шли от одежды его и другие, тревожные запахи: йода, горького дыма, ваксы... А вот от руки его, твердой, но осторожно ласковой, исходил словно бы дух старого дерева, как от киота, хранившего в своей серебряной глубине венчальную икону покойной бабки.

— Отец, отец воротился! — причитала мать. — Вот же спас нас Бог, оберег от беды!

Потом, уже ночью, он проснулся, увидев в мутном и теплом свете керосиновой лампы мать и отца, сидевших за столом, за поздней трапезой, с лицами усталыми, но счастливыми и спокойными, и отец говорил:

— Ничего, заживет нога, тайга дело подправит, да и с того лета трав небось насушила. обойдется... Главное — корову не отобрали, козы на месте, проживем... С молоком-то не пропадем! Ружье на чердаке? Ну, значит, и лось будет, и кабан, и косуля... А завтра сети переберу, рыбки икряной добудем, май на пороге... Поднимем пацана, один он у нас, все — в нем...

Отец — молчаливый, нелюдимый, жесткий на слово, выносливый и мощный, как матерый секач, — никогда не повышал голос ни на жену, ни на сына, хотя за ребячье озорство хлесткий ремень полагался неотвратимо. Он научил Кирьяна многим таежным премудростям, охоте, рыбалке, ремеслам. Учил счету и азбуке, что заменяло школу — ближайшая находилась в сорока верстах, каждый день не находишься. Мать переживала:

— Неучем останется, хоть бы к кому его в райцентре приткнуть, чтобы за парту сел...

Но отец отвечал:

— Не глупее меня будет... Что сам знаю, ему передам. А к чужому дому не допущу. Все!

Не был отец жаден, в помощи никому не отказывал, и любая хозяйственная мелочь, любой инструмент всегда имелись у него под рукой. А уж как он отбивал косы, выделывал меха и солил рыбу! Как мог зимой по несколько суток обретаться в тайге, ничуть не смущаясь ни мороза, ни зверя! Как знал все травы, почвы и горные породы!

Со своими родителями пришел он сюда издалека, как и мать, считаясь погорельцем, но об истории своего переселения родители говорить не любили, роняли скупые слова о погибшем в огне поселении, и лица их при этом одинаково мрачнели и замыкались. И ничего толком не знал о роде своем Кирьян, полагая, что, когда придет срок, обо всем и поведает ему отец, а покуда пустым вопросам не место.

Деревню составляли два десятка домов, отстроенных более века назад разными переселенцами, хозяйства были крепкими, но война сделала свое дело: более половины мужиков полегли на фронтах, бабы, с трудом тянувшие огороды, скотину и ребятню, перебирались в города, и вскоре половина хат стояли заколоченными, скрываясь в вездесущем бурьяне.

А вот отцу свезло: нашел работу. Открылась неподалеку от деревни зона, понаехало машин и народу: солдат и зэков. Расставились столбы, потянулась вдоль них колючая проволока, выросли бараки, сторожевые вышки и лесозаготовительные склады. Отца, как инвалида войны и героя, взяли завхозом — должность немалая, да и сытная. Дали коня — чтобы ловчее до службы из дома добираться. А конь в хозяйстве крестьянском — царь. И плуг ему товарищ, и борона подруга.

Распахал отец с Кирьяном целый луг у реки, и уже через год вся деревня осталась на зиму с запасами, никто без картошки не бедствовал, а мать не успевала набивать подпол соленьями и маринадами.

Сытная пошла жизнь, безмятежная, хотя спал теперь Кирьян мало — работы по хозяйству было хоть отбавляй, — и ждал он с нетерпением зимы — времени сладкого, сонного, многими развлечениями наполненного. И на охоту в тайгу с отцом можно сходить или просто на лыжах, а то и на рыбалку зимнюю, и со сверстниками деревенскими тайком к загадочной и страшной зоне пробраться, поглазеть, содрогаясь от невольной жути, на иной мир, по неведомым законам живущий: на суровых солдат с автоматами и мрачную, смерзшуюся толпу зэков в ватниках, вероятно убийц и злодеев... И лица у зэков были одинаковые: угрюмые, серые, а глаза как у дохлых ершей: остановившиеся в безжизненном отрешении...

А вечером, лежа на матраце ватном на печи, с черным хрустким сухарем и куском каменного рафинада, можно было читать удивительные книги, которые приносил отец. И две из них были любимыми, чуть ли не наизусть заученными: «Остров сокровищ» и «Робинзон Крузо».

Стонала тайга за окном от мороза, трещали бревна дома, голубели узоры инея на окнах, а он был далеко — в синих морях, на знойных островах с зелеными пальмами, среди благородных эсквайров и ловких пиратов, ничуть не похожих на своих собратьев — злодеев из лагеря, скукоженных и безликих.

Возвращались в деревню уцелевшие на войне мужики — двужильные, тертые, просмоленные дымом фронтовых пожарищ. Они отличались от выдержанного в словах и приверженного к порядку отца: грубые, пьющие, неряшливые, изъясняющиеся матом. Грязные комья этих слов царапали душу Кирьяна, отвергающую их бесстыдную и циничную суть.

В новой жизни отца, как отдаленно он понимал, было много тайн. Вдруг зачастили к ним в дом странные гости. Все явно из города, да из далекого, чужедальнего. Все с подарками, доселе не виданными: отрезы материи, рубахи цветастые для него и отца, ботинки американские, консервы с иностранными этикетками — их он собирал и хранил, любуясь диковинной пестротой букв, рисунков и проникаясь загадочностью тех стран, из которых они чудом переместились сюда, в затерянную деревеньку.

Разные по возрасту и говору, гости были схожи между собой вкрадчивостью манер, нервными вежливыми смешками, значительным немногословием и быстрыми оценивающими взорами. Приходили они поздно, окольно, вечеряли с отцом в баньке, а утром растворялись бесследно, словно привиделись Кирьяну во сне. Но однажды услышал он из-под двери разговор отца и матери, выговаривавшей умоляюще, через слезы:

— Окстись! С кем связался! Они ж такие ж воры, как за проволокой сидят! Они ж не за так им помогают! А ты для них дурень деревенский, принеси-отнеси! А коли побег учинить соберутся да от тебя подмоги попросят?! Всех нас под каторгу подведешь!

— Деньги нужны, мать... — басил виновато отец. — И не на баловство какое, а на сына... Всю жизнь у меня за хребтом не просидит, моргнуть не успеем, а ему уже в большую жизнь уходить...

— А он и двух классов не прошел!

— Помогут мне с бумагами, обещали. Вроде как начальную школу закончил. А там, глядишь, в городе его пристроим.

— Да кто поможет-то в том?! Разбойники твои?!

— А кто ж еще? Министр образования, что ль, документ за красивые глаза выпишет?

— Ой, уморишь ты нас...

— Молчи, тарахтелка... Знаю, что говорю! Ты меня еще за советскую бесовскую власть поагитируй!

— Ой, батюшка, что ж ты несешь-то? Вот же язык неугомонный! Услышит кто — сам за проволоку пойдешь и нас за собой потянешь! Вон глянь газеты, всюду шпионов и измену выискивают, а раньше, вспомни, и вовсе план у уполномоченных был по врагам народа... А не исполнишь плана, самого под гребенку!

— Так они-то враги и есть. А народ мы.

— Ох...

— А за меня не бойся. Я тебя и сынка под опалу не подведу. Знаю, что делаю. И мазурики эти вот у меня где — в кулаке. А начальство все продажное, шкуры, весь их «левак» мне известен, я их крепко под уздцы прихватил.

Так, умом своим маленьким, но пытливым и осторожным, уяснил Кирьян, что происходит он из рода таинственного, природой своей нравственной чуждой тому жизненному укладу, что возобладал в жизни нынешнего людского сообщества, и что законы сообщества этого соблюдать надобно лишь напоказ, дабы выжить, а внутри себя надлежит быть свободным и задуманное вершить тайно, хитро и умело, никому не веря, никого ни о чем не прося и пустыми страхами не терзаясь.

Жизнь казалась ему безбрежным, солнечным счастьем. И опоры ее были святы и неразменны: дом, семья, хозяйство. Но были и иные радости: бесконечные открытия, которые дарила тайга, сроднившаяся с ним, и книги, его друзья, открывавшие перед внутренним взором его иные миры, где жили люди, которых он не встречал на земле.

 

Серегин

 

Эскалатор повлек его вниз, в гранитно-мраморные хоромы метрополитена, заполненные гулом электричек, хлопаньем пневматических дверей, шорохом людского водоворота, но привычную картину этого мертвенно сияющего подземелья внезапно затмила картина иная, выплывшая ненароком из памяти, — волшебного склада пережитого, забвенного и незабвенного бытия, архива одного владельца.

И сейчас перед глазами его лежала тьма в прицеле ночного видения, окрашенная болотной ряской изумрудных проплешин и нитей, и была эта тьма ночной иракской пустыней, должной к утру превратиться в грязно-желтое песчаное море с застывшими барашками дюн с подчерненными краями и изредка вспыхивающими искрами кварцевой пыли. И стояли, как рубки подводных лодок на дрейфе в этом иссохшем море, огромные, иссеченные трещинами валуны, отполированные песчаными ветрами и впитавшие в себя за миллионы пронесшихся над ними лет столько солнца, что истекало оно из их раскаленного нутра через разрывы камня в полуденный зной зримым и ломким прозрачным маревом. Но сейчас в оптике прицела валуны выдавал лишь зеленый неровный абрис их силуэтов, похожий на призрачный мох.

Шел восьмой час его неподвижного пребывания в снайперской «лежке». Уже высох дневной и вечерний пот, коростой стянувший кожу, и ночной холод пустыни сжимал своими лапами дюну, в которую он зарылся, подобно местной хитроумной ящерице, и с утонувшим во мраке миром его связывали только линзы прицела и слепой зрачок винтовки, направленный в сторону далекой грунтовой дороги.

Поначалу в учебном снайперском взводе ему казались мукой и два часа, проведенные в неподвижной засаде на открытой местности. Затем счет пошел на четыре, на восемь, на сутки — одни, другие... и какими же смехотворно скоротечными и праздными казались эти первые учебные часы овладения начальными навыками долготерпения, умения расслаблять и напрягать мышцы, ничем не выдавая маскировку, дышать нужными порциями воздуха и легко подавлять позывы кожного зуда, кашля и чиха!

Это была его вторая армия, американская, а из первой, российской, вспоминалось напутствие старшины, обучавшего их, молодых солдат, поведению в дозоре: «Хочется пукнуть, но пукнуть нельзя: услышат фашисты, погибнут друзья».

Надо бы попробовать перевести это сегодняшним сослуживцам, — повалятся с хохоту. Только рифмы бы подобрать...

Какая все-таки замечательная штука память, эта удивительная машина времени, и как замечательно путешествовать в ней, замерев в бесконечной и нудной «лежке»!

И вот уже давняя зима, падающие на шинели снежинки, декабрьский упрямый морозец, неуверенный окрик ротного:

— Тише, вы, дембели, люди спят!

Наверное, это был счастливейший день его жизни. Он помнил его отчетливо, до минуты.

Их подняли в пять утра, за час до побудки и ора дневального: «Рота, подъем!» Оделись в парадные кители, заранее бережно сложенные на табуретах, умылись ледяной водой из-под латунных кранов в пропахшей табачным смрадом умывалке и вышли на плац, в декабрьское утро, а вернее, в стоявшую еще ночь. И в этой сине-черной темени, затопившей казарменные здания и приземистые хозяйственные пристройки, малиново горели сигнальные огни поджидавшего их кургузого старенького автобуса. Они забрались в его ледяное нутро, исподволь наполнявшееся душным теплом от прогревающегося движка, и, не веря глазам, смотрели, как отдаляется и тонет в лиловой ночной тиши здание сонной казармы. И вот оно исчезло, как тяжкий дурной сон, и потянулась внезапная рассветная полоса, выдавливая непроглядность горизонта, и они зачарованно глядели на эту ширящуюся полосу света, сулившую свободу, отдохновение и — будущее, казавшееся им, дембелям-десантникам, конечно же ослепительно-счастливым, бесконечным и прекрасным. Перед ними расстилался рай. И предвкушение этого рая предстоящей жизни и свободы обрывало дыхание и радостной тревогой холодило нутро.

Затем были вокзал, поезд, а потом он вышел на родной станции метро «Университет», вдохнул морозный, спокойный воздух, пронизанный ленивыми снежинками, и поехал домой, к маме и папе.

Открылась дверь знакомой квартиры, захватило дух от восторга возвращения, и поплыли в глазах милые, родные лица... Кололо небо морозное шампанское, серебряная зачерненная ложка черпала — сколько ты хочешь! — восхитительную гущу салата оливье с крабовым, в оранжевых подпалинах, рассыпчатым мясцом, доставались из духовки загоревшие в ее жаре пирожки...

Ну вот и прощайте два годика рабства, оброка в неволе, в муштре, бесконечных учениях, прыжках с парашютом, в бессонных дежурствах по роте, в казарменной выхолощенности жизни... Впрочем, стоит ли жалеть о такой закалке? Большой вопрос! И может, прав был ротный, когда говорил, что эта закалка многим жизнь продлит. Да и со службой ему, Серегину, повезло, в полку он считался неким уникумом. Стрелком номер один. Еще в учебной роте, на первой неделе службы, при начальных упражнениях по стрельбе из автомата без пауз выбил три «десятки» тремя же патронами, чем изумил взводного и комбата. Командиры потребовали повторения стрельбы, выдав ему уже пять патронов. И вновь тот же результат, хотя автомат в руках он держал впервые. Школа стрельбы из «мелкашки», впрочем, за его плечами была: он занимался биатлоном, но вскоре, несмотря на достижения, забросил это увлечение, к тому же не испытывая никакой тяги к оружию. Однако талант стрелка в нем был заложен природой, и порой, стреляя вслепую, он словно органически ощущал единство пули и цели, безошибочно направляя ствол даже на едва угадываемую вдалеке мишень.

— Эй, снайпер, где болтаешься? Тебя к командиру полка, шевели поршнями! — Дежурный по роте, рыжеволосый прыщавый верзила, оправил ремень с пристегнутым к нему штык-ножом, усмехнулся глумливо. — Начальство из дивизии прибыло, бухают в столовке, про тебя базарят... Полкан наш клянется, что ты в рубль железный из «калаша» с трехсот метров попадание устроишь, а комдив на спор свои золотые «котлы» на сук повесить готов... Лично слышал, падлой буду. В общем, везуха у тебя: попадешь в часики, от комдива кнут, не попадешь — от полкана розги...

Как в тумане, окруженный толпой подвыпивших, возбужденных офицеров, он дошел до стрельбища, располагавшегося рядом с казармой, получил зеленый остроконечный патрон, утопил его в обойму и передернул куцый крючок затвора.

Он видел только черточку золотистого блеска от корпуса этих часов, подвешенных на покачивающейся от ветерка ветке, а циферблат, тяжесть механизма, торопящего свои шестеренки надлежащим им ходом, достраивал в воображении, привязывая подрагивающую на нити вещицу к колу прицела, ловя верхним его краем неразличимую сердцевину цели, уводя его вправо, наперекор коварному ветерку, должному хоть и на чуть, но отклонить пулю... Но вот вертикаль прицела словно вросла в пространство, закаменели кисти и локти, вот блик позолоты часов утвердился в разрезе прицельной планки, и теперь — не прозевать мгновение выбора, наполняющее все твое существо пониманием его безошибочности...

Цевье в облезлом лаке покоилось в его ладони, локоть был крепко прижат к боку, запястье застыло, а тем временем какой-то потаенный участок его мозга решал комплексную задачу определения цели, оценки ее качаний и прицеливания, что было даром свыше, подобно дару художника или поэта. Все его тело оцепенело. За исключением указательного пальца, который двинулся по твердой прямой, без смещения, плавно отходя назад, не нарушая положения автомата в руках. В воздух вылетел латунный пузырек стреляной гильзы, выброшенный стремительным затвором.

И пускай пуля еще воет в полете, а приклад не вдавился в плечо, он уже знал: попал! Выиграл!

Нет, промазал... Не торкнулось под сердце органическое ощущение столкновения кусочка свинца с препятствием, в вату, в никуда канул он...

Но золотая черточка внезапно скользнула вниз, пропадая, утрачиваясь, уходя из пространства выстрела, исчезая бесповоротно. и тут-то полыхнула горячечная догадка: повезло, да как повезло!

Он промазал. Он взял чуть выше. Но он не промазал. И вспомнилась ненароком где-то и когда-то услышанная фраза: «Решение проблемы зачастую лежит вне плоскости проблемы».

И тут же ворвался в сознание растерянный мат комдива, ровное «ох!» его офицерских прихвостней, мелькнула сбоку кривая, но и опасливая усмешка комполка, неподалеку же от него — колом вытянувшийся с безразличным лицом ротный...

— Извините, товарищ генерал, — обернулся он к командиру дивизии. — Мне было жалко ваших часов...

— Не понял, боец... — Багровела в степном просторе стрельбища начальственная одутловатая морда с досадливо скривленной щекой, блестели холодно и зорко уставившиеся на него глаза генерала.

— Часы, говорю, у вас хорошие, должны ходить и ходить...

В глазах напротив мелькнуло недоверчивое понимание.

А вдали уже мельтешила задница расторопного адъютанта, ринувшегося за драгоценным имуществом командира, и вскоре, утирая пот со лба околышем фуражки, тот протянул комдиву ладонь, и лежали на ней безмятежно тикающие часы... Нить-подвес, просунутая в замок ремешка, была оборвана на сантиметр.

Комдив, ухватив этот кончик нити, победно продемонстрировал часы притихшей офицерской ватаге. Затем обратился к комполка:

— Думаешь, ты спор выиграл? Не-е, он! — И ткнул пальцем в Серегина. — Ты у нас кто? — Снисходительно покосился на лычки. — Сержант? Уже сегодня — старший сержант и... десять дней отпуска.

— И «Отличник советской армии», — прибавил комполка, кивнув. — Внести в военный билет, — оглянулся на ротного.

— Как же ты... в нитку-то? — внезапно опомнился комдив, глядя на осыпанного внезапными милостями сержантика в застиранном хэбэ. — Это ж мистика! Что за фокусы?

— Я просто... так умею стрелять.

— Дык... тебе в спортсмены надо... Ты же первым чемпионом стать способен!.. Да тебя бы на поля Великой отечественной! — усмехнулся. — Первым апреля с немцем бы закончили...

Знал бы советский генерал, что стоит перед ним будущий снайпер армии США, но до табачно-шпинатной американской униформы предстоит ему, Серегину, стоптать еще немало подметок на иных скользких и жестких стезях...

Но — стоп! Сейчас он за праздничным столом в стародавней советской Москве, и висит на спинке кухонного стула китель с сержантскими погонами, а в глазах — лицо мамы, а в голове — блаженный кавардак и — предчувствие новой, замечательной жизни.

И все-таки он не выдержал: встал из-за стола, надел свитер, джинсы, курточку, поймал такси и поехал к Анне: не мог не увидеть ее сегодня, как ни старался удержать в себе свою вымученную отчужденность к ней: мол, была первая любовь, пусть и останется первой...

Они были ровесниками и познакомились за три месяца до его забрития в армию. Он увидел ее в метро. Она уже выходила из вагона: высокая, ладная, русоволосая, с прозрачными, словно смеющимися глазами, а он стоял у противоположных дверей, понимая: еще миг, и она смешается с толпой, и надо ринуться следом, позабыв все дела, а иначе не будет ему покоя никогда. Но он словно прирос к полу вагона, не в силах двинуться, оправдывая себя блажью и суетностью такого порыва, но, когда двери уже начали смыкаться, тогда в стремительном рывке через сомнения и леность он протиснулся через тиски резиновых створок на перрон, и тут она обернулась, увидела его, а он произнес в растворенный в ее глазах мир:

— Я... в принципе... за вами...

— В каком таком принципе?

— В самом главном!

Три месяца их била лихорадка неутолимой, бесшабашной страсти. Они словно вросли друг в друга, не видя вокруг ничего. Но только серенький листок повестки из военкомата на его письменном столе лежал неотвратимым и беспощадным приговором будущей пропасти разлуки.

Следующий год едва ли не каждый день он писал ей, а она ему. И вдруг:

«Встречалась с одноклассниками. Был Сашка — помнишь, рассказывала о нем? Предложил мне бросить мой педагогический, перевестись на журналистику в университет. Сашка учится, но работает уже в газете, пусть внештатно. Такой молодец! Думаю, стоит попробовать».

Ах, вот уже и Сашка-молодец!

Он перечитывал ее письмо, дрожа от ярости. Время близилось к отбою, рота строилась к вечерней поверке, и тут одногодок-сержант шепнул:

— День рождения сегодня, проставляюсь. Водяра и закусь в каптерке. Дневальный на стреме. Уложим роту, запремся и гуляем, понял?

— Мне не повредит, — усмехнулся он.

Проснулся по подъему. Голова гудела, как монастырский колокол при набеге врага. Тошнота выворачивала нутро. И точило сознание какой-то жуткой ошибки, совершенной в пьяном забвении вчерашнего угара...

И только после завтрака, к которому не прикоснулся, спросил одного из вчерашних собутыльников:

— Как я? Не выступал особо?

— Не, ты у нас письма вчера писал... Подруге, мы так поняли.

— Какие письма?

— Писал — рвал, писал — рвал... Ты зря убиваешься, это с каждым вторым... Как говорится, помни, солдат: стоя на посту, ты охраняешь спокойный сон того парня, что дрыхнет с твоей девушкой... Хорошо, у меня одни шалавы в истории, все с чистого листа начну...

— Так письма-то где?

— Черновики в сортире... А окончательный вариант ты в конверте дежурному отдал...

— Как?!

Сержант-собутыльник мрачно посмотрел на часы:

— Почта уже двадцать минут как того... Так что жди реакции...

Ответ пришел через неделю. Тоненький конвертик и куцый листик бумаги. И одно лишь слово на нем: «Прощай».

Больше он ей не писал. И она ему тоже.

Автобус довез его до знакомой остановки. Он вошел в подъезд, позвонил в ее квартиру. Открыла она. Родная, нежная, милая... Он захлебнулся словами. И сказал — не раздумывая, как дышал:

— Я так ждал тебя...

— А как тебя ждала я...

 

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Чистые пруды».

Серегин остановил взор на газете, деловито разворачиваемой пассажиром, сидящим напротив. Заголовки первой полосы интриговали:

«Ку-клукс-клан по ошибке провел агитацию среди афроамериканцев».

«Женщина, умершая во время секса, ожила в гробу».

«В США приняли за новость убийство Франца-Фердинанда».

«Приставы принудительно установили унитаз жительнице Челябинска».

Интересно бы почитать... Впрочем, ему есть чем отвлечься. Давай-ка вновь оживай, машина времени, крути свои волшебные несусветные шестеренки... Куда отправимся на сей раз? Обратно в ночную пустыню?

...Они появились у него со спины. Уж чего-чего, а этого никто не ожидал. Осведомитель доложил, что машина с террористами должна появиться на грунтовке ночью, хотя предварительный разведосмотр ими окрестностей не исключался, а потому три снайпера, отвечавшие каждый за свой сектор, были устроены на лежки заблаговременно. Сомнительный выигрыш цели выпал на сектор его, Олега. Однако никакой машины с дозором врага, которую ждали, не появилось: мимо, буквально в метре от него, со стороны пустыни, прошли шестеро мужчин в местной просторной одежде, в легких меховых безрукавках, но без оружия, налегке, хотя двигались настороженно, переговаривались шепотом, а один то и дело вглядывался в прибор ночного видения. Но где же тогда фугас, лопаты?.. Или это и есть разведгруппа? И в ней шесть человек, целая толпа? Странно...

Люди были поджары, стремительны в своих движениях, от них веяло уверенностью, коллективной слаженностью и способностью не раздумывая дать отпор. Они являли собой единую боевую машину, все части которой были притерты друг к другу, как часовой механизм. Но, в отличие от механизма, вывод из строя одной шестерни не означал его остановки: другие шестерни мгновенно бы взяли на себя утраченную функцию. И уже в закономерной неизбежности выстрела Олег осознал нутром выстраданное товарищество этих людей, их справедливую убежденность в своем деле и то, что, уничтожив их, возьмет на себя грех, не оправданный никакой войной и необходимостью выполнения приказа.

Да и за что ему было воевать? За доминирование США во всем мире? За интересы всякого рода корпораций? Здесь, на этой войне, он оказался по случаю, а вернее, просто сбежал на войну от нехороших парней, способных свести с ним счеты, и теперь просто выжидал время, чтобы вернуться обратно с некоторой суммой сэкономленной зарплаты.

И чего ради вешать на себя груз смертоубийства?

Люди подошли к обочине, покопались в песке, извлекли из него лопаты, а после — некий увесистый предмет, завернутый в ткань. Он понял: это заранее упрятанный здесь фугас, а перед ним не разведгруппа, а саперы, приступающие к минированию дороги.

Вызвал «базу», шепотом доложил о появлении «гостей». Начальство чертыхнулось досадно, осознав недостоверность вводной информации, а после прозвучал приказ: уничтожить противника, не дав ему уйти в ночь.

«Да пошли вы...» — подумал он отстраненно, приникая бровью к резиновой чашке прицела.

Сухой щелчок бесшумного и беспламенного выстрела. Разверзлась лоскутами дубленая кожа безрукавки на плече одного из арабов, выскользнул из его рук фугас, тут же подхваченный двумя присевшими от внезапной тяжести напарниками, донесся гортанный болезненный вскрик. И тут же сметливые умы воинов уяснили таившуюся в темноте погибель, тут же, оставив на песке снаряд и подхватив подранка, метнулись через дорогу, где валялись брошенные их соратниками лопаты. А соратники, петляя, уже скрывались в темени пустыни, но стрелять им вслед Олег не собирался, краем глаза узрев ослепительное око поисковой фары поднявшегося из-за далекой каменной гряды вертолета. В вертолете — снайпер, в распоряжении летчика — пулеметы, и если у летунов приказ по открытию огня на поражение, то цена его, Олега, гуманизма — гневная выволочка за халтурное исполнение воинского долга. Хотя кому он здесь что должен?

В палаточный городок его привезли с рассветом. Операция закончилась благостно, как церковная месса: партизаны без боя покорились высадившейся из вертолета группе захвата. Олег сдал оружие и рацию дежурному, принял душ, выпил чай с сэндвичем и завалился в койку, уснув под мерное жужжание кондиционера. Уже погружаясь в сон, легонько усмехнулся, вспомнив незабвенную советскую казарму с ее прокуренным сортиром, вонью портянок и храпом сотни парней под одним потолком, на узких железных лежбищах. А ведь вроде бы и ничего так было, вполне приемлемо...

И приснилась ему Аня. Сон был муторный, расплывчатый, тяжелый. Она плакала безысходно и горько, словно бы по нему, Серегину, а он пытался обнять ее, утешить, он был в уверенности, что вернулся обратно, что они снова вместе. Но образ ее ускользал, удалялся, а потом между ними заклубилась серая ватная стена, чей морок он безнадежно и отчаянно пытался раздвинуть, разорвать, — и тут же проснулся, охваченный тоской и ощущением обидной потери.

Неужели он потерял ее? Ту, которую единственно любил и, что говорить, предал. А во имя чего? Пустых скитаний по миру в поисках неведомого счастья на чужих берегах? А то, настоящее счастье было рядом, а он и не замечал его. Будущая семья, дети, поденная служба ради этой семьи, однообразие работы и быта — вот что предлагалось ему, а хотелось иного: увидеть мир, вдоволь покуролесить, вкусить все пряности бытия... Что ж, так и вышло, наверное. А вот и расплата за пряности: одиночество, неизвестность будущего и пустота, пустота, пустота...

Возвратиться в Москву? А что там? Аня, наверное, вышла замуж, такие красавицы, умеющие любить и быть беззаветно преданными мужу, без внимания не остаются. Родители — те сами по себе... Тогда куда? Или жизнь сама собой направит в новое русло судьбу непутевого стрелка Серегина — достаточно лишь устремиться к нему?

Из той, советской армии он прибыл в иную страну, по-прежнему звавшуюся советской империей, но уже стоявшую на пороге неминуемого краха. Никто не верил правителям, разброд и шатания охватили все общество, былые стереотипы карьер и образования виделись зыбкими и ничтожными, формула «купи-продай» стала лейтмотивом существования миллионов.

Родителей постигла нищета. Мать уволили с работы по сокращению штата, зарплату отцу, работавшему в конструкторском бюро, не выплачивали месяцами, цены между тем росли каждодневно, и семью кормил Олег, устроившийся в кооператив, торговавший пиратской продукцией видеокассет с мутными копиями продукции Голливуда.

Заведовал лавочкой тучный, подвижный пройдоха по имени Рома, еще во времена советской власти схлопотавший срок за подобного рода занятие, именуемое тогда незаконным предпринимательством, и круг его подручных составляли старые знакомые — бывшие спекулянты и фарцовщики, также прошедшие многие правоохранительные инстанции — от милицейских до исправительно-колониальных. Олег, удачно обзаведшийся в армии водительскими правами, исполнял роль курьера по развозу заказчикам готовой продукции, для чего ему были выделены служебные потрепанные «жигули».

Это была абсолютно чуждая ему среда, отдающая криминальным стяжательским душком, и потому, руководимый остерегающим инстинктом, он представился новому коллективу под вымышленной фамилией, благо паспорта никто не спрашивал. Адрес жительства, однако, указал верный: в ту пору он арендовал однокомнатную квартиру, чей хозяин интересовался не личностью поселенца, а исключительно своевременной оплатой жилплощади.

Он снял эту квартиру, предполагая, что станет жить в ней с Аней, но с предложением переехать к нему тянул, неуверенный хоть в какой-либо определенности настоящего и будущего. К тому же что он умел делать? Стрелять, водить машину, довольно складно переводить с английского на русский. Развивать эти навыки, превращая их в профессию, смысла, по его мнению, не имело.

Поэтому он просто выживал на территории огромного блошиного рынка, в который превратился его город, прежде просторный, величавый и безмятежный. Эти давние приметы надежной, устоявшейся жизни, наполнявшие пространство былой Москвы, истаивали каждодневно и неотвратимо, ибо один поток времени, зависший долгим спокойным циклоном, вытеснялся потоком иного времени, подчиняясь непреложному закону перемен.

Бойкий шеф Рома, приблатненный полуинтеллигент с незаконченным из-за тюремного срока высшим образованием, был манерен, кичлив и боек на язык. Фразы высокого штиля уживались в его речи с фрагментами отборной «фени»; дорогие, с иголочки костюмы — с драными носками и грязными ногтями; из двухнедельного пьянства он впадал в месячник трезвости и, осыпая подарками и комплиментами жену, не вылезал из апартаментов проституток. Он представлял ярчайшее воплощение принципа единства и борьбы противоположностей, объясняя свою суть происками зодиакального знака Близнецы, под которым родился.

По словам Ромы, он был вхож в сферы боссов организованной преступности, с некоторыми из которых познакомился в местах не столь отдаленных — а именно в одной из уральских колоний. Местами же отдаленными, как им компетентно разъяснялось, являлись зоны Дальнего Востока, и таковая официальная классификация пенитенциарной географии определилась еще во времена царизма. Хвастливые его заявления о дружбе с некоторыми из лидеров криминальной Москвы сглаживали некоторую напряженность в коллективе, чьи члены небезосновательно опасались притязаний к ним крепнущего во всех сферах деловой активности рэкета, способного нагрянуть в процветающую лавочку в любой час и момент.

— Если чего — базары веду я! — утешал Рома коллег, покорно стоявших у стеллажей, где пара десятков моргающих цифрами и лампами видео­магнитофонов копировала очередной заокеанский шедевр гангстерских похождений. — Пусть только сунутся! Пойду к Росписи или к Бешеному, они им вмиг подотрут сопли!

И вот случилось так, что во время очередного страстного и вдумчивого заверения Ромой собрания подчиненных в своих всесилии и непогрешимости в арендуемый кооперативом подвал вошли неизвестные. Трое.

Внешность и повадки гостей мгновенно и без сомнений выдавали в них категорию граждан, определяемую словом «бандиты». И намерения этой категории столь же мгновенно и без сомнений были восприняты общим коллективным полем сознания трудового сотоварищества. Так воспринимают парнокопытные появление в своем загоне прокравшихся через лаз волков.

Бандиты вошли в лавочку по-хозяйски вальяжно, со скучной уверенностью — подобно тому как подходит к облезлой машине мелкого обывателя дорожный блюститель порядка, брезгливо и покровительственно раздумывая о мизерности, но и неотвратимости мзды, должной перекочевать из тощего кошелька жертвы в карман жертву стерегущего; таким же печальным и умудренным взором смотрит джигит на блеющего у костра барашка, лежащего на боку с перевязанными ножками, и так же многоопытный и усталый хирург озирает распластанное под лампами тело очередного бедолаги...

— Платить будем? — без предисловий вопросил старший бандит, обращаясь к Роме, безошибочно определив, кто здесь главный, а также и то, что долгие предварительные разъяснения такому типажу, как Рома, не требуются.

Рома ощутимо побледнел, затем покраснел, но, совладав с естественным волнением, довольно небрежно произнес, глядя поверх голов нежданных посетителей:

— Уже платим!

— Кому? — вновь вопросил старший: хлипкого сложения парень с тонким, словно заостренным стамеской, носиком и глумливыми глазками с плавающей в них издевкой.

Двое кряжистых верзил в кожаных куртках помалкивали, оценивающе обозревая помещение подвала, заполненное источающей рабочий жар видеотехникой.

— Бешеному. слыхал о таком? — с дерзкой ноткой ответил Рома.

— Почему же нет? — спокойно отреагировал востроносый. — Звони ему, пусть приезжает, увидимся.

— А не в разных ли вы категориях, чтоб тебе ему «стрелы» забивать? — окончательно осмелел Рома и даже картинно уселся на угол стола, сложив на груди руки и сузив презрительно очи.

— Хорошо, мы не гордые, подъедем сами, — покладисто согласился собеседник. — Дай гудок, пусть «забивается» где удобно...

Поразмыслив, Рома снял трубку телефона. Набрал номер. Пальцы его заметно дрожали. И, как понял Олег, стоявший неподалеку от выхода, уже одетый и готовый выйти на очередной курьерский маршрут, толку от этого звонка не будет. Виделось это и в пониклости шефа, и в задумчивости, омрачившей его лицо, и в набряклости отяжелевших складок щек... Может быть, Рома действительно знал этого могущественного Бешеного и, вероятно, пару раз здоровался с ним за руку, но то, что состоял с ним в каких-либо деловых отношениях, — вряд ли, как уяснялось сейчас. И надеялся Рома на авось и на свой артистический нахрап при вероятной встрече с вымогателями. Но, оказавшись в реалиях такой встречи, гадал лихорадочно, каким образом ему выйти сухим из воды. Кроме того, если знакомые Роме авторитетные жулики и посодействовали бы ему, то в экономическом плане их услуги означали бы равнозначную кабалу.

Злые и злом умудренные гости, судя по всему, понимали текущую ситуацию точно так же, и понимание такого рода напряженно пронизало прокуренное, тусклое пространство подвала обреченностью и безнадегой.

— В общем, так, — поразмыслив, изрек Рома, кладя трубку на рычаг телефона. — Никто не подходит, но сегодня я обязательно с ним свяжусь, а встречу назначим на завтра.

— Что же это за «крыша», которую в нужный момент не найдешь? — лениво удивился востроносый. — И неужели у авторитетного человека Бешеного нет секретаря и помощников? Что-то ты гонишь, друг, этот бизнес устроен не типа «налейте стакан за труды»...

— Ладно, я пойду, — сказал Олег, которому до разбирательств шефа никакого дела, в свете ничтожности его собственной должности, не было.

— Ты постоишь и потерпишь, — даже не обернувшись в его сторону, проронил глава бандитов. — И когда я разрешу кому-либо отсюда выйти, тот выйдет.

Небрежная лапа одного из верзил зацепила Олега за отворот куртки и развернула спиной к стеллажам.

Но прежде чем был завершен этот унизительный жест, запястье верзилы было перехвачено, бывший десантник, следуя нехитрой механике отработанного приема, провел болевой на локоть и, когда противник невольно согнулся от боли, с силой подтолкнул его вперед.

Не меняя согбенной позы, парень влетел головой в чугунную батарею. И пока пытался, матерясь, приподняться, второй бандит сноровисто выхватил из-под полы пистолет, наведя его драчливому курьеру в лоб.

Не было ни эмоций, ни мыслей, ни смятения. Олег словно нехотя поднял руки, кончиками пальцев зацепил край кепки, равно как на учениях по рукопашному бою свой голубой берет, и через мгновение кепочка уже летела в физиономию держателя пистолета. Безусловный рефлекс конечно же сработал: глаза противника невольно зажмурились, и потекла главная секунда поединка, в течение которой левая рука Олега отодвинула кисть с оружием в сторону, а кулак правой влепился в переносицу — плоскую и уже неоднократно перебитую. Пистолет брякнулся на пол, верзила, схватившись за лицо, взвыл с нутряной ослепленной ненавистью, невольно присев от боли, но оружие уже перешло в руки победителя. Щелкнул затвор, выбросив имевшийся в стволе патрон, отвелся назад курок, и напарник, неловко корячившийся возле батареи, с осторожностью замер, мигом уяснив, что «ТТ» товарища находится в руках умелых и твердых.

Востроносый, ничуть не утративший невозмутимости, с любопытством уставился на строптивого деятеля от коммерции. Пожевав губами, произнес:

— Глупо. Отважно, но глупо. Теперь все усугубилось. Впрочем, верни пушку, и начнем все сначала.

— Выходим из помещения, — произнес Олег первое, что пришло ему на ум. — Выходим очень быстро. Потому что стрелять я люблю и умею.

— Это что тут за «обморок»?.. — вытирая кровь, натекшую на лоб из разбитой о батарею головы, произнес, наконец-то выпрямляясь в полный рост, первый бандит.

Второй, еще не пришедший в себя, с залитым кровью подбородком, неуверенно поднимался с пола.

— Разберемся, — равнодушно пожал узенькими плечиками востроносый. Был он одет в кашемировое пальто с зауженной талией, подбородок его подпирал узел шелкового пестрого платка, а легкие, с иголочки мокасины отличала изысканность. — Пойдемте, ребята. — Он кивнул подчиненным на дверь. — У нас много дел, в числе которых подготовка счета этой конторе. — У двери он обернулся на Олега. Посмотрел на ствол, провожавший своим настороженным зрачком зловещих посетителей. Улыбнувшись мягко, посоветовал: — Пистолетик храни бережно, он нам еще пригодится. Патрон вон на полу валяется, прибери. Нынче они не выпускаются, большой дефицит. А всем остальным — до встречи! — И, пошевелив шаловливо пальцами над головой, ретировался.

Рома и его окаменевшие от испуга компаньоны немо воззрились на Олега, изучавшего лежащий на ладони черный плоский пистолет.

— И на хрена ты устроил мордобой? — наконец изрек глава видеоподвала. — Ты представляешь, если они — из серьезной банды? Ты представляешь?! — Голос его звучал со слезливой истерикой.

— Они первые начали... — тупо произнес Олег.

— Он тебя всего-то за куртку лапнул, а ты его в батарею! — Рома уже откровенно возмущался. — А кому теперь отвечать? А?! А они серьезные братки, я сразу понял! Они точно под ворами ходят, если самому Феде Бешеному «стрелу» забивают, это не понты...

— Зато я чувствую, у тебя насчет дружбы с этим Федей — понты раскидистые, — зло сказал Олег.

— Ну, это мы посмотрим!.. — Рома нервно поперхнулся. Затем, обреченно махнув на Олега рукой, распахнул платяной шкаф и достал куртку. Спешно в нее облачаясь, пояснил подчиненным: — Еду к братве, будем решать вопрос. К семи вечера всем быть тут. Пушку, — обратился к Олегу, — сунь под стеллаж...

— Мне с ней уютнее, — буркнул тот.

— Ну, как знаешь...

— А если эти... заявятся? — вопросил один из компаньонов, не перестававший то и дело икать.

— Через час привезу крутых пацанов, — пообещал Рома. — Все будет в ажуре. Прорвемся как на танках, переживаний не надо. Пушку, если чего, вернем... Ну, отстегнем за перегибы... А может, и нет. Короче, ждите! — И, крутнувшись юлой своего пухленького тельца в дверном проеме, отбыл в неведомые криминальные инстанции.

Он действительно не обманул ожиданий, явившись через час с лишним в компании двух потертых субъектов со страшными физиономиями, достал из холодильника бутылку водки и свертки с офисной закусью.

Зазвенела посуда, и напряжение, до сих пор висевшее в воздухе, начало мало-помалу истаивать.

— Все, решил, мы теперь ходим под пацанами, — кивал Рома на молчаливых типов, разливавших алкоголь по стаканам, — они разрулят...

— Завтра все порешаем, — умудренно кривил губы один из уголовных персонажей, закуривая неторопливо сигарету «Кент». — Пусть братаны приезжают, объясним, перетрем...

— Это все вот! — тыкал Рома пальцем в Олега, смирно сидевшего в углу и участия в трапезе не принимавшего. — Нашелся тоже... Робин Гуд прямо какой-то, слов нет...

Потертые вздыхали сочувственно, бросая на Олега осуждающие взоры.

Когда из офисного холодильника извлекли бутылку под номером два, внимание компании привлек настырный шум, донесшийся со двора, со стороны мутного подвального оконца. Шум нарастал, и вскоре в нем явственно ощутились его составляющие: многочисленный шелест шин, скрип тормозов, хлопанье дверей и грубые мужские голоса. Один из компаньонов-менеджеров, подвинув табурет к оконцу, с опаской вгляделся в зарешеченное стекло с наслоениями никотина и пыли, а затем проворно с табурета спрыгнул, объявив трагически:

— Там целая кодла!

И тут же, едва не слетев с петель, подвальная дверь, сорванная чудовищной силой с магнитного замка, растворилась, и уверенный голос произнес:

— На выход, фраерочки, и без шуток! Через минуту бросаем гранату!

Видимо, несмотря на огромное превосходство в силе, противник помнил о конфискованном «фраерочками» «ТТ» и нести потери в личном составе не жаждал.

Потертые деловито переглянулись и первыми потянулись к выходу. Энтузиазма на их физиономиях не читалось, но профессиональный долг в данном случае предполагал вынужденную отвагу действий.

Выйдя во двор, Олег, питавшийся лишь слухами о всякого рода московских бандитских разборках, невольно обомлел: все пространство двора заполняли машины с зажженными фарами, и — человек пятьдесят крепких парней в спортивных костюмах и в кожаных куртках.

Потертые, терпеливо сопя, стояли смиренно возле вальяжного востроносого, о чем-то нехотя и, как казалось, неуверенно с ним объясняясь. Рома и компания, растерявшие какую-либо уверенность, прислонились к стене дома, ибо ноги дельцов не держали.

Беседа «крыш» протекла мирно и скоро, после чего один из новоявленных защитников подошел к Роме, поведав веско и хмуро:

— Накосорезили вы тут, ребята... То на Бешеного поначалу кивали, то вдруг нас впрягли по-горячему... В общем, мы позже пришли, потому отъезжаем... Всем привет!

— Пушечку вернем? — Востроносый, окруженный полукольцом двухметровых телохранителей, приблизился к Олегу.

Он молча достав из кармана «ТТ», протянул его бандиту.

— Ну-с, — передав пистолет подручным, молвил тот, — теперь о делах. Пять тысяч зеленых американских рублей в месяц, — обратился к Роме. — Штраф за упорство: десятка. И еще по двушке за сопротивление вот этого кренделя... — Указал на Олега. — Каждому из пацанов. Кровь, даже малая, стоит денег.

— А я-то чего? — залепетал Рома. — Я ему чего, приказывал, что ли?

— Тоже верно, — последовал умудренный кивок. — Пусть платит виноватый.

Тут из толпы вышел парень, поставив перед Ромой алюминиевую канистру. Определенно с бензином.

— Если соглашение не достигнуто, — пояснил востроносый, — то сейчас мы опорожним эту тару в вашей лавочке и кинем в окошечко спичку. Ваше слово, господа коммерсанты.

— Да, — хмуро изрек Рома.

— Ну, поехали, — хлопнул бандит по плечу Олега. — Остался мелкий вопрос. Этот вопрос — ты.

 

Страха не было, пустота и отрешенность. В машине никто не произнес ни слова, и Олег, стиснутый на заднем сиденье двумя крепкими тушами уголовников, тоже молчал, безразлично глядя на напряженный затылок водителя, подскакивающий на мелких рытвинах дороги.

Подкатили к какому-то ресторанчику, расположенному в дебрях спального района, прошли через массивную дверь с округлым верхом в полутемный пустой зал. У барной стойки сидели две крашеные девицы в юбках, более напоминающих состроченные по размеру тощих бедер шарфики. У девиц были напудренные до безжизненной белизны лица-маски и ало подведенные помадой губы. Интерес, сверкнувший в их глазах при появлении посетителей, тут же угас при идентификации вошедших в бар персонажей, и девицы вернулись к своим бокалам и сигаретам, обменявшись невнятными, но явно разочарованными репликами.

Прошли в служебное помещение, более напоминавшее офис: столы с новомодными компьютерами, из-за которых в городе еженедельно убивали спекулянтов, висящий на кочерге кронштейна телевизор в углу, в другом углу — отчего-то свадебная икона в киоте... Впрочем, тут Олегу пришло на ум, что многие урки и лиходеи сентиментальны и богобоязненны.

Востроносый снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку. Громилы стояли позади смиренного Олега.

— Ну, — сказал хозяин помещения, пригладив зачесанные назад жиденькие блондинистые волосы и устремив, вытянув шею, бесстрастное лицо с глумливыми бесцветными глазками на невольного гостя. — Давай-ка, дружок, знакомиться. Вообще... документики!

— В офисе оставил, — буркнул Олег. Бумажник с документами он действительно оставил в служебной машине, под сиденьем.

Востроносый повел взором в сторону одного из громил, и тот, будто читая мысли шефа, скоренько и шустро Олега обыскал, вытащив из его кармана связку ключей: от офиса, «жигулей» и квартиры.

Ключи перекочевали к востроносому, а оттуда в сейф, где Олег заметил несколько пухлых пачек дензнаков явно не отечественного происхождения.

— На самом деле мы люди интеллигентные, — начал востроносый, усаживаясь в кресло за командным столом из красного тяжелого дерева на гнутых массивных ножках. — И понимающие. Свое хозяйство ты сегодня охранял отважно, принципиально, но храбрый враг тем и опасен... Так вот. У нас тоже существуют принципы. Нанес урон — плати. Ты — нанес. Урон озвучен. Теперь вопрос: когда разрешите получить, чтобы вас не огорчить?

Олег призадумался. Кооперативная двухкомнатная квартира в текущее время, в конце восьмидесятых, стоила десять тысяч рублей, компьютер — шестьдесят тысяч, видеомагнитофон — три тысячи, а доллар — пятерку. То есть, по сути, с него требовали оплату двух приличных домовладений.

— У меня нет таких денег, — сказал он.

— И это — ответ? — с сочувствием уточнил собеседник.

— Именно.

В тот же момент Олег получил удары сзади, от братков: в затылок, ребром ладони по руке, потом последовала подсечка. Он упал, уклоняясь от последующих пинков ногами, но тут шеф урезонил своих костоломов, кротко выдохнув:

— Хватит ему для разминки...

Серегин встряхнул головой, пытаясь встать. Попутно в памяти всплыл стишок, рожденный в годы зарождения российского коммерческого движения и сопутствующего таковому движению рэкета:

 

Уронили Мишку на пол,

Прострелили Мишке тапок.

Запихнули в попу веник.

Мишка должен много денег.

 

— Ну, если ничего нет, что ты выбьешь из меня кулаками и подошвами? — еще сидя на полу, произнес он.

— Квартира у тебя имеется?

— Нет, снимаю... Я вообще недавно из армии...

— Ай-яй-яй, бедный мальчик... — Востроносый рассмеялся меленько, потом посерьезнел. — Значит, плохи твои дела. Отрежем тебе башку. И предъявим ее Роме. Чтобы лишний раз убедить его в серьезности нашего сотрудничества. Хотя... дам тебе шанс. Сейчас мы оттяпаем тебе пальчик. Я умею это делать одним движением: красиво и практически безболезненно. — Он полез в ящик письменного стола и достал оттуда нож с рукояткой, обернутой черной нитью. Форма и лезвие ножа напоминали японскую катану в миниатюре. Следом за ножом на стол легла деревянная дощечка, и на ней Олег не без содрогания заметил глубокие поперечные разрезы в коросте бурого цвета. — Итак, что говорит практика? — с удовольствием произнес палач, кончиком указательного пальца лаская отточенный край клинка. — Практика говорит, что после простой и короткой ампутации мысли человека, стремящегося сохранить материальные предметы, не одухотворенные жизненной силой, эти мысли стремительно испаряются... А если золотую рыбку кладешь на сковородку, количество желаний увеличивается в десятки раз...

И тут же шею и руки Серегина перехватили крепкие пальцы мучителей, и мысли Олега в самом деле заметались, выкристаллизовываясь в спасительное, хотя и безумное решение...

— Стоп, — прохрипел он. — Есть вариант...

— Ну, — доброжелательно наклонился к нему востроносый, почесывая ножом подбородок с реденькой, пробившейся за день трудов неправедных щетинкой.

— Приятель у меня... — сказал Олег, грубо отводя сгиб локтя, сжимавшего ему шею. — Тоже из ваших... Не знаю, под кем уж там ходит... В общем, неделю назад оставил у меня мешок стволов. Пять автоматов, семь пистолетов. В масле, тихие... Попросил сберечь, сказал, что неприятности у него, могут нагрянуть менты...

— И чего? — раздался вопрос из-за спины.

— Нормальная компенсация, думаю...

— А где стволы?

— Приняли его менты. На следующий день, — сказал Олег зло и убежденно. — Ну, я прикинул: где это железо сохранить? Вдруг его прессовать станут, а он меня и сдаст? Кто знает, как жизнь повернется?

— Это да... — Востроносый отложил нож в сторону, кивнув сочувственно.

— В общем, знаю одно местечко... Пруд. Ну, поехал туда под вечер, все сбросил...

— Зачем же в пруд? Закопал бы...

— Ага... Лопату покупать, место выбирать... Чего им в иле будет?

— Где пруд?

— По Волоколамскому, потом налево... Там путаная дорога. Но я покажу, коли интерес есть...

Востроносый задумался. Тяжело, аж личико пакостное отвердело, на миг изжив гнусь своих глумливых черт. Затем спросил:

— А с приятелем как бортами будешь расходиться?

— Разойдемся, — сказал Олег. — На то и приятель.

— Смотри, мы свое получим, с долгом ты согласился, стволы сам выкатил, будут разборы — тебе разруливать, коли понятия знаешь...

— Представляю... В общем.

За спиной крякнул едкий смешок.

— Ну, хоть и ноябрь на дворе, а придется нырять, — донеслось резюме. — Причем тебе.

— Лодка нужна и магнит, — сказал Олег. — Стволы по одному кидал, метров на двадцать от берега...

— Вот кретин! — донеслась реплика, злобно дыхнувшая в затылок.

— Чего только в жизни не бывает, — то ли согласился, то ли погоревал востроносый. Встал из-за стола. — Ладно, я уехал. — Повел взор на подтянувшихся подопечных. — Ты, — указал на сутулого парня, — добудь к завтрему плавсредство, канат и магнит...

— Магнит у меня в гараже есть, — отозвался тот. — Такой... к танку прилепится, на буксире тянуть можно. Чушка — килограмм в десять... Трос не проблема, а лодку надувную у Шурки Косого возьму, он рыбак...

— К батарее его пристегните в подсобке, — молвил востроносый, облачаясь в пальто и мыском ботинка стирая о палас бугорок прилипшей грязи. — Ведро на ночь вместо параши, воды кружку. Утром решим, как и что. Все! — И, привычным жестом покрутив растопыренной пятерней в воздухе, удалился.

Олега препроводили в подсобку. Затевать сопротивление троим жлобам, наверняка искушенным во многих потасовках, было попросту глупо; он дал пристегнуть себя наручником к водопроводной трубе, присел на пол, упершись затылком в стену. Болела рука, ныла голова, под горло подкатывало отчаяние, и он погрузился в тяжкие, безысходные размышления.

То, что он поведал изуверам, являло собой лишь плод его горячечной фантазии в желании спасти жизнь, находящуюся, как он понимал, под нешуточной угрозой.

Уголовщина в стране безнаказанно и уверенно процветала, и укорот ей никто не давал. Каждодневные убийства не успевали учитывать, не то что раскрывать. Посему жить с оглядкой на торжество закона и уложения уголовного кодекса могли лишь люди наивные и в государственность верующие, а уж к ним Серегин себя причислить даже не пытался.

План, родившийся в его голове, был таков: приехать на берег знакомого пруда, недалеко от которого некогда располагалась дача тетки, заморочить мозги бандитам и, улучив момент, через кукурузное поле юркнуть в березовый лесок, затеряться там. После выбраться к дороге, поймать попутку и вернуться в Москву. Никаких других сколько-нибудь разумных вариантов избавления от плена ему не виделось.

Когда его охватила пыльная, молчаливая темнота чужого, враждебного помещения, он, прислонившись спиной к стене, погрузился в короткий, зыбкий сон.

Утром отвели в туалет, дали стакан воды вместо завтрака, затем снова отвели в подсобку, где продержали до второй половины дня. После на пороге возник деловитый востроносый, поведав с ухмылкой:

— Ну, все готово. Едешь с пацанами за тем, что нам обсказал.

Его вывели на улицу. Свежий ветерок, ударивший в легкие, на миг опьянил его. Он осмотрелся. Перед ним стоял черный громоздкий джип — непомерная роскошь для поры конца восьмидесятых. Возле машины — трое громил с неприветливыми рожами, короткими стрижками. Двое одеты в кожаные куртки, третий — сутулый, с выпяченной челюстью и перекошенным узким ртом — в длинное шерстяное пальто и отменные, лоснящиеся от свежего крема штиблеты.

— Снасть мы взяли, — сказал Серегину один из парней. — Магнит дивный, канат прочный, лодка в багажнике... Еще чего надо?

Серегин, мрачно мотнув головой, полез в машину. Сел на заднее сиденье. Компанию ему составил тип в пальто.

Джип взревел мощным мотором и поехал себе. Быстро пронеслись Моск­ва, ближайшие пригороды, осенняя сухая дорога шуршала под широкими шинами.

Свернули на узкий проселок, тянувшийся вдоль старого хвойного леса, затем пошел разбитый стародавний асфальт, ведущий к клоповнику нищих дач, влетели в яму на очередной развилке, при этом от встряски у сутулого вывалилась вставная челюсть, и — полилась родная речь...

Однако вскоре в лобовом стекле увиделся, как откровение, заветный пруд. Берег его, загаженный навалами строительного мусора с обломками бетонных плит и сгнивших досок, упирался в край дороги, отгороженный от ее щербатого полотна жестяными лентами отбойной полосы.

Уже начинало темнеть, в далеких коробках домов городских окраин затлели желтые прорехи окон. Светлая полоса заката истаивала под давящей синью сумерек. Пруд, будто впаянный, неподвижно стоял вровень с берегами, обросшими высокой засохшей осокой, темный, как остывший чифирь. А к перелеску через старую вырубку шагали молчаливым строем сварные опорные мачты электролинии, похожие на огромные инопланетные существа с раскинутыми руками, бредущие послушной вереницей за горизонт, как солдаты к линии фронта.

С трудом найдя проплешину на обочине дороги, выгрузили тюк с лодкой, насос и круглую тяжеленную шайбу магнита. Гангстеры переоделись в резиновые сапоги и брезентовые плащи с капюшонами. Из багажника также были извлечены удочки, дабы ввести в заблуждение стороннего наблюдателя ролью рыбачков-придурков, пытающих счастье на загаженном мертвом пруду в неурочное время.

— Будешь показывать, куда грести, — приказал Олегу один из бандитов, накачивая педалью насоса постепенно вздувающееся серой резиной походное плавсредство.

Серегин рассеянно кивнул, прикидывая шансы побега. Мерзавец, кутавшийся в пальто, не спускал с него настороженного взора, постоянно находясь за спиной, а рука его покоилась в кармане, оттянутом предметом, наверняка представлявшим собой злой пистолет.

Дело было плохо. Иллюзии не соответствовали подвохам реальности.

Кукурузная плантация, в чьи спасительные дебри намеревался ринуться Серегин, увы, была аккуратно скошена, остатки промерзших серых початков валялись повсюду, как оставленные на поле боя снаряды, а бежать до березового облетевшего перелеска предстояло значительную дистанцию, без труда преодолеваемую пулей. Оставалось лишь ожидание страшной развязки. От бандитов несло ощутимой неприязнью и темными помыслами, и теперь, очутившись наедине с ними в вечерней глуши, он всецело уверился в том, что, хотя и подними они со дна несуществующие стволы, пощады ему все равно не будет.

Лодка между тем отчалила от берега, гребец потряс веслом, смахивая с него налипшую грязную тину, схожую с пропитанной нефтью ветошью, и крикнул Олегу:

— Ну, куда теперь, фраер?

— Вперед и — забирай чуть левее, — отозвался тот. Затем, обернувшись к своему стражу, сказал: — К берегу давай подойдем, оттуда кидал, сориентироваться будет проще.

Тот сумрачно кивнул.

Приблизились к воде, глядя, как «рыбачки», установив по бортам удочки, разматывают канат с привязанным к нему магнитом. Серегин прикидывал шансы: резко обернуться, сбить конвоира с ног, оглушить... Нет, подонок держал выверенную дистанцию и был, чувствовалось, начеку, ожидая от пленника любой пакости.

— Ну, здесь кидаем? — донеслось с лодки.

— Давай! — согласился Серегин.

Магнит ушел под воду. Дождавшись его упокоения на дне, уловщики потянули канат. Вынырнувшая из воды чушка напоминала странного ежа. Приглядевшись, Олег понял, что она густо облеплена осклизлыми, проржавевшими гильзами.

— Ты чего, и гильзы сюда бросал? — донесся вопрос.

Серегин, немало пораженный внезапной находкой, сподобился на сдер­жанный кивок.

Магнит, очищенный от хлама, вновь скрылся под водой, и новый сюрприз не заставил себя ждать: из воды был извлечен целехонький ружейный ствол без приклада. Судя по всему, пруд по невероятному стечению обстоятельств и в самом деле являлся хранилищем неведомых криминальных тайн.

— Твой? — демонстрируя ствол, вопросил один из рыбаков-бандитов, и Олег снова кивнул.

— А автоматы где?

— Ты кидай, кидай... — небрежно произнес Серегин, искоса наблюдая за утратившим бдительность сутулым стражем, заинтересованно вытянувшим шею в направлении лодки и сопящим прямо в ухо Олегу.

Он уже приготовился обернуться и нанести удар бандиту кулаком в лицо, но тут магнит вновь вознесся над плоскостью воды, и Серегин оцепенел: на металлической подошве плотно укрепились две ребристые округ­лые гранаты...

— Во сюрприз! — воскликнули в лодке.

— Осторожно, пацаны! — воскликнул сутулый, выступая вперед Олега и предупредительно махая рукой.

— Знаем, не бзди! — последовал снисходительный ответ, затем Олег увидел пальцы, уцепившиеся в одну из гранат в попытке оторвать ее от притяжения стальной плоскости, а в следующий миг в этих пальцах словно чиркнула спичка, тут же разросшись бледно-желтым пятном, и Серегин, столь же мгновенно уяснив природу этого всплеска света, повалился на землю.

Грохота он не услышал, но ему показалось, что вокруг него взорвалась вселенная. Все заполонил ослепительно-красный свет, в нос ударил запах дыма и пороха, свистящая упругая волна пронеслась над головой.

Сквозь оглохшее сознание до него пробился тонкий, болезненный ор сутулого. Тот стоял на карачках, пытаясь привстать с земли. Из кармана пальто с распластанными по земле полами торчала рифленая рукоятка пистолета. Он был похож на подбитую дробью ворону.

Очумевший Серегин, поднявшись на негнущихся ногах, взял сутулого за шиворот, потянул к обочине. Соскальзывая подметками штиблет на глине, тот медленно, скособочившись, привстал. Пальто его зияло рваными прорехами от ударивших в грудь осколков, по столь же драным, измазанным землей брюкам обильно текла кровь.

— Спаси! — просипел сутулый. — В больничку меня...

И Олег, машинально подхватив его сползающее на землю тело под талию, другой рукой изъял из кармана пистолет, сунув к себе за пояс. Впрочем, таковую мимолетную, в рабочем порядке, конфискацию служебного оружия сутулый отстраненно проигнорировал.

Серегин обернулся в сторону пруда. Из его черной безмятежной глади выступал лишь нос лодки. Да, не все то лебедь, что над водой торчит... Следов «рыбачков» не обнаружилось, они словно растворились среди безмолвия поникшего камыша и стоячей воды.

Он с трудом доволок до машины тяжеленного, как бревно, бандита, из которого хлестала кровь, будто из садовой лейки, уместил его на заднее сиденье и не мешкая тронулся в сторону города.

У первой попавшейся на дороге больницы свернул к приемному отделению, выволок стонущего доходягу, прислонив спиной к пандусу и, не дожидаясь появления нежелательных свидетелей, поехал дальше.

Подрулив к знакомому бару, осмотрелся. Найдя в вещевом ящике салфетки, протер руки, счистил пятно крови с рукава куртки и прошел в дверь, цепко оглядев полутемное пространство. Те же девицы за стойкой, две молодые пары за столами. Одна из девиц, подняв на него глаза, сказала игриво:

— Куда спешите? Составьте компанию, не пожалеете!

— Вы такая фешенебельная, что мне нерентабельно... — буркнул Олег, приветственно махнув рукой бармену, направляясь к боковой служебной двери.

А вот и логово востроносого... Достав из-за пояса пистолет, оттянул затворную раму, узрев маслянистую латунь гильзы. Патрон был в стволе. И, судя по всему, еще час назад предназначался именно для него.

К огромному облегчению Олега, востроносый пребывал в рабочем одиночестве, озабоченный изучением каких-то бумаг. Перед ним стоял чай в мельхиоровом подстаканнике, в пепельнице дымилась длинная тонкая сигарета.

Подняв глаза на вошедшего, деловой человек застыл с вытянутым лицом. После, пожевав губами, спросил бескислородно:

— Что за явление?

Серегин наставил ему в лоб безжалостное немое дуло. Процедил:

— Верни ключи, сука.

— Сейчас, сейчас... — Востроносый, чье лицо побледнело некими слоями, где серый цвет соседствовал с белизной рафинада, будто слоеный торт, крутнулся косой юлой в кресле, потерянно поводил руками над столом жестами медиума и, обнаружив наконец заветный ключ от сейфа под бумагами, привстал, сделав нетвердый шаг к металлическому ящику.

— Открывай, мразь!

— Чего случилось-то? — бормотал востроносый в изумлении, отпирая дверцу.

Олег молчал, глядя на его хлипкую, как у подростка, шею и беззащитный затылок с прилипшими к нему редкими вспотевшими волосиками. Взвесив пистолет на раскрытой ладони, словно булыжник, коротко размахнулся и влепил литье масляной оружейной стали в голову врага, гуманно подгадав удар чуть выше виска. Впрочем, не столько гуманно, сколько расчетливо: сидеть за убийство выродка не хотелось...

Хрюкнув утробно и коротко, мучитель завалился недвижным кулем на уютный войлок паласа. Серегин распахнул дверцу сейфа, сразу же увидев свои ключи, лежащие поверх перетянутых резинками пачек долларов. Наручных часов, конфискованных бандитами, незамысловатых, с потертым ремешком, доставшихся еще от отца, в сейфе не нашел, а потому позаимствовал тонкий золотой «Брегет» с запястья поверженного противника. Взяв со стола сумочку утратившего сознание главаря, он, рассмотрев в ней бумажник, засунул поверх него деньги и, с трудом застегнув распухшее галантерейное изделие на замок, вышел в помещение бара.

— Ночью дождя не обещали? — деловито спросил у покосившихся на него проституток.

— А хрен его знает, — произнес нежный девичий голос.

Деловито и скупо кивнув человеку с бабочкой за стойкой, распахнул дверь, ведущую на улицу.

Доехав до места парковки своих «жигулей», открыл их, сунул руку под переднее сиденье, с облегчением обнаружив под ним портмоне с документами, а затем, подойдя к полуподвальному оконцу, заглянул в щель между шторами. В шарашке кипела знакомая жизнь. Моргали лампочками видеомагнитофоны, за командным столом восседал озабоченный Рома, вертя в руках какую-то видеокассету, соратники рылись в картонных коробках, сортируя товар. Возврата сюда Серегину отныне не было. Он хладнокровно взглянул на свои новые часы. Достойная замена... И спешащая по кругу золотая стрелка советовала ему хлопотливым примером своего движения поторопиться...

Перевоз вещей со съемной квартиры в спасительные родительские пенаты занял не более часа. Джип он отогнал в центр города, бросив в переулке и мстительно выкинув ключи от него в кусты.

Вышел на Тверскую улицу, еще носившую имя пролетарского писателя Горького, едва ли востребованного в отринувших коммунистические идеи массах. Вдоль улицы тянулись бесконечные лотки с их подобиями. Торговали, разложив разномастное барахло на табуретах, перевернутых ведрах, попросту на постеленном на асфальте картоне. Фонари едва тлели, власти экономили электричество, и во мгле у импровизированных прилавков во множестве горели свечи.

И это бывшая имперская улица, ведущая к сакральному Кремлю?!

Во всей представившейся его глазам картине сквозили такие убогость и обреченность, что ему остро захотелось уехать отсюда навсегда. Нищета, бандиты, продажность недальновидных, болтливых политиков... И с этим — прозябать?

Он тряхнул головой.

Теперь предстояло навестить Аню, поведав ей о случившемся, а после — искать новую работу. Впрочем, с ее поисками можно было и повременить. Денег на хлеб насущный теперь у него имелось предостаточно.

 

Кирьян Кизьяков. ХХ век. Пятидесятые годы

 

К шестнадцати годам Кирьян покинул дом, отправившись в город, в ремесленное училище. Родитель справил сыну костюм: не в ватных же старательских портах предстать ему перед городскими модниками!

Лихие людишки, подкармливающие своих дружков в зоне, обещали отцу обустроить сына так, чтобы тот ни в чем нужды не испытывал, о тех, кто препоны чинить будет, им бы докладывал, а коли случатся невзгоды, то обещали подсобить всячески.

Мать заклинала его, чтобы компаний с попечителями своими он не водил, ни на какие их сладкие посулы не откликался, но и без нее Кирьян знал убежденно и отчетливо, что не те это люди, с кем нужно по жизни идти, пустые они и ненадежные, праздной выгодой пробавляющиеся, следа доброго не оставляющие и исчезающие в итоге беспамятно, в никуда, как снег талый и листья прелые.

Звали этих людей ворами, жили они чужим, несли всем лишь горе, ущерб и слезы, однако не тяготились своим темным ремеслом, а, напротив, кичились, считая себя находящимися в этой жизни по праву, подобно волкам, санитарам стада. Да и стадо, что удивительно, мирилось с ними как с данностью, а потому — что толку пенять на несовершенство мира, тем более именно стадо и порождало своих обидчиков. Однако существовала и еще одна сила, стоящая и над стадом, и над волками: пастух. Но пастухами рода человеческого надо и родиться, и стать. А пока юный школяр Кирьян только осваивался в незнакомой среде тусклого, скучного городишки с архитектурой барачного типа, жил в общежитии — здании из кирпича, выкрашенного режущей глаз красной краской, притираясь к сверстникам, среди которых было немало местной шпаны. И добросовестно, а иначе и не умел, изучал специальность слесаря по ремонту сельскохозяйственной техники.

Сосед по комнате, долговязый приблатненный парень по имени Арсений, не расстававшийся с папиросой, одетый по босяцкой моде — в тельняшку, люстриновый пиджачок и зауженные, под хромачи гармонью, порты, встретил Кирьяна подколками: дескать, чего приперся сюда, деревня? От крестьянской доли отлынивать? Городских девок щупать? Или по пивнушкам и киношкам колобродить? Ну, тогда держись — здесь тебе быстро рога поотшибают, коли не в ту колею вывернешь...

Смолчал Кирьян, ответил косым прищуром на насмешки брехливые, а вечером навестили его приглядывающие за ним урки — мол, как устроился, чем помочь? И одарили урки борзоватого Арсения парой небрежных взоров, много чего тому поведавших, и тотчас после ухода зловещих гостей принял он образ паренька дружелюбного и отзывчивого, и явно не из страха и принуждения, а по соображению выгоды, способной извлечься из знакомств Кирьяна.

От безысходности пошел Арсений в ремеслуху — заставила одинокая, выбивающаяся из сил мать, — и по всему виделось, что ненавистны были ему и дисциплина, и науки, и приложение рук к металлу, а мечталось о жизни легкой, безалаберной и трудами не обремененной, да и что тут крутить — воровской. И финка у него была, и отмычки, и даже дореволюционного издания словарь блатного языка, изучаемый им куда прилежнее пособий по алгебре и физике.

Вторым соседом Кирьяна стал его ровесник Федор, также из городских, но представлял он собой полную противоположность наглому и лихому Арсению — характером мягким, покладистым, стремлением к учебе, врожденным тактом и терпеливой молчаливостью.

С Федей Кирьян сдружился сразу же, проникшись к новому товарищу симпатией и доверием, отмечая опрятность его, добросовестность и философское безразличие ко всякого рода бытовым неудобствам, первое из которых являл собой неугомонный Арсений. Тот натаптывал грязными подметками пол в комнате, был криклив, поминутно матерился и часто возвращался в общагу к рассвету, после загадочных похождений в ночном городе. Возвращался через подвальное окно с выставляемой рамой, как правило, навеселе, порой битый, а однажды заметил его Кирьян у умывальника, отмывавшим засохшую кровь с хищного клюва финки.

Происходил Федор из семьи поповской, отец служил в областном храме, чудом уцелевшем после революционных погромов, и большинство будущих ремесленников, проникнутых постулатами коммунистической идеологии, относилось к нему насмешливо и свысока. Порой позволяли себе подленькое, исподтишка, рукоприкладство в понимании его безнаказанности, ибо кто вступится за чуждый элемент в здоровом обществе строителей светлого будущего?

Но тут уж за сотоварища своего вступился Кирьян, расквасив пару носов, да и Арсений не подкачал, пригрозил ножом обидчикам, а одного и порезал слегка для острастки. Логика его заступничества была путаной, но искренней: мечтал он о церковных татуированных куполах на своей груди, положенных заслуженным бродягам, кроме того, как многие уголовники, был парадоксально богобоязнен, а гонения на церковь расценивал как происки властей, по определению враждебных всему свободолюбивому, к чему причислял близкое его натуре блатное сообщество.

Под Рождество, на каникулы, Федор пригласил Кирьяна к себе домой — на праздник великий, к столу домашнему, да и развеяться в деревенских забавах: на лыжах по лесу пройтись, с сопок на санках покататься, в притоке реки со льдом разваленным сачком-подъемником рыбу половить.

Все сбылось, как обещал товарищ, и снова очутился Кирьян рядом с тайгой, с воздухом родниковым, с водой из ключа, с заботами деревенскими, с избами, тяжко заснеженными, сараями с коровьим и козьим духом, ничуть его не смущавшим: здоровый то дух, от жизни он, а не от мертвого парфюмерного лукавства. А рассветный крик петуха, врываясь в сон, лишь сладость сна осознать давал и счастливого бытия продолжение.

Село было большим, с конюшней, тракторами, пшеничными и ржаными угодьями, полями льна, многочисленным населением, ватагами ребятни. Как сразу же уяснил Кирьян, несмотря на колхозную партийную политику, народ не бедствовал, жил смекалисто, кормился тайгой, браконьерил на речке и держался друг за друга. Здесь не веяло ни унылостью заброшенной деревни, ни равнодушием городской отчужденности. И секрет столь редкого колхозного процветания, как пояснил Федор, заключался в личности местного директора, мужика ушлого, здешнего уроженца, умеющего и властям не перечить, и за народ постоять хитроумно.

Но и иное открытие ожидало его, открытие величайшее, самой судьбой ему предназначенное, что понял он сразу, душой, затрепетавшей смятенно и явственно в теле и в сознании пробудившейся как нечто отдельно от существа его оформленное. Случилось это, как только шагнул он в храм, где вел службу отец Федора, в облачении золотом, среди начищенной бронзы подсвечников, зачерненных временем икон, под лазоревым куполом свода, блеклыми фресками расписанного.

Никогда доселе не был он в храме, да и о Боге и вере в него ведал смутно, ибо отмалчивались от таких разговоров отец и мать, да и другие отмахивались от его вопросов, а тут явственно и безошибочно уяснил он, что оказался в месте своем, родственном самой сути его, и отныне бесповоротно необходимом. Именно здесь, как представилось неясно, но проникновенно, предстоит ему постичь иную науку и иное получить знание — путеводное, неразменное.

А вечером, уже в доме священника, подойдя к нему и поклонясь стесненно, произнес он, алея от вероятной глупости и сумасбродства своего обращения к человеку высшему, многие собой неведомые тайны олицетворяющему:

— Дядя Феодосий... Хочу, чтоб наставили... Чтоб в храм неучем не ходил... Ну, еще окреститься, коли требуется...

На него смотрели веселые, внимательные глаза. Но не было в них ни тени насмешки, ни всплеска пренебрежения.

— И откуда у вас этакое желание, молодой человек?

— Как в церковь зашел, так как-то... Ну, сразу.

— Окреститься недолго. Но сначала надо понять, ради чего. Пошли, долгий разговор будет...

И всю последующую ночь в свете керосиновой лампы читал он Новый Завет, а утром засыпал батюшку вопросами, а после снова пошел в храм, и снова долгая вечерняя беседа со священником затянулась до полуночи, и снова он читал, читал и читал...

А после было крещение — великая веха в его жизни. И каждое мгновение свершенного таинства он благодарно запомнил и сохранил в себе. И, выйдя из храма, внезапно, остро и счастливо понял: теперь у него есть вечный и неотъемлемый оберег. И главное — быть оберега достойным.

Тогда ему казалось, что это так просто...

В разговорах с отцом Феодосием на все вопросы его он отвечал без лукавства, но и сам спрашивал:

— А раньше, до Христа, ведь жили на этих землях люди, и вера у них была — хоть какая, пусть языческая, не винить же их за то?

— Все было, — последовал ответ. — А что именно — кому ж то ведомо? Но то, что в Сибирь из Индии и Тибета народы пришли в незапамятную пору, тому сродство языков сегодняшних и доказательство. А религия древних тоже осмеянию не подлежит: там, в слоях, нам не видимых, много сущностей таится — и добрых, и злых, и недаром им поклонялись, и доселе они рядом с нами и хулы своей и унижения не потерпят... Только над всеми ими — Бог, а у тебя заступник и спаситель отныне — сын его, таков был твой выбор. Ладно, мороз сегодня спал, пробегись с Федькой на лыжах. Что в избе торчать — вон солнце какое...

— А чего всюду лозунги, будто религия — опиум для народа? Ведь от опиума вред, а какой вред от церкви?

— Революция — вот опиум... — пробурчал отец Феодосий. — Гуляй давай, сердечный, набирайся воздуха...

Обратно в город Кирьян и Федор возвращались, объединенные своей общей, не подлежащей праздному разглашению тайной. И чувствовали себя родными братьями, пусть в том друг другу не признавались, стыдясь елея сентиментальности и напыщенности голословия.

А ночью, уже в общежитии, встав с казенной кровати, подойдя к заиндевелому окну, фиолетово озаренному уличным фонарем, мерзлым крючком склонившимся над улицей, едва различая черные тени зданий, испытал Кирьян такую слезную тоску по оставленному селу с его, казалось бы, вечным праздником чистой и ясной жизни, что поджал ком под горло от грядущего однообразия учебки, ее мастерских, стен в выцветшей масляной краске, от глупых и суетных сотоварищей, неизвестно к чему стремящихся...

А к чему стремится он, Кирьян?

И тут все будто соединилось в голове: село, угодья, церковь... И главное: община. Вот он — стержень благополучия многих, соединенных общими трудом и верой. И над всем этим должен стоять священник — главный правитель, судья и глашатай от Бога. Ранее — жрец. Тот, чье слово закон.

Но какой правитель и жрец из отца Феодосия? Он всего лишь примиритель, утешитель, соблюдатель ритуалов, шестерня в иерархии церковной машины и ничто в глазах всесокрушающей советской власти, снисходительно позволившей ему пребывать в сане.

Так, значит, все хрупко, зависимо и ненадежно? И малейший каприз власти способен обратить в прах любые труды и чаяния? Но и власть беспощадно сжирает своих слуг, всю жизнь положивших на вхождение в нее. Достаточно заглянуть в газеты... Был начальник — и вот уже подпирает затылком кирпич расстрельной стены... Что же остается? Прозябать, пресмыкаться, плыть по течению, ожидать неясных перемен? Или все его рассуждения — гордыня, от которой остерегал священник?

С этими путаными, тягостными мыслями Кирьян уснул, а утром о них и не вспомнил, разбуженный вернувшимся из очередных ночных скитаний Арсением. Не зажигая света, в потемках, запыхавшийся, с блуждающим взором, тот сунул ему в руки увесистый тряпичный сверток, шепнул осипшим от волнения голосом:

— Спрячь прямо сейчас понадежней, не в комнате только, я побежал, легавые на хвосте... — И, крутанувшись на каблуках, запахнул на себе полушубок, ринувшись обратно к двери.

Кирьян развернул сверток. Деньги. Да немалые, в крупных ассигнациях...

Страх и внезапная догадка о своей невольной вовлеченности в какое-то неведомое черное дело в мгновение испепелили паутину сна, он подскочил на постели, оглянувшись на мирно посапывающего Федю, спешно оделся и бросился по лестнице вниз, к кладовке, набитой хламом. Раскрыл дверь, обитую вспученной фанерой, увидел под завалами промасленной ветоши обрезки ржавых водопроводных труб, глубоко засунул сверток в нижнюю, с обваренной на конце втулкой, приткнул к трубе сгоревший вонючий трансформатор с почернелыми витками меди и — вспорхнул стремительной тенью по пустынным предутренним лестницам обратно на свой этаж.

Забрался под одеяло, сомкнув глаза. Но уже через считанные минуты с нижних ярусов здания донеслись хлопанье дверей, начальственные баритоны, торопливой походкой, скрипя сапогами, по коридору прошли люди, затем в комнате вспыхнул свет, и сквозь прищур растревоженных глаз он увидел синие милицейские шинели, алые канты погон и грубые, напряженные лица.

— Ну-ка, встать! — прозвучал хриплый приказ.

Кирьян нехотя спустил ноги на пол. Спокойно посмотрел на вошедших. Сонный Федор, притулившись к спинке кровати, ошарашенно водил глазами по сторонам и машинально крестился, шмыгая носом.

— Где подельник?! — на взвинченной ноте прозвучал вопрос. — Деньги где?!

— Какой еще подельник?.. — выдавил из себя Кирьян.

— Арсений, корешок твой...

— Он мне такой же корешок, как вы... — Дерзость вырвалась непроизвольно и вяло, но разозлила милиционеров всерьез.

— Ах ты, шпана гнусная... — Старший обдал его привычным матом. — За дураков нас принимаешь?

— Я по первому впечатлению о людях не сужу...

— Что?! Сейчас ты у нас запоешь: «Зачем меня мать родила»! А ну, подъем!

Полетели по сторонам подушки, простыни, перевернуты были матрацы и выпотрошены чемоданы с жалким ребячьим скарбом, пересчитаны гроши в кошельках, отодвинут косо шкаф с дверьми — распахнутыми, как и полы шинели упарившегося от обыска дознавателя.

Глава милицейских, поразмыслив трудно, решил сменить гнев на милость. Усадил Кирьяна на кровать, протянул ему папиросы. Тот мотнул головой:

— Не курю...

— О как! — искренне удивился милиционер. Затем, приобняв Кирьяна за плечи, произнес доверительно: — Ну, колись, паря, мы ж все знаем, сюда он метнулся, нам точно доложили... Или вы неудачно морг­нули и все проспали? — Посмотрел на омертвевшего от страха Федю, сообразил что-то презрительно и быстро, повел губой и продолжил веско: — Слово офицера даю: ничего вам не будет, скажите только, деньги где...

— Никаких таких дел, — ронял слова Кирьян, глядя в сторону, — мы и Федя с Арсением вашим не водили. И к чужому касаться не привычны. А что с нами он тут прописан, то не нашим желанием, комендант расселением заведует.

Мильтон нехотя убрал руку с его плеча.

— Ну, не хочешь по-хорошему, значит, с нами поедешь...

— Ваша воля... — вздохнул Кирьян.

— Да ты прям как попик! — осклабился милиционер. — Небось и в Бога веришь, и в церковь ходишь? И этот вон... — кивнул на Федора. — Крестами себя осеняет как заведенный... Гнездо тут, что ли, у вас сектантское?

— Мы не сектанты, а православные, — сказал Кирьян.

— Вот те на! — искренне изумился страж порядка. — И это я слышу в советском учебном заведении! Да тут с вами другим товарищам следует поработать... И крепко поработать! Возьмем на заметочку, значит... А Арсений, кстати... — Взглянул на Кирьяна с пытливым прищуром. — Он-то чего? Тоже в церкви поклоны бьет, грехи отмаливает?

— Время ему не пришло, — сказал Кирьян. — А придет — станет.

— Ну... ладно, — после раздумчивой паузы произнес милицейский чин. — Интересный ты парень... Но, коли прознаю, что... — Договорить он не успел: на пороге внезапно вырос Арсений.

Веселый, нетрезво покачивающийся, оглядел помещение бесшабашным и плутоватым взором, затем развел руки картинно, поклонился в пояс обомлевшему милицейскому собранию и, отодвинув плечом бородатого дворника-понятого, приветливо изумился:

— Вот так и гости у нас под утро! Здравия вам желаю, граждане начальнички! Что случилось? Что кто натворил? Неужели Федя с Кирюшей? Ай-яй-яй! Ну, сознавайтесь, пацаны, чего учудили? Мне прямо-таки любопытно, честное пионерское слово! А кроватка моя чего перевернута? Неужто и я под чужой разбор пристроился?

Общий яростный рык милицейской своры был ему ответом. А в следующую минуту был Арсений ловко и жестко сбит с ног, уткнут лицом в пол, обыскан и закован в железо наручников. А после вздернут за шиворот натруженной, умелой рукой и вынесен в коридор в топоте сапог и в шерстяном шорохе шинельного сукна, и только с лестницы донесся его глумливый, через боль голос:

— За что, паскуды?! Я со свиданки вернулся, я спать обязан! И ничего я не пьяный, я в жопу трезвый! В чем виновен, скажите! Где прокурор?!

 

Серегин. ХХ век. Девяностые годы

 

Завершив эпопею с видеопиратами и их криминальными опекунами, Серегин очутился в полосе бездеятельности и уныния. Он чувствовал себя абсолютно лишним на развалинах старой страны, где, как на разоренном муравейнике, копошились миллионы людей, пытаясь выжить по новым принципам провозглашенного капитализма, суть которого представлялась достаточно смутно. С другой стороны, существовали страны, где капитализм отстроили давно, на совесть, а потому многие тысячи бывших советских граждан, уставшие от бесконечного рытья всяческих котлованов, решили поменять муки очередного грандиозного зачинания на умеренные трудности эмиграции, ринувшись вон из разваленного государства. Толпы страждущих охватывали здания посольств, стремясь за заветными визами, пусть краткосрочными — там разберемся! — и эмиграция к концу восьмидесятых порой напоминала эвакуацию.

К паникерам, сулившим стране голод, разруху и непременное возрождение тирании, Серегин не примыкал, а вот побывать за границей и попытать там счастья ему хотелось, тем более исчезнуть из города, где его активно искали взбешенные бандиты, следовало хотя бы из соображений элементарной безопасности.

Помог школьный друг Кеша, также недавно вернувшийся из армии, ныне праздношатающийся, подрабатывающий где придется и безоглядно устремленный в страну своей мечты — Америку, которую, как и Серегин, видел лишь фрагментарно на экране телевизора — в новостных программах и в размытых копиях переписанных видеолент. Отсутствие объективной информации Кешу не смущало: страна Америка существовала в его сознании неким вожделенным раем земным. Однако американские дипломаты, опомнившиеся от радостей первого наплыва симпатизирующих их стране граждан коммунистической державы, быстро сообразили, что едут к ним не гости, а нелегальные переселенцы, и вскоре получение визы для ее соискателей начало представлять процедуру муторную, обремененную многими формальностями.

Осторожный Кеша в боязни получить отказ начал искать «концы», гарантирующие обязательность появления в его паспорте лилово-розового чернильного штампа, представлявшего пропуск в иной мир. Поиски заняли время, но вскоре товарищи навестили некий офис, где за столом, заваленным ворохом заполненных посольских анкет, восседал тип лет сорока, целиком в изучение анкет погруженный.

Внимательно рассмотрев личности очередных клиентов, возникших на пороге, тип молвил:

— В какую же делегацию вас воткнуть? — И далее, заведя продувные зенки к потолку, молвил в раздумье: — Закупка водоочистной системы для канализации Урюпинска? Нет, не тот типаж... Эксперты по машино­строению? Возраст... Эй! — внезапно крикнул он в сторону смежной комнаты. — Светик! Мы группу молодых художников еще не укомплектовали?

— Одно место есть! — ответствовал бодрый девичий голосок.

— А два?

— Два так два!

— Заполняйте анкеты. — Тип придвинул друзьям чистые бланки. — Едете от Союза художников России. Как молодые таланты. Приглашены вместе со своими работами на выставку в Бостон. Собеседование завтра, вовремя успели. Залог — по двести долларов с носа.

— А если не пройдем? — поинтересовался Кеша.

— Значит, вернем залог, — ответил загадочный тип.

У этого парня был беспроигрышный бизнес.

Следующим утром в компании десятка разнополых младых существ, одетых одинаково расхлябанно и предметом под названием «расческа» пренебрегающих, Серегин и Кеша канули в пристройку правого крыла американского посольства, где из окошечка с бронированным стеклом, осмотрев их банду, пожилой консул в свисающих к носу очках буркнул в микрофон:

— Мне нужны фотографии ваших работ! — И один за другим выбросил на стойку через прорезь в окошечке паспорта, отмеченные траурной печатью отказного решения.

С общим тоскливым воплем, переходящим в беспомощные причитания, претенденты вывалились из пристройки, устроив оперативное совещание на улице, под неприязненными взорами охранявших посольство оборотней в погонах — гэбэшников в милицейских шкурах.

Кляли контору аферистов, скрежетали зубами от досады и жаждали возврата залога, двинувшись дружной негодующей толпой по известному адресу.

Деятель от незаконной иммиграции по-прежнему вальяжно восседал в кресле за столом, его звонкоголосая помощница стучала по клавиатуре компьютера, а рядом с аферистом на стуле смиренно сидел очередной, вероятно, соискатель заграничного счастья.

На толпу, ввалившуюся в мошенническое переселенческое заведение, его шеф отреагировал с редким равнодушием, буркнув:

— Ну, чего там у вас стряслось?

Выслушав претензии, привычно повернул голову к смежной двери, дав указание:

— Светик! Возьми фотоаппарат и дуй на выставку «Живописцы двадцатого века». Я же тебя предупреждал, что фактура понадобится! Давай быстро, этим двоечникам завтра на пересдачу!

Следующим утром соискатели вновь навестили посольство, предоставив ответственному лицу фотографии полотен российских мастеров, цинично охарактеризованных ими в качестве собственных работ. Творческие усердия гениев прошлого произвели на дипломата должное впечатление. Он даже вступил в договор с одним придурком, предъявившим ему по собственной инициативе изображения картин «Явление Христа народу» и «Иван Грозный убивает своего сына», о возможности продажи ему копий, в чем был бессовестно заверен.

В итоге, поразившись многосторонности младых талантов, представляющих различные направления как в традиционных, так и в модернистских манерах письма, консул тут же дал согласие на отъезд всей шараги, не утрудившись дополнительными расспросами.

Воистину — велика сила искусства!

Родителям и Ане Серегин сказал, что уезжает подработать на пару месяцев, хотя не был уверен, что продержится на чужбине более двух недель. Уезжал, тяготясь отъездом, с ощущением совершаемой ошибки, но отчего-то не мог противиться своим планам, хотя, собственно, какие у него были планы? Сплошная безвестность...

А глядя в глаза Ани, которую любил и тем не менее оставлял, влекомый придуманными для себя чарующими горизонтами, пытался найти себе оправдание в том, что, дескать, непременно вернется и разлука не надолго... О чем довольно искренним тоном повествовал, тяготясь доверчивостью Ани, ее угнетенностью перед расставанием с ним и одновременно самим собой — неверным и лживым...

Вскоре самолет уносил его и Кешу в Америку. Неутомимый романтик, Кеша двинулся автостопом в Лос-Анджелес, в Голливуд, где мечтал сделать карьеру киноартиста, а Олег остался в Нью-Йорке, сняв место в ночлежке за пять долларов в день и приступив к поискам работы.

В очередной воскресный день, сидя на одной из лавочек, установленных на набережной у океана, в тревожных раздумьях о катастрофическом безденежье и невозможности обрести хоть какую-то поденщину, он спросил проходящего мимо парня, как лучше добраться в район Куинс. Тот, подсев к нему, изложил варианты маршрутов.

Парень говорил на правильном, но каком-то деревянном русском языке и, как выяснилось из дальнейшей беседы, являлся по отцу потомком послереволюционных эмигрантов, а по матери — отпрыском первого поколения переселенцев из Англии. Причем, по нахальному утверждению, англосаксонские корни его тянулись едва ли не к нынешнему королевскому роду. Звали его Джон. Был он добродушен, смешлив, слегка суетен, но, чувствовалось, и расторопен в принятии всякого рода решений, что продемонстрировал Олегу незамедлительно, выслушав повествование о его мыканьях в чужедальней стране.

— Вообще-то предложения с трудоустройством имеются, — сказал он. — Мне вот точно нужен напарник уже сегодня, если, конечно, ты не трус и не рохля... — Последнее словечко было явно заимствовано из словаря русской бабушки Джона, урожденной еще в девятнадцатом веке.

Однако после этой фразы в чистом океанском воздухе запахло криминалом, и Серегин привычно подобрался.

— Ну... — произнес осторожно.

— Прогуляемся по магазинам в Манхэттене, — словно бы себе под нос проговорил Джон. — Тряпки, одеколоны... Тебе ничего делать не придет­ся. Следуй моим командам: «Стоп», «Повернись спиной», «Развернись боком»... Будешь прикрывать меня в секторах видимости камер и отгораживать от публики. Риска никакого. За день работы плачу сто долларов. Пятьдесят — сразу. — В руках у него неожиданно возник бумажник, а из бумажника словно сама собой выпорхнула зеленая манящая купюрка.

Серегин призадумался. Пойти на поводу у первого встречного мазурика? Ну, припутают его, как сообщника, на магазинной краже, ну, депортируют, положим... Да и к лучшему, вероятно...

— Согласен...

И они двинулись к станции подземки, мимо магазинов на Брайтон-Бич с выставленной на продажу советской символикой: флагами, бюстами вождей, военной формой. В частности, с лотков продавались ордена и медали умерших на чужбине фронтовиков-эмигрантов и награды, завезенные сюда контрабандой. Пять долларов стоил орден Красной Звезды, двадцать — Красного Знамени. Большого спроса товар не имел.

В подземке, когда Олег привычно шагнул к турникету, новый знакомый потянул его за рукав в сторону, к служебной решетчатой двери. Растворив ее, подтолкнул Серегина к выходу на перрон, а встрепенувшемуся в будке кассиру уверенно продемонстрировал портмоне с полицейским значком, дающим право на бесплатное пользование муниципальным транспортом. Кассир, покорно кивнув, опустился обратно на стул.

— Ксива левая, но работает тока так, — пояснил он Олегу, оперируя на сей раз лексикой, почерпнутой наверняка из общения уже с новейшей волной эмиграции. — Убери себе в карман. Если я спалюсь, будет лишняя неприятность в полиции...

— А если и меня заметут?..

— Никогда! — горячо заявил Джон. — Ты ни к чему в магазине не прикасаешься и товар не выносишь. Твое незаконное задержание — это прецедент к судебному процессу. Ты сможешь обанкротить любую лавочку. Кстати, следует подумать о такой комбинации... А значок я тебе сделаю, если, конечно, ты не хочешь укреплять, — кивнул на приближающийся поезд, — всякие разжиревшие на последних деньгах честных граждан корпорации...

В этот день Джон умудрился вынести из сияющих магазинов Манхэттена товара на две тысячи долларов. Вечером похищенное ушло перекупщику за половину цены, и Серегину был доплачен оговоренный серо-зеленый «полтинник».

В утверждении об аристократическом происхождении своего первого американского приятеля стоило усомниться, хотя многие пышные титулы во времена оные наверняка обретались путем грабежа, убийств и разбоев, однако то, что русскоязычный американец представлял собой высококвалифицированного жулика и прожженную бестию, виделось бесспорным фактом. От жизни он брал все, тем более то, что плохо лежало.

— А теперь, — убирая в карман гонорар за труды неправедные, молвил Джон, — надо заняться твоей легализацией. Запомни две истины: в Америке нельзя прожить без документов и заработать приличные деньги честным путем. Сейчас мы едем к моей двоюродной сестре Хелен. У нее некоторые финансовые проблемы... Впрочем, у кого в Штатах их нет? И я попробую уговорить ее пристроить тебя... К ней — замуж. К тому же у нее две комнаты, и она с удовольствием потеснится...

— Но у меня же нет денег...

— Я договорюсь насчет женитьбы в кредит, — сказал Джон, сияя своим круглым довольным лицом. — И насчет проживания — тоже. Запомни еще одну истину: Америка — страна кредитов. Поскольку они — двигатель всеобщего развития. А вопрос получения кредита — вопрос убедительной аргументации. Поехали!

Через час одуревший от прошедшего дня Серегин был представлен Джоном замкнутой, мрачноватой, однако довольно миловидной шатенке Хелен, с неудовольствием оторвавшейся от компьютера, на котором работала, но уделившей внимание гостям, соблазнившись выставленными на кухонный стол шампанским и закусками, непринужденно похищенными Джоном из супермаркета и ликерного магазинчика рядом с ее домом.

Хелен была бесстрастна, немногословна, ни малейших эмоций в общении не выказывала, а когда после третьего бокала газированного вина Джон вкрадчиво предложил ей сделку с браком, внимательно осмотрела Серегина, вынеся краткий вердикт:

— Десять тысяч.

— Нам подходит эта цифра, — сказал Джон, многозначительно приподняв бровь. — Сразу видно, ты знаешь рынок и тебя не проведешь...

— Но сейчас у вас этих денег нет, — спокойно продолжила Хелен.

— Ты видишь все насквозь! — восхитился Джон. — Но тогда ты видишь и какого красавчика я к тебе привел... У него, уверен, даже носки еще пахнут прачечной.

Серегин зарделся, одновременно прикинув в уме, что тяга к чистоплотности и в самом деле родилась у него с первым криком...

— Вы точно не обманете меня с расчетом?

— Когда я кого-то обманывал? — возмутился Джон.

— Ха-ха! — сказала Хелен. — Обычно ты врешь, как телевизор.

— Ничего подобного! — убежденно мотнул головой Джон. — Да, иногда я преувеличиваю, недоговариваю, лукавлю... Порой ухожу от ответа. Фантазирую. Но чтобы врать — никогда! — Подумав, продолжил: — С другой стороны, попробуй говорить только правду — и вскоре станешь безработным отшельником, всеми отторгнутым, а то и инвалидом, лежащим в реанимации травматологии.

— Как насчет предоплаты? — последовал жесткий вопрос, и рука хозяйки недвусмысленно отставила в сторону недопитый бокал. — Я верю людям на слово, когда в залог они оставляют деньги.

— Согласен, ничто так не укрепляет веру в человека, как депозит! — Джон не глядя вытащил из бумажника пять сотен.

Серегин удивился вдвойне: и щедрости Джона, и мизерности аванса.

— Это... неплохой старт, — к повторному его удивлению, благосклонно кивнула Хелен, опять потянувшись к бокалу.

— Засим, — перешел Джон на начально изученный старославянский, — вынужден вас оставить. — После поднял беспечный взор на Хелен. — Думаю, парень поживет у тебя... Полагаю, вам надо присмотреться друг к другу...

— Триста долларов в месяц, — мгновенно отреагировала Хелен.

— И — опять разумная цифра! — столь же оперативно откликнулся пройдоха. — Но этот расчет — позже. Завтра я попытаюсь устроить его к Худому Биллу. На работу. Конечно, когда ходишь на работу, зарабатывать некогда... Но!.. Если выгорит с Биллом, отдай ему свою тачку, она все равно стоит без дела, а ему добираться без машины на западную сторону Бруклина, как грешнику на небеса...

Хелен открыла рот для ответа с меркантильной подоплекой, но Джон тут же упредил ее молниеносной скороговоркой:

— Машину он приведет в порядок бесплатно, я же устраиваю его в автосервис...

Рот Хелен беспомощно закрылся. Закрылась и дверь за Джоном.

Серегин поднял глаза на Хелен, увидев перед собой лишь пустующий стул. Невеста уже сидела за компьютером, вперившись в экран монитора, и, казалось, забыла не только о своем обретенном постояльце, но и обо всем окружающем ее мире.

Серегин допил шампанское. Потер ладонью лоб. И только сейчас понял, что находится в Америке — стране сумасшедших людей, стремительного темпа столь же безумной жизни и парадоксальных коллизий. Ничего подобного в России с ним произойти бы не могло. Здесь же все случившееся казалось закономерным бытовым эпизодом.

Он преисполнился острой благодарностью к Джону и восхищением перед ним. А вдруг... эти пятьсот долларов, без торга выложенных на стол, являли собой какую-то продуманную инвестицию?

Уже к ночи, когда он начал засыпать, в его комнату явилась Хелен. Сбросила с себя тапочки и халат. Сказала ровным голосом:

— Это бывает нечасто, но сегодня мне требуется секс. — И непринужденно отбросила в сторону укрывавшее Серегина одеяло.

 

Кирьян Кизьяков. ХХ век. Пятидесятые годы

 

Директор училища, орденоносец, герой войны, судя по слухам, происходил из бывших — то ли разночинцев, то ли дворян. На публике — с учителями и с учениками — держался одинаково сухо и отчужденно. В нем определенно был стержень, закаленный многими испытаниями, и это мгновенно чувствовал каждый, невольно проникаясь к этому молчаливому, замкнутому человеку уважением. Однорукий, с подоткнутым рукавом, глубоким шрамом на виске, бритый наголо, в стареньком, но прилежно отглаженном костюме с орденской планкой, он сидел за своим столом напротив вызванных в его кабинет Федора и Кирьяна, говоря ровным, терпеливым голосом:

— Ночью была ограблена почта, вскрыт сейф. Милиция подозревает в совершенном вашего товарища. Если у вас есть какие-нибудь сведения... В общем, думайте сами. Я не призываю вас к доносительству, но обязан предупредить: обстоятельства способны сложиться так, что вы можете быть признаны соучастниками...

Разговор этот, чувствовалось по всему, был директору неприятен, да и Кирьян, клявший в душе подлеца Арсения, удручался и пыхтел досадливо в понимании невозможности своего признания, но тут слезливо и раскаянно запричитал простодушный Федя:

— Да спали ж мы, когда Сенька в городе колобродил! Как только от моих из села возвернулись, сразу с дороги в постель — умаялись на перекладных! Где ж нам видеть его, лиходея? Во снах, что ли?

Директор досадливо дернул щекой, не поднимая глаз, проронил:

— Я вас предупредил. И еще: что за разговоры о религии вы вели с милицией? У вас что, головы из чурбаков сделаны? Вы не понимаете, что теперь будет ставиться вопрос о непринятии вас в комсомол? А без партии и комсомола вы — ничто. Так что, если еще один раз услышу...

— Я просто сказал правду, — обронил Кирьян.

— Какую правду?

— Что православный...

— Так вот держи эту правду при себе! — Директор взглянул на него отчужденно, долго, но и искру сочувствия уловил Кирьян в его глазах. Или показалось? — И не вякай не к месту... дурак! Агитатор сопливый... Вон пошли, оба!

— Ох, Кирьяша, директор-то прав, — лепетал Федя, едва поспевая за другом по лестнице, ведущей в класс. — Нечего нам веру свою на вид невежам выставлять, только глумление с того будет и досада, укороти язык...

— Да понял уже... — буркнул Кирьян на ходу. — Не глухой. А вот как немым стать — буду учиться.

Вечером он отправился в магазин — купить чая, сушек и сахара. Взял мелочь сдачи, подхватил под локоть свернутый конусом блеклый бумажный пакет, растворил дверь булочной — и тут же словно из ниоткуда шагнул к нему из темноты серенький парень в кепочке, быстро и шепеляво поведавший:

— С кичи я, от корефана нашего общего, приветы тебе просил переслать, сказал, что крепится, хотя и невмоготу, а коли намылят его этапом, велел тебе о маме и о сеструхе его позаботиться, сказывал, ты знаешь как... И еще наказал, чтоб ты братве тутошней за него поклонился, навек тебе то запомнит.

Кирьян безмолвно, с отрешенным лицом выслушивал эту съеженную в куцем пальтишке сущность с неопределенным, как перемятое тесто, лицом.

— Вот, — в руках собеседника мелькнул обрывок бумаги, тут же засунутый Кирьяну в карман, — адрес мамани он черкнул, там еще — чего ему заслать, чем подогреть...

— А сам чего не передашь? — вопросил Кирьян неприветливо. — Я ему как?.. Друг или ходок бесплатный?

— Мне в том районе светиться без мазы, — последовал ответ. — Мне на паровоз через час, и чтоб подальше отсюда... Хорошо, тебя вызреть успел, не подвел пацана... Так что бывай, не кашляй.

В свете, клубами льющемся из стеклянной, обрамленной грубым лакированным деревом двери булочной, он развернул записку, прочел:

«Пришлите, мама и сестренка моя незабвенная Дарья Ивановна, папирос пачек пять, носки шерстяные и чаю — сколько можете. Любящий вас помещенный в темницу по неправильному стуку сын и брат».

— Вот же шакал, — качнул головой Кирьян, направляясь к общежитию и думая, что передать записку, как ни крути, а придется. — Вот же попутал нечистый связаться с мазуриком бесстыдным и как репей неотвязным...

В субботу он поехал по указанному адресу, долго искал дом на перекрестьях заснеженных улиц, за сугробами, завалившими палисадники и частоколы заборов.

Дом же оказался из новых, отстроенных пленными немцами, с огромной коммуналкой на десятки жильцов, с жирными запахами общей кухни, с руганью и гомоном и влажно ударившим в лицо еще на входе едким щелочным паром от бесконечных постирушек. Убогая старушка, отпахивающая тленом, провела его к нужной двери. Он постучал в нее согнутым пальцем, не чая быстрее вырваться из парникового смрада этого житейского болотца.

Но дверь внезапно открыла та, кого менее всего он ожидал встретить в этом прокисшем застое и безалаберности разнородного людского сожительства. Перед ним стояла невысокая темноволосая девушка с открытым лицом, ясными серыми глазами, в чистом, обрамленном простеньким кружевом ситцевом платье. Была она чуть широка в кости, и раскрасневшиеся кисти ее рук отмечала каждодневность муторного труда, что ничуть не смутило Кирьяна, а, напротив, удовлетворенно осознал он исходящую от нее теплую волну домовитости, уверенности в себе и глубокого, врожденного здоровья — как от молока парного или наливного яблока, дождем омытого.

Он представился: так и так, сотоварищ вашего брата по учебе, вот от него записка, ознакомьтесь...

Ее глаза смотрели на него с затаенной тревогой, вполне объяснимой: ожидать чего-либо хорошего от друзей непутевого братца не приходилось. Но мелькнул в ее взгляде и интерес, причем устоялся, не сгорел в следующий миг, а значит, как с облегчением понял Кирьян, был он определен ею как человек правильный, не беспутный, а главное — не как подозрительный чужак, подлежащий немедленному отторжению.

Прошел, приняв ее приглашение, в комнату, где исчерпались в вывет­ренности и чистоте уютного помещения дух коммунальной клоаки, какофония ее быта, неотчетливыми скрипами, лязгами и глухими голосами доносившаяся извне, словно из другого пространства. Присел на стул, за стол с чистой тугой скатертью, крахмальной до твердости.

Она отложила записку, присела напротив. Тут, глядя на ноги ее, стройные, гладкие, на прямые волосы, спадающие на щеки, подернутые легким румянцем, на припухлые, но строго поджатые губы, ощутил он, как от удара под дых, озарение своего восхищения и красотой ее, казалось бы неброской, и веявшую от нее опрятность — как внешнюю, так и душевную. И еще — необходимость ее неотъемлемого присутствия рядом теперь уже навсегда, навек...

— Мы с мамой живем вдвоем, — сказала она, отложив записку. — Отец погиб в сорок четвертом на фронте. Вот Арсений и умудрился связаться со всякой нечистью. Думали, хоть ремесленное ему ума придаст... — Усмехнулась обреченно. — Не-ет... Уготованы ему судьбой кривые сани... Сам-то откуда? — подняла на него пытливые глаза.

Запинаясь, Кирьян поведал свою бесхитростную биографию. А затем, неожиданно и горячо преисполнившись доверия к ней, рассказал о злополучном свертке с деньгами. Подвел итог мрачным голосом:

— Сам к нему и касаться не желаю, но коли у тебя в том нужда имеется, то обскажу, где что лежит...

— Да не нужны мне никакие обсказки! — с волнением произнесла она. — Чужое добро всегда напастью обернется, как только Сенька того понять не желает, дурень окаянный! И тобою воспользовался, глазом не моргнув! Как кличут-то тебя?..

— Кирьян...

— Ну а я — Даша... Чаю-то выпьешь?

— Не откажусь...

— А насчет наживы его — так поступим, — сказала она. — Пусть с ней и с совестью своей сам разбирается, и так покрываем его, будто подельники. И на просьбы его более не ведись, будто баран на закланье. — Голос ее звучал твердо, упрямо, но словно благодатью веяло на Кирьяна от ее сопереживания в обращении к нему как к не постороннему ей, а теперь и поверенному.

— Вот что, — осмелился он повернуться к ней в дверях при прощании. — Завтра это... Кино у нас рядом с ремесленным... Может, того...

— Не до кино мне, — отмахнулась она. — Сегодня и завтра зубрежка: на медсестру учусь... А в ночь — смена: санитаркой я в больнице...

— А... когда? — глупо вырвалось у него.

Она рассмеялась — лукаво, в крепко стиснутый кулачок. Затем тряхнула снисходительно головой:

— В следующую субботу заходи. А там — поглядим...

Ополоумевший от счастья, не помня себя, Кирьян брел к остановке автобуса, только и вспоминая каждый ее жест, голос, улыбку, глаза...

О чувстве, овладевшем им всеохватно и окрыляюще, он конечно же читал и слышал, но какими словами можно было описать те тепло и блаженство, захлестнувшие его душу, певшую натянутой радостной струной? И зимнее солнечное небо словно радовалось за него, разбрасывая под спешащими ногами россыпи смеющихся озорных бликов.

За две остановки до училища он вышел, остановился на тротуаре, приводя в порядок взъерошенные мысли, а затем решительно пошел к пивной, располагавшейся в полуподвале на углу. И, затворив за собой ее дверь, оказался в ином мире, на иной планете — с кислой, дымной атмосферой, с запахами вяленой, подтухшей рыбешки, гнилого похмельного пота, с тонкими, резкими пластами свежих водочных паров, в умиротворенном, неясном гомоне мужских голосов, смешков, звяканья граненых кружек и шипящего кипения пивной пены.

Нужного человека он усмотрел сразу: субъект лет тридцати пяти, сидевший в углу, в компании двух понурых детин с землистыми физиономиями. Шелковая рубаха с распахнутым воротом, золотая «фикса» на резце, челочка, два татуированных перстня на хватких пальцах, едкий и снисходительный взор из-под набрякших век...

Кирьян молча подмигнул ему, и тот, понятливо кивнув, встал, нетороп­ливо подошел, проронил, приблизившись:

— Проблемы, студент?

Полушепотом, вкратце Кирьян поведал ему об Арсении. Речь закончил так:

— В долг с такой просьбой залезать не хочу, но коли есть возможность подсобить...

— Вопрос один: а чего ты за него мазу держишь? — проронил урка угрюмо.

— Все же товарищ...

— О как? — Тот вскинул на него удивленные глаза. — Эт хорошо, если о кореше без личного интереса печешься... Ну, подсобим, думаю... Только если расчет потребуется, с него спросим...

— Мои хлопоты, его оплата, — ответил Кирьян, не без брезгливости уяснив скользкую логику собеседника.

— Грамотно отбоярился, — хмыкнул тот. — Ну, пошли, давай по пивку, смочим беседу, положено...

— Да я ж... — Кирьян, ни разу не державший во рту алкоголь, пугливо поежился.

— Не менжуйся, братан, угощаю! — Блатняга плавно потянул его за рукав.

Пришлось подчиниться.

— Свой! — сообщил он хмурым товарищам, усаживая Кирьяна бок о бок за столом, и те одинаково и невыразительно кивнули, поглощенные обгладыванием костистых рыбных тушек.

Кирьян исподлобья оглядел их: тусклые глаза, остатки гнилых зубов, поседелая щетина на впалых щеках, бесчисленные шрамы, белеющие на сизых губах... Как страшно стать подобным отребьем! Ему заполошно возжелалось вырваться отсюда, вернуться в праведную убогость общаги, в ее казенную чистоту, под гулкие коридорные своды, увидеть милое, простодушное лицо Федора, уткнуться в книжку, вторым планом размышляя о Даше, светлое чувство к которой снова вспыхнуло в его сердце... Но — уже ткнулась в губы отпахивающая горьковатой воблой кружка, ощутился на нёбе резкий неведомый вкус напитка, показавшегося чужеродным, грубым, но и внезапно чарующе и незнакомо вкусным...

Горлышко водочной бутылки скользнуло по краю отставленной в сторону кружки, выплеснув в пивную пузырящуюся муть тягучую морозную жидкость.

— Да я ж...

— Не очкуй, пацан! А теперь потяни «косячок», слови кайфец! — Вор затянулся папиросой, выпустив под потолок клуб сизой пелены, которому позавидовала бы дымовая граната, и ткнул влажный мундштук в губы подростка.

На Кирьяна внезапно опустилось радужное облако забвения и опустошенности. Он уплывал куда-то далеко, словно подхваченный мощным течением, и лишь спасительный образ Даши мелькнул в сознании далеким размытым пятном, но тут под темя ударил отрезвляющий страх, освободивший истаивающую волю, и бессвязные мысли выстроились в непримиримое решение немедленного ухода из этого гибельного вертепа.

Но что такое? Над ним косо нависал потолок, сужались и раздвигались стены, людская толкотня превращалась в перетекающую бесформенную кашу, а лица компаньонов виделись отчетливо и пугающе улыбающимися свиными рылами, довольно похрюкивающими... И окружающий мир то неуклонно темнел, то озарялся какими-то бессмысленными вспышками, высветлявшими суету то ли уродливых теней, то ли съеженных людских силуэтов... Единственным выделявшимся в этой фантасмагории персонажем был тянущийся через стол к бутылке военный моряк с дурацким кортиком на желтых подтяжках, бьющим его по откляченной заднице. Моряк-то откуда здесь взялся?

И вдруг в мешанине бредового угара высоко, отчетливо и с каким-то визгливым ужасом прозвучал голос завлекшего его в этот ад урки:

— Что же мне теперь с ним делать, а?! Чтобы с «ерша» так повело! Это ж надо! Что же делать?! Меня ж порвут за этот детсад!

Очнулся Кирьян на своей койке в общежитии. И первое, что увидел перед собой, — бледное, озабоченное лицо Федора. А потом пришли невыносимая боль, ударив в голову расплавленным чугуном, ломота в теле и — неудержимый приступ рвоты. Единственным чувством, пробудившимся в нем, было чувство вялого удивления, когда перед ним возник тазик, поднесенный заботливо, вовремя и умело, и он, выворотив из себя какую-то тухлую, кислую гадость, откинулся на подушку, покрываясь крупным холодным потом и впадая в забытье — страшное, как предчувствие смерти, но необходимое и освобождающее от страдания.

Следующим утром, исхудалый и бледный, он едва поднялся с постели. Увидел Федора, понурившись сидевшего поодаль на табурете. Прошептал:

— Спасибо тебе...

— Эх ты...

— А знаешь, — сказал он, не вдумываясь в то, что говорит, но убежденный в правоте и серьезности всего им произносимого, — нет худа без добра, права народная присказка... Я, Федя, тебе обещаю: больше к спиртному не прикоснусь. И к табаку этому поганому... В общаге-то меня кто видел, красавца такого?

Тот качнул головой:

— Не, те дядьки тебя сюда ловко приволокли... Только зря ты с такой нелюдью водишься...

Что ответить, Кирьян не нашелся, лишь вздохнул тяжко.

А через три дня в общежитии, ко всеобщему изумлению, появился Арсений. Помятый, исхудалый, дерганый, с нервным блеском во впавших глазах, но, как всегда, напористый и неунывающий.

После разговора с директором поднялся в комнату, сердечно улыбаясь Кирьяну и Федору, поведал хвастливо:

— Хрен они меня раскололи, сволочи въедливые, кровососы настырные! Не дался, несмотря на весь их садизм! — Он бесстыдно стянул с себя штаны с трусами и вывернулся всем корпусом, задрав рубаху и демонстрируя синие звезды от милицейских пряжек на ягодицах и отощавших ляжках. — Во чего творили, фашисты! И противогазом мучили, чуть копыта не откинул... А тебе, — обернулся к Кирьяну, — благодарность моя бесконечная, друг ты настоящий, не фуфель из очка жидкого... На та-аких людей меня вывел, на та-аких! Теперь мне ничего не страшно в житухе этой!

Кирьян сподобился лишь на снисходительный вздох. Заблудительная глупость Арсения, першая из него, как перезрелое тесто, была столь убежденной и выспренней, что укоротить ее могли не благие слова, а только жизнь. И, увы, как понимал Кирьян, по ковровой дорожке этой глупости тот в свою дурную жизнь и покатится... И веяло от этого непреклонностью судьбы...

— Слышь, — доверительно наклонился к нему Арсений, — обкашлять нам с тобой одну закавыку надо...

— В порядке твоя закавыка...

— Ну так я и не сомневался... — И, отойдя к окну, засунув руки в карманы, сначала вглядевшись мечтательно в белесое небо, а после вновь обернувшись к Кирьяну, прибавил насмешливо и с одобрением: — А сеструха моя того... Врезалась в тебя. Правильный ты, говорит... В пример ставила. Ждет вроде... А тебе она как?

Кирьян отвел взгляд в сторону. Что ответить, не знал.

— Эх ты, пень! — укоризненно воскликнул Арсений, оседлав подоконник. — Развивай обороты! Дело горячее! Глядишь, сродственниками станем... Только... — Перекривил рот сурово. — Чтоб без ерунды всякой. Казню — без жалости. Честь по чести чтоб...

— Тьфу ты! — фыркнул Федор смешливо.

— Чего?! — возмутился Арсений.

— Праведник с мешком грехов на горбу, — отозвался тот. — Если что-то и есть в твоей голове, так это хвастливый язык!

— Что же, я не против критики... — нахмурился Арсений. — Но — хорош, а? Мне и без вас от сеструхи перепадает! Директор еще...

— Коли она тебя невзлюбила, значит, знает толк в людях, — заметил Кирьян.

— Ну... это да, — почесав лоб, легко согласился вернувшийся на свободу негодяй, шмыгнув носом.

 

Гангстеры Нью-Йорка

 

Худой Билл, владелец небольшого автосервиса, куда Серегин устроился на работу в качестве подсобного рабочего, никоим образом не производил впечатления опасного парня, каким его обозначил Джон. Напротив, он выглядел флегматичным скромнягой: корректный, деликатный, даже застенчивый, рассеянно и спокойно оглядывающий пространство окружающего его мира. Серегин, до сей поры сталкивавшийся лишь с российскими бандитами — существами наглыми, открыто источающими угрозу и презрение к окружающим, никак не мог соотнести устоявшиеся в его сознании стереотипы с личностью своего нового шефа. Билл, конечно, грешил махинациями со страховками, угонами и даже кражами фур с товаром, но то были преступления мирного характера, не связанные ни с насилием, ни с кровью. Вскоре, впрочем, Серегин убедился, что, в отличие от всякого рода криминального сброда, выставляющего напоказ свою уголовную суть, тихоня Худой Билл являет собой преступника куда более изощренного, расчетливого и бестрепетного, нежели целая шайка грабителей и убийц.

Он был невысокого роста, худощав, лицо его отличалось невыразительностью и бесстрастностью, а в движениях и словах сквозили апатия и лень. Пока не доходило до дела! Тут Билл превращался в пружину, в атакующую гюрзу, и уследить за тем, как он наносит стремительный удар или как в руках его внезапно появляется нож или пистолет, не мог бы и глаз знатока. Серегину довелось быть свидетелем ограбления его автосервиса, когда банда из трех обкуренных негров с револьверами ворвалась в помещение, потребовав наличные из кассы. Билл, сидевший за столом в офисе, казалось, изначально был готов к такого рода ситуации: не раздумывая ни мгновения, не дрогнув ни одной чертой лица, он тут же принял решение. Его рука метнулась под газету, где лежало оружие, со скоростью, которую невозможно понять и измерить, так быстро, что и сам он наверняка не осознал происходящее. Он словно материализовал в своей ладони увесистый пластиковый «глок», будто отлитый из тугой резины. Это случилось стремительнее хода осознанного мышления, и теперь он и бандиты напротив превратились в существ, подчиненных инстинкту и опыту, и победа должна была достаться тому, у кого лучше инстинкт и больше опыта. Решающим фактором было расстояние: в непосредственной близости мастерство не играет никакой роли, но в десяти шагах важно не то, кто стреляет быстро, а то, кто стреляет и быстро, и метко.

В следующий миг Билл, как показалось Серегину, слил, вопреки всем рациональным законам физики и возможностям оружия, три выстрела в один. Грабители как по команде, словно захлебнувшись своими угрожающими выкриками, рухнули на кафельный пол. Все было кончено меньше чем за две секунды. Как выяснилось позже, каждая пуля безупречно нашла подходящий ей лоб.

Это была демонстрация воистину древнейшей профессии в мире — убивать того, кто хочет убить тебя.

Билл же, невозмутимо положив горячий «глок» на стол, обратился к одному из механиков — доминиканцу-нелегалу, бледно-пепельному от пережитого страха: дескать, чеши-ка, парень, домой, ибо, когда нагрянет полиция для опроса свидетелей, я могу пострадать за твое незаконное трудо­устройство. При этом от проема входной двери в сервис, в котором могли возникнуть сообщники убитых, стылого змеиного взора он не отрывал, и лежащий перед ним пистолет, как уяснил Серегин, в любой миг был готов запрыгнуть в его бестрепетную руку. Кстати — маленькую, аккуратную, едва ли не девичью, с тщательно ухоженными ногтями. Однако при первом знакомстве с Серегиным рукопожатие Билла оказалось гораздо крепче, чем можно было ожидать. В нем, судя по всему, вообще таилась масса сюрпризов.

На вопрос Олега о моральных муках, связанных с убийством трех человек, пусть и не представляющих собой достойного примера, Худой Билл, подумав, ответил так:

— Еще в детстве я понял, что есть люди, которые появляются на свет, чтобы убивать всякую мразь из огнестрельного оружия. Они могут быть тоже плохими парнями, но они видят черту между плохим и неприемлемо плохим. И — обладают внутренней твердостью, чтобы отнимать человеческую жизнь куском свинца, не испытывая по этому поводу никаких переживаний. В свое время была такая особая порода служителей закона. Мне кажется, ее больше не осталось. А я бы стал таким, если бы судьба не вывела меня на иной путь. С другой стороны, убийство теперь не причисляют к работе для настоящих мужчин. Этому занятию придали какую-то нездоровую окраску, и человек, победивший в честной перестрелке, воспитан так, что испытывает угрызения совести и отправляется лечиться в больницу. И это быстренько приводит такого убийцу в сумасшедший дом, на пенсию или в могилу. Он становится врагом себе, с которым ему ни за что не справиться.

Из дальнейшего общения с новым шефом Серегин уяснил, что тот, как и великое множество американцев, не знает, вращается ли земля вокруг солнца или же солнце вокруг земли, как выглядят таблица умножения и президент США. Однако угнать за считанные секунды любую машину, хладнокровно застрелить противника и заработать доллары из воздуха этот субъект умел без излишних раздумий.

Узнав, что местом прошлого проживания Серегина была Москва, Билл, поразмыслив, задал ему следующий вопрос:

— А сколько займет времени доехать туда на машине?

Из всех занятий на свете Худой Билл интересовался разве рыбалкой и, вероятно, поэтому обитал в Бруклине рядом с океаном, непременно проплывая полмили каждое утро, даже зимой и в шторма. Будучи большим экономом и спартанцем, квартиру он не снимал, а проживал в подвале под старым домом, примыкающим к набережной, тянущейся вдоль побережья.

Подвал был огромен, в дебрях его высились бетонные колонны, уходящие в фундамент, пол застилали многочисленные грязные ковры, отобранные на дворовой помойке, а старинным буфетам, столикам, креслам и прочей рухляди, также перенесенной в подземные хоромы из внутреннего дворика, куда жильцы сносили крупногабаритные бытовые неликвиды, терялось число. За пребывание в своем логове Билл расплачивался с супером, смотрителем дома, мелкими услугами по ремонту его автомобиля. Жениться в ближайшее время Билл не намеревался, полагая, что супружество — мероприятие неоправданно расходное, а кроме того, обретая женщину своей мечты, с остальными мечтами можно распрощаться. Кроме того, любовь он воспринимал торжеством воображения над интеллектом. В качестве подруг Билл то и дело заселял в подвал залетных нелегалок из стран дальнего и ближнего зарубежья, выделяя им временный кров в обмен на бесплатный секс. Вознаграждение дам за плотские утехи он полагал столь же несуразным, как приобретение за деньги лицензии «Windows».

Когда Билл узнал, что у нового механика из России существуют проблемы с местом постоянного проживания, он сразу же предложил ему поселиться в своем подземелье всего лишь за сто долларов в месяц — сумму чепуховую. Олегу был отведен свой угол, со шкафом и с диваном, и вменена обязанность пылесосить замусоленные ковры и протирать подвальные оконца, выходящие в кирпичные ниши, примыкающие к тротуару.

С равнодушной ко всему Хелен, прилипшей к своему компьютеру, Олег расстался без сожалений, услышав на прощание:

— Я позвоню, когда появится настроение... И не забудь, завтра у нас регистрация. С тебя тысяча зеленых.

У Билла Серегин прожил две недели, более не смог. Он ощущал себя запертым в огромной могиле, круглосуточно залитой люминесцентным светом и наполненной шорохом крыс, снующих в простенках старого дома. Посему недолго держались возле благодетеля Билла и бездомные дамы, спешно пускающиеся на розыски жилья, в окна которого заглядывало бы солнце и струила свой свет луна.

Олег съехал к Джону, благо тот подыскал очередную квартиру, платить за которую вдвоем было куда сподручнее, нежели в одиночку. И, присев у окна, вздохнул с обморочным облегчением, глядя на кроны полувековых деревьев джошуа, крыши автомобилей, высокое нью-йоркское небо и — поражаясь стальному характеру Худого Билла, чьей выдержки хватило бы на бригаду потомственных шахтеров.

Место же Серегина в каземате занял папа Худого Билла, приехавший к сыну из Техаса, где его усердно разыскивали местные правоохранительные органы. Папа Билла — ветеран американских тюрем, прибыл в Нью-Йорк на машине с фальшивыми номерами, в багажнике которой  обретались два тюка марихуаны, похищенные им неведомым образом с полицейского склада вещдоков.

Лицо папы украшали бесчисленные шрамы и короткая седая бородка; его дубленая кожа никогда не потела, кулачищи напоминали окорока, а глаза — бритвы. На голове его красовалась широкополая шляпа, на ногах — ковбойские сапоги из змеиной кожи, расшитые узорами шелковой нити, а клетчатая рубаха и замшевая жилетка придавали его облику несомненную импозантность исконного жителя Дикого Запада.

Утром папа уезжал с пакетом марихуаны в глубины Бруклина, где, без труда наладив необходимые контакты, сбывал свои травяные сборы перекупщикам-неграм со слезящимися глазами, рослым охранникам стрип-клубов и проституткам неясного расового происхождения с набережной возле аттракционов Кони-Айленда. Не брезговал товарцем и сам: с его появлением в обиталище Худого Билла, несмотря на открытые подвальные форточки, прочно установился брутальный дух запретного курева. Худой Билл, ведущий здоровый образ жизни, крыл родителя почем зря, но к сыновним упрекам тот был безучастен, а выпив ежедневную бутыль виски, становился агрессивен, как бык, огрызался матерными отповедями и то и дело хватался за пистолет. Вразумить родителя было делом пустым, и отчаявшийся Билл предоставил его будущее на усмотрение судьбы.

В очередной раз сотоварищи собрались в бетонном чреве автосервиса, где за конторкой, отделенной от ремонтной зоны запыленными пластиковыми жалюзи, восседал хозяин частного учреждения, перебирая ворохи бумаг и то и дело отвечая на звонки по телефону, висевшему на стене. Телефон «Белл», изготовленный до времен Великой депрессии, снабженный дисковым набором номера и рычагами для трубки, треснутый корпус которой был перевязан изоляцией, тем не менее работал исправно, и менять его консерватор Билл принципиально не собирался. К тому же такой не украдут, справедливо размышлял он.

Запыхавшийся Джон прибыл в автосервис с деловым разговором: некто Риччи Фаринелли, один из его знакомцев, входящий в круги итальянской мафии, в хлам разбил свой новенький «бентли» и теперь предлагал аферу: угнать аналогичную машину, придать ей прежний номер кузова, а старую разобрать на запчасти в гараже Билла.

— Он получил страховку, — говорил Джон, отхлебывая кофе из пластикового стаканчика и одновременно перекатывая за щекой жвачку. — Теперь отдает нам битый «бентли» в подарок вкупе с двумя тысячами за угон нового и за переделку номеров — и катается себе... После у него, естественно, угонят и этот, он получит новую страховку...

— Это понятно, — лениво отвечал Билл, поглядывая на экран производственного компьютера, — но мне дышат в затылок копы по таким же делам, и я объявил себе месячник праведной жизни. К тому же у меня на шее висит чертов папа со своими фокусами, весь дом скоро провоняет коноплей, и я каждый день жду обыска. Вы же предлагаете мне в такой обстановке рисковать лишний раз своим добрым именем... Впрочем, я согласен разобраться с номерами, это ремесленная работа, но с угоном придется потрудиться самим. Я дам вам инструмент и компьютер. Дело займет считанные минуты. Машину поставите в запасной гараж в Куинсе. У Фаринелли дорогая модель, но выпасти подобную не проблема. Я знаю один сервис в Бруклине, там вы приметите нужную тачку, как пить дать. Моя доля — битый металлолом и пятьсот монет. Остальное — ваше.

Джон раскрыл рот с намерением удариться в торги, но тут же на лицо Билла легла свинцовая тень отчуждения, а взор приобрел столь непоколебимое выражение, что у мошенника сразу же пропала охота пускаться в споры.

Необходимая машина нашлась в тот же день, однако, несмотря на все попытки считать электронные коды, отключающие сигнализацию, покорить роскошное авто с подномерной табличкой, украшенной надписью «Все люди — братья», у угонщиков не получилось. Машина была неприступна и нема, как отвесная скала. Пришлось вновь обращаться к Худому Биллу.

Заглянув в его просторный склеп, Олег и Джон застали приятеля за занятием достаточно экстравагантным: Билл неторопливо надувал с помощью небольшого ножного насоса резиновую куклу, лежавшую на полу. Кукла являла собой обнаженную голубоглазую блондинку, ее формы с каждым терпеливым вздохом насоса обретали завораживающие округ­лость и законченность.

Худой Билл лишь мельком оглянулся на вошедших приятелей, чьи лица расплылись в снисходительных улыбках.

— Все девки куда-то слиняли, — ничуть не смущаясь, пояснил он самым обыденным тоном. — Их пугает папаша. А физиологию никуда не деть, как ни крути. Эта баба обошлась мне в шестьсот монет. Но, думаю, дело того стоит. В крайнем случае товар подлежит возврату. Но что мне нравится в блондинках, — кивнул на куклу, — так это две вещи: грудь!

— Ее-то и подкачай, — посоветовал Джон. — И руки, по-моему, какие-то обвисшие...

— Ты думаешь? — деловито покосился на него Худой Билл. — А мне кажется, в самый раз...

— Ну-ка, дай-ка... — Джон опустил тяжелую ступню на лягушку насоса.

— Не переусердствуй...

— Я знаю, что делаю... Еще пару-тройку качков, и дамочка будет в самом соку... Видишь, у нее еще ямки на щеках и складка на животе...

Последовал новый вздох насоса. И тут сознание троицы ошеломил внезапный тугой взрыв. Резиновое туловище, свистя образовавшейся в нем прорехой, оторвалось от шланга насоса, взмыло к потолку, крутнулось каким-то ведьминским пируэтом вокруг стен и — вылетело в раскрытое подвальное оконце на улицу, откуда в сей же миг донесся истошный женский вопль.

— Все люди Божьи твари, но ты самая редкая, Джон, — мрачно обронил Билл, устремляясь к выходу. — Если тебе дать пароход, высохнет море.

Вернувшись, он с омерзением бросил резиновый ком в угол, брезгливо поморщившись от стука об стену пластиковой головы с мелированной шевелюрой.

— Ну, — вопросил неприязненно, — какой еще сюрприз вы заготовили на день сегодняшний?

Олег подробно поведал ему о неудаче с «бентли».

— Видимо, там какая-то серьезная охранная система, из новых, — выслушав его, кивнул Худой Билл. — Ищите другой вариант. И побыстрее, я уже перепродал битое железо. А Фаринелли проволочек не потерпят.

— Таких тачек в Нью-Йорке — на счет, — возразил Джон. — Ты должен включиться в дело, мы явно не тянем...

— Ладно, — пораздумав, решился Билл. — Но вам это будет стоить треть гонорара. Это плата за повышенный риск, вы ставите под угрозу мой бизнес. Хотите гарантий — придется за них заплатить. Или обращайтесь куда-нибудь в другое место, к человеку, который сдерет с вас втридорога.

— Ну, ты ведь уже наварился!.. — возмущенно ворочая челюстью, проговорил Джон. — Хапуга!

— Я деловой человек. Вам была поручена работа, и вы с ней не справились. Давайте, черт вас дери, раскошеливайтесь или проваливайте. Я сыт разговорами.

— Расчет после угона, — произнес Олег.

— Так и быть. Где машина?

— На Манхэттен-бич, район тихий, сплошные особняки и толстосумы...

— И тьма патрульной охраны, — зло откликнулся Билл. — Выпасти хозяина надо в городе. Это ваше дело. Мне нужны стоянка и его отсутствие в течение десяти минут. Ладно, проваливайте. И — заходите еще, без вас потом так хорошо...

На следующий день владелец «бентли», молодой человек с аккуратной прической, в великолепно пошитом костюме, бросив на заднее сиденье портфель из крокодиловой кожи, направился в деловой центр города, где оставил автомобиль на дорогущем подземном паркинге, пройдя затем к парадному подъезду офисного здания.

Через полчаса на паркинге появился Худой Билл — в куртке с капюшоном, с приклеенной к физиономии бородкой, в темных очках, с саквояжем необходимого инструментария.

Серегин вел наблюдение за выходом из здания, где скрылся хозяин «бентли», а Джон между тем нарезал круги в машине наружного наблюдения, ожидая указаний от высокопрофессионального сообщника, орудующего в гулких сумерках подвальной стоянки.

Когда молодой человек вновь появился в дверях здания, Серегин включил рацию, предупредив Билла об опасности появления хозяина машины и поинтересовавшись, как движется дело.

— Все сложно, — сообщил ему бесстрастный голос. — Но задачу я выполню, оставайтесь на местах.

Спустя пять минут уже Худой Билл вызвал на связь Олега, сказав:

— Прыгай в тачку к Джону, недоучка. Я все сделал. Встретимся в Брук­лине. Еду в отстойник.

Вечерняя встреча подельников в конторке автосервиса открыла для Джона и Олега секрет того, как было обстряпано дельце.

Попивая из горлышка бутылки холодное пиво и мельком поглядывая на экран телевизора, притороченного к стенке, Худой Билл небрежным тоном выговаривал:

— Там действительно оказалась затейливая сигнализация, но я бы ее приручил, будь у нас время... Посему пришлось решать проблему радикально, чтобы не уронить репутацию в глазах клиента. Гоните монеты и уже завтра можете передать автомобиль заказчику.

— Насколько радикально? — осторожно поинтересовался Джон.

— Пришлось дать парню в череп и отобрать ключи, — сообщил Худой Билл равнодушно.

— Он жив? — спросил Серегин.

— Конечно, — пожал плечами Худой Билл. — Я христианин и никогда не лишу жизни человека за какое-то корыто на колесах. Но некоторое лечение, увы, ему предстоит.

Только тут Олег узрел стоящий в уголке конторы знакомый портфель из лакированной крокодиловой кожи. Перехватив его взгляд, Худой Билл мельком пояснил:

— Небольшой бонус. — Затем, пожевав губами, добавил: — Красивая вещица. Если желаешь — продам за пятьдесят монет — за бесценок... — И тут же отмахнулся. — Нет, это надо предлагать приличным людям, вы, босяки, обойдетесь и пластиковыми пакетами.

 

Через два дня, когда Серегин, менявший масло в очередном автомобиле, поднятом к потолку на подъемнике, предвкушал обеденный поход в ближайшую китайскую закусочную, где его ожидала тарелка гречневой лапши с говядиной в кисло-сладком соусе, в автосервис пожаловал Джон с перекошенным от страха лицом. Спросил:

— Где этот чертов Билл, эта скотина?

Олег кивнул на конторку.

— Пошли! — потянул его за собой Джон. — Речь пойдет не о погоде... И еще: времени у нас нет!

Далее, когда компания собралась в полном своем составе, Джон, то и дело хватаясь за горло, через одышку, вызванную крайним волнением, поведал следующее: угнанный «бентли», переданный вчера Фаринелли, оказался собственностью его двоюродного брата, кто лежит с черепно-мозговой травмой в одном из госпиталей и за чью жизнь борются врачи. Эту новость Джону сообщил один из его приятелей, связанных с итальянцами. Побросав в машину скарб Серегина и свои личные вещи, Джон незамедлительно покинул квартиру, куда спустя час явилась целая банда молодчиков с намерениями бесповоротно и абсолютно агрессивными. И теперь, судя по всему, появление этой банды в здешних стенах — вопрос быстро истекающего времени.

Худой Билл, задумчиво покачивающийся на стуле, передернув безразлично плечами, мерно произнес:

— Нам заказывали машину, а как ее раздобыть — не обсуждалось в принципе. Но это, конечно, слабая отговорка в сегодняшних обстоятельствах. Мы не те персонажи, чтобы тягаться в дискуссиях с мафией. Я дам вам адресок, пересидите там первое время...

— Не могу поверить, что ты, кто всему виной, подставив под топор наши головы, теперь спокойно рассуждаешь о наших же судьбах! — воскликнул Джон, заведя глаза к потолку. — Не сомневаюсь, у тебя где-то на теле наверняка есть клеймо с числом дьявола!

— Твое психическое состояние требует профессиональной оценки, — спокойно ответил Худой Билл. — Хотя нервная система у тебя в отличном состоянии — заводится с полоборота. Но в своей истерике ты извращаешь события. Лично я только перебил номера. И еще подсобил вам, неумехам. Что можно мне предъявить за добросовестную работу?

— Воистину, чтобы испортить отношения, достаточно их выяснить, — вздохнул Серегин, саркастически взиравший на пикировку партнеров.

— Но ведь крайними оказываемся мы, не он! — возопил Джон, призывая Олега в свидетели своего негодования, однако Билл столь же ровно и бесстрастно продолжил:

— Вам так необходимо приплюсовать меня к своей компании? Отлично! Тогда вместо двух голов полетят три. Но только будет ли с этого толк? Куда вы подадитесь сейчас? Кто поможет вам завтра? — Он посмотрел на часы. — Да, нам следует поторопиться. У Фаринелли неплохо обстоят дела с информацией. И если его гориллы заявятся ко мне домой, беды не миновать. Там мой сумасшедший папа, способный открыть пальбу по любому поводу. А коли туда нагрянет полиция, ее ожидают интересные находки: мешок с травой и пять стволов с темными биографиями. Наш план такой: едем ко мне, забираем предметы нетрадиционного применения, и я перевожу вас на квартиру в Бронкс.

— А как же ты? — спросил Серегин.

— У меня отношения с серьезными ирландскими ребятами, моими дальними родственниками, — уверенно ответил Худой Билл. — Они многим мне обязаны и сумеют постоять за товарища и за родную кровь.

Пока Худой Билл собирал имущество, трясшийся от страха на переднем сиденье машины Джон выговаривал Серегину:

— Нам надо линять в Майами. Там у меня есть один тип, его зовут Слепой Доминик, он сделает нам новые документы. Всего за двадцать тысяч.

— Но где их взять, эти тыщи? — вздыхал Олег.

— Имеется хорошее дело... Один русский парень работает на грузовике. Он возит сигареты со склада в Вирджинии. Он готов вступить в пай: мы инсценируем ограбление, а сигареты я сдам за шестьдесят тысяч уже через час. Его же долю мне отдают вперед крутые латиносы.

Серегин тяжко вздохнул. Как ему все надоело! Куда он попал? В какую-то окаянную тьму вместо света, к которому стремился. И как выползти из этой ямы? Куда податься? Переехать в другой город и начать все с нуля? Снова влачить существование и мыкаться по углам? Как же войти в благонравную, одухотворенную каким-либо смыслом жизнь? Или Бог посылает ему эти испытания, не давая сойти с кривых и опасных стезей?

— Жизнь не дает нам покоя, — откликнулся на его мысли вернувшийся за руль Худой Билл. — Умер папа.

— Как?! — подпрыгнул на сиденье Джон. — Его уже убили?

— Нет, — покачал головой Билл. — Я нашел его сидящим на унитазе. Смерть застала старика в неподходящий момент.

— Ну... отвези нас в свое запасное логово и — вызывай полицию...

— Меня затаскают по каталажкам, — ответил Худой Билл, задумчиво почесывая горло. — После предстоят похороны. Папа оставил кое-какие деньжата, но хватит ли их на гроб, печь и венки? Не уверен также, что его похоронят по социальной карте.

— Тогда тело надо вывезти в лес, — встрял Джон. — Я знаю одно местечко... Лужайка, старые сосны... Там очень уютно и сухо. Покойник не будет на нас в обиде. Мы будем приезжать на барбекю и навещать его.

— А может, похороним папу под мостом Верразано? — внезапным мечтательным тоном произнес Худой Билл. — Его всегда восхищал открывающийся с него простор.

— Но потребуется какая-нибудь посудина... — сказал Джон.

— У меня есть водный мотоцикл, — кивнул ему Билл. — Ваше дело — подсобить мне уместить на него папу за моей спиной. А сейчас — пристегнем его ремнем на заднем сиденье.

— Это еще зачем? — взвился Серегин, не желавший ехать бок о бок с трупом.

— При этом обязательно надо надеть на него шляпу, — словно не слушая его, продолжил Худой Билл. — У него будет вид уснувшего человека. А когда папа закоченеет, он будет прямо и ровно сидеть на мотоцикле.

Джон и Серегин растерянно переглянулись. Подобная находчивость товарища привела их в ошарашенное онемение. Однако таковое предложение послужило руководством к действию, и вскоре Худой Билл уверенно вырулил на трассу, держа путь к мрачным обиталищам Южного Бронкса, кишащего шпаной и наркоманами. Где-где, но уж там — увозимые из подвала стволы могли сослужить белым джентльменам из Бруклина полезную и необходимую службу в защите своей чести и достоинства.

Путешествие с составлявшим троице компанию покойником та находила уже явлением житейским и отчасти забавным; Серегин то и дело заботливо и уважительно поправлял съезжающие к кончику носа усопшего гангстера женские пляжные очки вычурного дизайна, с зеркальными линзами.

Очутившись в затхлой трущобе на задворках города, Олег преисполнился мрачной тоски. Вокруг теснились закопченные кирпичные дома — грязно-желтые и буро-красные, большей частью заброшенные, с выбитыми стеклами окон; на пустырях покоились обгорелые кузова машин без колес, по тротуарам со щербатым асфальтом, выстеленным обрывками газет и мусора, бродили одинокие старые негры, передвигавшиеся так медленно, будто заметили поджидающую их в конце квартала смерть.

В доме напротив гремела музыка — там располагались местные бар и бордель. То и дело из его окон выглядывали женщины, одновременно соблазнительные и враждебные. Махали ладошками приветственно и с намеком угрюмо взирающему на них Серегину. Впрочем, и в глазах напротив не было теплоты, только расчет. Там продавались дамские часики. Часик стоил порядка ста долларов.

«Поздравь себя, милый друг, — думал он. — Твоя американская мечта идиота сбылась!»

В Бронксе, впрочем, друзья не задержались, вскоре выехав в соседний штат Нью-Джерси на дело.

Оставив машину возле стеклянной громады торгового комплекса, прошли в его недра, где пообедали в одной из забегаловок, после чего позвонили из таксофона Худому Биллу. Товарищ сообщил, что неполный час назад вернулся со встречи с жаждущими крови итальянцами, чьи косвенные обвинения в свой адрес сумел опровергнуть с помощью сопровождавших его бандитов-ирландцев. Что же касается Олега и Джона, дела их печальны, и в Нью-Йорк им лучше нос не совать. Обращаться в полицию мафия, конечно, не станет, но свои сети раскинет по всей стране, и открой кто-либо из них счет в банке или обзаведись постоянным адресом, будет обнаружен мгновенно, со всеми скорбными последствиями такого обнаружения. Уныния от таких новостей ни Джон, ни Серегин в себе не обнаружили. Впереди их ожидало перспективное денежное дело, а далее — солнечная Флорида с новыми документами и пусть неясными, но, как им казалось, радужными перспективами дальнейшего обитания под пальмами и апельсиновыми кущами.

Вечером они перебрались на противоположную от торгового центра сторону дороги, где располагался приземистый мотель с обширной автостоянкой. На паркинге стояло несколько грузовиков с внушительными стальными контейнерами.

— Один из них — наш, — шепнул Серегину Джон. — А вот какой — сейчас выясним...

Он обвел взором окна мотеля. Увидев на одном из них приклеенный пластырь, подошел к нужной двери, постучал в нее.

Дверь раскрылась. В ее проеме стоял сухощавый парень, одетый лишь в длинные цветастые трусы. Был он скуласт, остр подбородком, коротко стрижен, взгляд серых глаз отличала внимательная, с оттенком пренебрежения оценка стоящих на пороге гостей.

— Привет, Вася, — произнес Джон по-русски, улыбаясь учтиво и осторожно.

— Проходите, господа мошенники, — с безразличным видом кивнул тот в сумрачную глубь номера, где размыто виднелась обшарпанная меб­лировка дешевого придорожного пристанища. Затем, присев на прикроватную тумбочку, закинул руки за голову и, мечтательно потянувшись, сказал: — Прошу ознакомить с перечнем дальнейших действий.

— Все как договаривались, — решительно заявил Джон. — Пеленаем тебя как знатного египтянина, забираем ключи, документы и — вперед. Твою долю я отвез по указанному адресу, так что задней передачи у тебя в трансмиссии нет.

— Ну, иди примеряйся к тачке, — сказал Вася. — Вот ключ. — И, проводив испытующим взором направившегося к двери Джона, добавил себе под нос: — Во что лезу, дурак...

— Я тоже понимаю великий и могучий, — заметил Серегин вскользь.

— Во как! — приятно удивился Вася. — Откуда родом?

— Москва...

— А я из Воронежа!

Последовало вялое рукопожатие.

— Давно в этом чертятнике? — поинтересовался Вася, имея в виду то ли Соединенные Штаты как таковые, то ли среду своего обитания в них.

— Скоро свихнусь, — ответил Серегин, подтверждая родство мировоззренческих позиций сторон.

— Вот и меня достало... — мрачно доверился ему эмигрант из Воронежа. — Потому склоняюсь к преступному умыслу. В составе группы себе подобных.

— Я чувствую, у тебя какие-то сомнения в предстоящем мероприятии, — проронил Серегин.

— Он чувствует! — возмущенно всхрюкнул визави, заерзав на тумбочке. — Это я чувствую, что через час вы растворитесь с товаром в пампасах штата Нью-Йорк, а мне вампиры из ФБР вцепятся в загривок на добрый десяток лет! То, что я с вами в доле, — для мусоров версия номер один. И вся дальнейшая житуха отныне будет протекать под их микроскопом. Кроме того, у меня грин-кард на подходе... И ее только так могут притормозить.

— Ну так дождись грин-кард...

— Матери в России нужны деньги на операцию. Да и вообще... — Он болезненно сощурился и сглотнул, словно едкой слюной подавился. — В раздумье я... Нужна мне эта Америка? Зарабатываешь доллары и сразу же их отдаешь: квартира, страховки, счета — веером... В итоге — за что лямку тянешь, неясно. Горбатишься, чтобы выйти на ноль. А высунься чуток наверх — сразу же под косу попадаешь: налоги, фискалы... Не страна, а бизнес. У всех на уме только доллары и как бы ближнего объегорить, ничего другого. А мы тут вообще рабочий скот.

— А ты думал, в сказку попал? — спросил Серегин. — Не, ты в жизнь вляпался. Кто нас сюда звал? И кто тут нам чем обязан?

— Вот те на! — Вася встал у стены и, сложив на груди руки, уперся в Серегина негодующим взором. — Нам эти американские барбосы обязаны всем! — Голос его обрел деревянную суровость идейного обличителя. — Зри в корень, земеля! И слушай, какой у нас к ним счет! От Гитлера мы их спасли? Это не обсуждается даже. Так они на этом еще и заработали с особой безнравственностью. Сплавили нам свои неликвиды за тонны золота. Это ж какой, сука, цинизм в квадрате! Мы кровь за них лили, не щадили жизней...

— Ты-то тут при чем? — буркнул Серегин.

— Еще как при чем! — Вася потянулся к пачке сигарет, чиркнул бумажной спичкой, закурил нервно. — Вот дед мой на Западном фронте три года по окопам напрягался. В любые погодные условия зимы и лета. Думаешь, это беспошлинно прошло для всякого рода сперматозоидов? Все проморожено до основания, хотя, с другой стороны, закалка, и она положительно сказалась в дальнейшем, пример перед глазами... Но это — редкое исключение. К тому же голодуха, апельсинов там не давали... Только, сука, водку для храбрости, но она ведь тоже не витамин... И сперматозоид, кстати, к ней приучивается, обретая пагубный навык. Понимаешь, какой нам случился урон по генофонду и по всем направлениям в принципе? — Отмахнулся от табачного дыма, продолжив вдумчиво: — Это первое... А как продолжалась инсинуация в дальнейшем? Холодная война, гонка вооружений. Опять мы в жопе и опять без полезных веществ. Дефицит, недовольство властью. И снова голодуха. Перловка, концентраты, солдатам — бром. Ну, картошка еще... И неопределенная, как богословие, медицина. Результат: развитие похоронного дела. Кто виноват? Естественно — демоны империализма, я в этом не сомневаюсь даже. Далее! — внушительно поднял палец. — Обрушив мировые цены на нефть, они навернули, считай, весь Эсесесер. А теперь продвигают в наши мозги свою демократию. Капиталистический индивидуализм. То есть хотят придушить нас нашими же руками. Я вот тут задумался, крутя рулевое колесо... — Голос его обрел доверительную интонацию. — Подсчитал совершенно элементарно... В русском алфавите тридцать три буквы, а у них — двадцать шесть. Эти суки нам точно чего-то не договаривают... А когда разберемся, чего именно, окажемся в очередной жопе без возможности проникновения к кислороду. По собственной дури и легковерию. Дело к тому идет стремительной походкой! Так что, братец, мы здесь кто? Можно сказать, бойцы на передовой! Народные мстители в тылу у врага. Отчуждаем то, что нам по праву принадлежит. Осуществляем законную экспроприацию, олицетворяющую боевые трофеи. Радеем и за себя и за того, как говорится, парня... Кто не дожил либо не получил визу. Таких, как мы, надо бы еще во времена Сталина сюда переправлять. Через Магадан эшелонами. На чисто патриотическом мотиве, безо всяких шпионских командировочных, бескорыстно. Мы бы тут такого наворотили, что, пока бы они с нами разбирались, за СССР уже было бы не угнаться! Опустились бы руки... Но с этим решением политическое руководство промедлило... — Он запнулся: в номер вошел Джон.

Джон сказал:

— Все готово, парни. Дело не ждет.

— Вот так, — вяло произнес Вася. — Я не договорил, а уже и пора прощаться. Подведем итоги, земляк. Мои выводы: надо бороться. Преступления капитала нуждаются хотя бы в каком-то возмездии... Кстати, табачные компании — это же, блин, реальные торговцы смертью! — Он загасил окурок о плинтус. — Их всех взорвать надо, а мы всего-то какой-то контейнер с сигаретами упираем, даже неловко... Кроме того, я понял одно: нигде серьезных денег честно не заработать...

Джон, терпеливо выслушивавший речь на языке своих славянских предков, раздраженно кашлянул.

— О'кей, босс, — кивнул ему Вася. — Я готов заняться животрепещущей конкретикой, но у меня твердое условие: никаких телесных повреждений! Здоровье здесь стоит дорого. А его лечение — изнасилование в извращенной форме. Таким образом, рулим по интеллигентной легенде: вы угрожали мне оружием, а я отбивался от вас цитатами из гостиничной библии...

Через полчаса Вася, прилежно обмотанный клейкой матерчатой лентой, лежал на ковровом покрытии пола, а Джон выводил со стоянки тяжелый грузовик. Серегин двигался на легковушке в кильватере похищенной грузовой машины.

Мексиканцы, принявшие в отстойнике желанный груз, рассчитались с ними сполна, тем более Джон уверил их в повторении подобной акции на следующей неделе и даже взял под нее залог в десять тысяч долларов. Поскольку возвращения в Нью-Йорк в ближайшие годы не предполагалось, мести обманутых мачо он не опасался, забыв об их существовании через мгновение после умещения безвозвратного аванса в карман. Обмен товара на деньги страховал Серегин, в любой момент готовый выхватить из-за пояса пистолет, находящийся на боевом взводе. Несмотря на внешнюю миролюбивость мексиканцев, в деловых взаимоотношениях с ними Джон, помимо личного обаяния, полагал нелишней и обаяние силовой поддержки.

— А вот теперь, — сказал он Серегину, усаживаясь в машину, — нам надо увеличить свой капитал. И я знаю, что следует для этого сделать.

— И что же? — с опаской спросил Олег.

— Мы едем в Атлантик-сити, — последовал твердый ответ. — В казино.

— Что?!

— Ты еще не понимаешь, с кем имеешь дело! Я знаю систему... Абсолютно беспроигрышную. Естественно, мы не разорим их дочиста, в этой шараге заправляют опытные итальянские сволочи... Но мы отрежем по кусочку от их жирных задниц! Со своим другом Джоном ты не пропадешь никогда! Кстати, вот твои пять тысяч за труды и за помощь.

— Всего-то? — спросил Серегин.

— А что ты сделал? — спросил Джон. — Составил мне компанию и поскучал с пистолетом возле гаража? Кроме того, я покупаю тебе документы за свой личный счет, хотя и в долг... Но — без процентов. Не говорю про текущие расходы. С ними мы разберемся позже... Оцени и то, что ставлю тебя своими руками на настоящий американский путь. Ты каждый день набираешься знаний и опыта. И эти пять тысяч — неслыханная щедрость с моей стороны, признай это, не будь свиньей.

 

Кирьян Кизьяков. ХХ век. Пятидесятые годы

 

Летом Кирьян приехал в деревню — навестить мать и отца, застав в родных местах большие и неприятные ему перемены. В безмятежный простор и в тихую благость знакомой местности вклинилась стройка дерево­обрабатывающего завода, расширилась зона, обрастая хозяйственными и производственными бараками, изуродовались таежные дорожки колеями, выдавленными шинами лесогрузов, валялись по обочинам ржавое железо и рваные покрышки вперемешку с почернелым упаковочным картоном, обрывками троса и битым стеклом. И уже шагали к новому форпосту социалистической цивилизации, блестя холодно и властно, как взоры конвойных стражей, возвышающиеся над тайгой мачты высоковольтной линии.

Обнялся с матерью, ткнулся лицом в охвативший ее голову белый чистый платок с полынным запахом, приметил с тоской седину в выбившейся из-под батистовой материи пряди, сеть упорных морщинок, пробивающихся над верхней губой и под глазами, явно и пугающе тускневшими... А отец, напротив, раздобрел, округлел животом, пожирнел шеей, излучая собой довольство, уверенность и добродушие человека, крепко стоящего на своей стезе в этой жизни.

Увидев серебряный крестик с продетой в петлю бечевой на груди сына, не сказал ничего, лишь переглянулся с матерью, и та кивнула — сурово и одобрительно. В расспросы не вдавались.

В предчувствии долгой и тягостной зимы, посвященной учебе, Кирьян особенно остро ощущал простор и свободу родных мест, в очередной раз оставляемых им ради неведомого будущего, путь в которое открывала бумажка о техническом среднем образовании. Цена бумажки — однообразие будней, унылость общаги и неприветливость мрачного городишки с его нелюдимыми обитателями, забивающимися зимой в свои норы, как древоточцы под кору. Единственная отрада — Даша... Ради нее он был готов претерпеть все.

Перед отъездом отец решил устроить ему небольшой праздник, сводив на охоту в свои тайные, богатые дичью угодья.

Весь вечер накануне чистили ружья, рубили свинец и катали дробь.

Пройдя ложбиной до отрога ближайшей сопки, отец обернулся, сказал:

— Охота — потом. Куда сейчас веду, путь запоминай крепко, а примет его много, моими трудами смастеренных. Валун видишь? Вот царапина — направление... Теперь изгибом идем, в кедрач...

— Так куда идем-то? — не выдержал Кирьян.

— Не столько куда, сколько зачем, — последовал ответ. — Затем, сынок дорогой, что час твой настал... И — ох, как часа того я ждал! Все поймешь скоро... К закату с дорогой управимся.

Шли долго и тяжко. Прошли границу известных Кирьяну буреломов и сгоревшей тайги. Дальше обогнули широкое и длинное, как ров, грозное в своей многовековой замшелости болото. Места здесь были уже заповедные и гиблые, никто из местных сюда и носа не казал, а пропадали в этих дебрях многие. Поговаривали, что целая группа геологов сгинула еще до войны бесследно, а посланная за ними подмога вернулась измочаленная и перепуганная: все компасы у нее отказали, хорошо, обратно по солнцу и звездам выбрались. А ночами августовскими — холодными и прозрачными, дрожали над таинственной далью этих мест неясные голубые всполохи, извергаясь порой ввысь из земли ломкими молниями, тут же истаивавшими в темени таежных небес.

К утру, после безмолвной ночевки, вышли на высокий берег узкой и стремительной реки, несшей свой зеленый прозрачный поток в разломе выветрившихся высоких сопок с бесчисленными дырами ласточкиных гнезд. В воздухе, от чистоты которого ныли легкие, висели хлопотливый птичий гомон и ровный шум несущегося водного потока, клокочущего на вершинах каменных глыб, выпирающих из стремнины.

Расстелив палатку, прилегли, оглушенные мощной и дикой красотой потаенного, чуждого человеческой суете и неге, одинокого и гордого мира.

Отец, скрестив ноги, опершись на локоть, лежал, покусывая нежный стебель подвернувшейся под руку травинки.

— Ну? — вопросил, не оборачиваясь к Кирьяну. — Как тебе тут? После городских-то пейзажей?

— Красота... — выдохнул тот.

— Понятное дело... Там — пресмыкание. А тут... — Помедлил, затем сказал с чувством: — Тут — воля!

— Только участь здесь наша — гостей сиюминутных, — сказал Кирьян. — Вот так налюбуемся — и обратно по своим норам...

— Против того не пойти, — сумрачно отозвался отец. — А коли жизнь человеку меж людей дана, а люди по многим разумениям живут, то и нам к тому приспосабливаться требуется. Так вот, сынок, и разговор наш о том пойдет. Как бы среди мира грешного пристроиться умно и в достатке, со временем и с начальством ладя, дабы в канаве свой век не закончить. А начну с чего? Жили твои деды сибирские вольно, с миром и с Богом в ладу, а тут грянула напасть — власть советская. И деревню нашу староверческую, в свои времена основанную, решили сгубить бесы да олухи в буденовках. Все разорили, а за сопротивление дома пожгли, народ казнили, и подались оставшиеся в разброд — кто куда... Так мы с матерью твоей и с тещей моей незабвенной, святой женщиной, в этих краях и очутились — погорельцы, мол. Спаслись тайгой, дарами ее — босые, синюшные, по углам перебивающиеся. А по Расее в те времена от глада и лиха миллионы сгинули! Вот что один лысый черт со своими подручными учудил! А теперь лежит, падла, в замке мраморном, под колпаком хрустальным — благодетель, видишь ли! Мы с матерью твоей о многих детях мечтали, дети в нашем быте крестьянском другое, чем в городе избалованном: чем их больше, тем жизнь легче и хозяйство крепче... Только дал нам Бог одного, тебя, не смогла мать на ватагу сподобиться. И в тебе все чаяния наши и мечта моя великая, о чем потом расскажу. Ну, вот. Думали, сгинет вскоре нечисть краснозвездная, да хрен угадали! Вволю она над народом потешилась! А как война началась, меня враз на фронт подмели, и тут-то явились мне открытия, все мое сознание перевернувшие. Думаешь, все как один оборонять страну устремились, как в кино кажут и в газетах пропечатывают? Да уж! У многих сомнение было: вдруг да к культурному немцу лучше переметнуться? И многие бы к нему ушли, если б не дисциплина коммунистическая, расстрелом не только отступнику грозившая, но и пагубой для семьи его. И дисциплина эта к войне применительно непреложным правилом во всех умах устоялась, а потому один был путь: в атаку! И вот тут осенило меня: вдруг все напасти большевистские благом обернулись, ибо по-особому закалили народ и осилили мы ту бойню, избавившись от такого ига, от какого никакая бы тайга не спасла! Дураком немец оказался в главном: никакого спасения нам не оставлял, никакой надежды, хоть и врал про обратное. Но врать-то врал, а зверства его налицо каждый день выворачивались. И другое увидел я: кровь кругом, трупы горами, а начальнички наши добро трофейное сортируют добросовестно и эшелонами в свои личные закрома направляют — к безбедной дальнейшей жизни готовятся. А возьми я, солдатик, драгоценность какую себе на карман, тут же и под трибунал загремлю, где если и дадут шанс выжить, то в штрафбате. А там выжить — задача, там всем смерть заведовала, строгий учет вела... Ну, свезло-таки, вернулся. Дальше — сам знаешь, устроился, обжился. Только времечко потекло новое, коварное, и куда его течь направилась, старался я уяснить и вот что понял, сыночка: как не было правды, так и нет. Коммунисты свое гнут, прежнее, про добросовестный труд, презрение к деньгам, все такое, а верхушка-то их жирует бессовестно! И коли наведается к бедному человеку беда, ничто, кроме словоблудия, ему и не предложат. Впрочем, как и встарь. Так что истина проста: есть у тебя деньги — все будет хорошо, нет — от лиха не спасешься. Но и другое я видел: полезло после смерти усатого, как трава сквозь асфальт, им угнетенное: алчность человеческая, себялюбие, к наживе расположенность... И тому теперь непротивление верхов имеется. Почему? Зажрались они, верхи, и прежним манером гайки заворачивать опасаются: самих такие завороты смять способны. Со всем их добром, исподтишка нажитым. А значит, послабления всякие будут. И точно! Начали они себя снисходительностью ко всякому «левачеству» спасать. Мол, подрабатывайте и поворовывайте, но меру знайте. Чтобы развращенность свою развращенностью других оправдать. А в сталинские игры с репрессиями с оглядкой поигрывать, штучно. Только за послаблениями всегда крах маячит. И аж нутро холодеет, когда подумаю, каким этот крах будет... Вдруг да частные хозяйства разрешат? Вдруг новых людей к власти допустят, толковых, совестливых? Так они ж с нашей воровской страной не управятся, под откос ее пустят... А коли махровое жулье наверх всплывет, тут и вовсе пропасть... Вот о деньгах я тебе толковал... Большие они друзья, верно, но судьба их от многих несообразностей зависит. И в прах обращаются они порой одним днем. А потому держать их надо в запасе необходимом, с текущей жизнью соразмеряя, но уж никак на них не любуясь, а в нужное и нетленное их обращая. Ну вот и кончена речь моя долгая, а теперь пошли к наследию моему, что в большие люди тебя выведет...

— Уж не золота ли ты пуд намыл? — тяжело усмехнулся Кирьян.

— В наших краях его на легкий выем — редкими пятнами, — отозвался отец, поднимаясь. — Да и те освоены. Еще с той поры, когда сопки горами были...

Кирьян слышал, что в отдаленных окрестностях люди натыкались на стародавние копи, напоминавшие норы зверя. Находили в них кайла из странного рога и даже рукавицы из шкур, целиком содранных с лосиных голов. Снимали шапки перед превратившимся в камень, обмедненным телом погибшего под обвалом рудокопа из племени, само имя которого давным-давно растаяло в тумане тысячелетий...

— А про геологов пропавших помнишь? — Отец смотрел на Кирьяна отстраненно. — Так вот... В болоте, думаю, сгинули, а одного, медведем задранного, нашел. Властям про то раззванивать не стал, кабы не вышло что... Прихоронил под елью. А вот сумку с бумагами его взял, изучил бумаги. Камни они тут искали, изумрудами зовутся. И нашел я жилы те, в бумагах обозначенные. А теперь, значит, вот... — Он шагнул к старой лиственнице, отмерив от нее пять шагов, потоптался, потом приказал: — Лопату бери, нарезай дерн... Складывай его ровно, после — копай...

И Кирьян послушно принялся за работу. Вскоре из ямы, обложенной почернелыми кедровыми досками, был извлечен один из десятков хранившихся в ней увесистых прорезиненных мешков, перехваченных бечевой.

Бечева развязалась, и на ладонь Кирьяна выпал странный грязно-зеленый колючий булыжник с остатками сбитой коросты черного слюдяного сланца. А следом, светясь синеватым прозрачным отливом, из мешка выпростался ежик из сплавленных между собой грубо ограненных кристаллов...

— Золото! — услышалась презрительная реплика отца. — Ты сейчас его за пазуху можешь положить целую телегу... И в коленях не дрогнуть.

— Неужто кристаллам такая цена? — изумился Кирьян.

— И сомнения выбрось, — кивнул отец. — Только богатство это наше с тобой несвоевременное, опасное, но крохами его аккуратно попользуемся... А коли и тебе в жизни не будет удачи потратить его с пользой, внука моего сюда приведешь в свой черед... Все понял? А теперь главное: кто знает, вдруг доведется тебе в это место не по своей воле прийти, под стволом да по принуждению... Все бывает... Но и тут продумал я крепко задачу... И оружие найдешь по пути, чтоб отбиться, и ловушек, для врага расставленных, без числа. Без доброй воли твоей ни один камень отсюда не сдвинется. Все, укладывай дерн. Веткой землю смети, даже тут след оставлять вне правил наших... И пошли далее, покажу, где изумруд обретается и как добыть его...

Кирьян ослепленно зажмурился. Все смешалось в его голове. Теперь он был богачом. Но не испытывал от этого никакого счастья, ибо в сознании его был только труд, и только трудом, по его убеждению, человеку и следовало жить. А значит, и богатство это, ничуть не тронувшее его душу своей значимостью, являло собой нечто отнюдь не праздное, а тот же труд и — долг, обязанный обратиться в волю Божью.

 

Обратно шли побаловать себя, на охоту. Чтобы к рассвету прибыть к нужным местам, поднялись задолго до солнца, уйдя от реки черной ночью. В воздухе, будто просеянный через тонкое сито, висел муторный дождь, от которого в лесах наливается долгая и нудная капель.

Тайга вымокла до корней, почернели деревья, задетая хвоя осыпала путников пригоршнями обильных стылых капель. Все лесное пространство было пронизано монотонным и назойливым стуком срывающейся на землю тягучей воды.

Шли в сторону старого лесного пожарища, уже прораставшего неприхотливой молодой осиной и березой на полянах, изобилующих ягодой. Сырая погода не смущала: если с зарей дождь утихнет, наступит лучшая пора для охоты. Отяжелевшая, с намокшим пером птица теряет привычную настороженность, замирает в полусне.

Исподволь уходила с паром от трав окружавшая их мгла. Чернели застойной водой ямы от лосиных и кабаньих копыт.

— Вроде дотопали, — сказал отец, высунув запястье из одубевшего от дождя брезентового рукава дождевика.

Циферблат часов слабо светился фосфором стрелок и цифр. Руки были влажны, лица тоже. Их окружал туман, и в его пелене нельзя было понять, продолжает ли сеять дождик или неразличимые облака уже истаяли.

Обугленные кусты и корявая, словно дегтем вымазанная черемуха очерчивали границы лесного пожара, докатившегося сюда обширным пятном и сникшего по краям болот и промоин. За ними тайга стояла высокая, плотная и горделивая.

Отец первым шагнул в сторону черных, безжизненных завалов выгоревших деревьев.

— Зайцев будем брать? — спросил Кирьян.

— Таскайся с ними потом, мешком плечо отломишь, — небрежно ответил отец.

Он не успел пройти и десятка шагов, как вдруг с громом и шелестом прямо из-под его ног выскочил кверху, в спасительный туман, матерый глухарь, наверняка лакомившийся здесь сморщенными сизо-черными ягодами поздней голубики.

Сверкнув белым подбоем, мощная птица тяжело потянула в высоту, но Кирьян мгновенно ударил навскидку: раз, два! Посыпалось перо. Глухарь на мгновение завис в воздухе, а после грузным мешком ударился оземь.

Отец рысью бросился к добыче, держа ружье наперевес. Знал: глухарь крепок на рану, и битый насмерть, может уйти далеко, если не сломано крыло. Но тут с выстрелом повезло, дробь угодила под шею. Другое дело, теперь птицу предстояло затаить, привязав к ветвям: таскаться с самого утра с тяжелой, килограммов на шесть, добычей значило превратить охоту в маету.

— А ты чего ж бьешь из-под меня? — увязывая петлей глухариные лапы, проворчал отец.

— Ты поднимаешь, я дело доканчиваю... — со степенным смешком ответил Кирьян.

— Ишь, распорядился, гражданин начальник...

Часа через три мешки наполнились. Они взяли еще одного глухаря, двух тетеревов и пеструю лесную куропатку.

Сбросив с плеч тяжелые и мокрые заплечные мешки, присели передох­нуть на краю мохового болота с торчащими из него бледными стволами давно сгнивших, без ветвей и верхушек, сосен. Поодаль, омывая своими густыми коврами остатки трухлявых пней, стелились, посверкивая сине-багровым бисером, брусничник с черничником.

Внезапно отец насторожился, пригнул Кирьяна к земле, шепнул на ухо:

— Сторожись, паря, кто-то рядом толчется, недаром остерегал...

Кирьян молча кивнул, превратившись в слух. Но куда ему было до отца, тот ощущал каждый шорох в тайге нутром, сердцем...

— Замер... Вот еще шаг сделал... — еле слышно выдыхал отец. — За кочки ползем, держись высокой травы... Не с добрыми делами сюда этот гость притопал, выцеливает нас, чую... — Он помолчал, затем, припав ухом к земле, лежал так долго, минуты две, затем, подняв голову, сказал, как дунул: — Замри тут, за меня не бойся... — И тут же резко поднялся, откачнулся в сторону, скрылся в кустарнике, мелькнул тенью в просвете двух сросшихся сосен, и в этот момент слух Кирьяна поразил резкий, сухой, но и раскатистый удар. И едва он успел сообразить, что это винтовочный выстрел, бухнуло гулко ружье отца.

Нарушая наказ родителя, скинув с себя плащ, Кирьян, пригибаясь, ринулся в сторону, где тот скрылся.

Отца он нашел на прогалине в чернотальнике держащим ружье стволом вниз. Тот вскинул на него укоризненный взор:

— Чего дергаешься без команды? — И тут же перевел тяжелый, озабоченный взгляд к густым сорным кустам, на путаных ветвях которых в желтизне сухих листьев обвис ничком какой-то человек. Рядом валялась винтовка с серым, без лака, прикладом и рыжим от ржавчины стволом.

Отец стрелял из двустволки с десятка шагов, и дробь его шла потоками слитными, более разрушительными, нежели пули.

Незнакомец был мертв. Излохмаченная телогрейка на его спине, потерявшая от времени всякий цвет, теперь наливалась багряными пятнами. В прорехах ватных, в клочья разодранных штанов белели худые, тонкие ноги, на которых неизвестно как держались огромные перемятые кирзачи.

С содроганием оглядывая убитого, Кирьян поднял винтовку. Там, где в металл не въелась ржа, ствол был белесый, с давно утраченным воронением, прицел согнут, ветхий приклад пощелкивал на сорванной резьбе крепежных винтов... Он с трудом передернул затвор. Неухоженный механизм поддался туго, и стреляная гильза не вылетела, а выпала в траву тусклой латунной пустышкой.

— Думаю, последним патроном меня бил, — сказал отец. — Да только нашел кого... Будь у него автомат, все равно бы промазал и ту же бы гибель принял... — Он безо всякой брезгливости взял мертвеца за руку, всмотрелся в бледно-синие татуировки на безжизненной коже, обтянувшей кости предплечий. Присвистнул. — Это ж беглый... На него ориентировки к нам слали, точно. С далекой зоны ушел, триста верст отсюда... И с самой весны по тайге бродит... В чем только душа у него держалась?

Отец, прошедший войну, казалось, был вовсе не обескуражен произошедшим, а Кирьяну, впервые увидевшему мертвеца вне гроба, было и гадко, и страшно, и тошно. Истощенное тело убитого, едва прикрытое рваными остатками одежды, притягивало к себе взгляд как магнит.

— Наш брат охотник — для беглого добыча дорогая, — говорил между тем отец, рывками выволакивая убитого из кустов. — Тут есть чем разжиться: спички, оружие, одежа, обувка, да и хлебушек... Вот попался бы ему какой лопух или же неумеха — кончено дело! Распотрошил бы его да и дальше пошел колобродить, шатун проклятый! — Продолжил сокрушенно: — Раньше, кстати, тут банды водились, старателей промышляли... Намоют ребята золотишка, идут с хабаром через чащобы, а на тропах их уже лиходеи поджидают... Золотишко-то мыть — дело тяжкое, а вот чужими трудами воспользоваться — один момент... — Он провел ладонью по стволу ружья. Усмехнулся. — Вот интересно... Железа на земле куда больше, чем золота. Но золото убило людей больше, чем железо. Это я тебе, сынок, ко всему прежде сказанному... К нашему месту пойдешь, так знай: за спиной — враг!

— А с этим что делать будем? — Кирьян покосился на мертвеца.

Отец усмехнулся:

— Как что? Милицию звать будем, прокурора... Милиция тут — волки, понятые — лисы, прокурор — медведь... Ох и дурак же ты еще, Кирюша! Ну, раззвони я об этом жмуре — чего станется? Люди, даже мать твоя, смотреть на меня станут как на убивца, хоть и защищался я, да и тебя спасал... А в зоне как зэки мой подвиг воспримут? Я ж их смельчака завалил, блатную масть вылущил! Или мне от начальства медальку надо? Не-ет, плохая это награда, собачья...

Они молча отнесли мертвое тело к болоту, выбрали место и утопили беглого вместе с винтовкой под мхами. Затем, взвалив на спины мешки с опостылевшей дичью, выбрались из гари и побрели к деревне.

Охотничий задор бесследно пропал, возвращались угрюмо и молча. Перед глазами Кирьяна неотступно возникали то образ убитого доходяги, то сноровистые и отважные маневры отца в преддверии выстрела из засады, его спокойная, рассудительная речь, собственные дрожащие руки, ухватившие сухие лодыжки переносимого к топи трупа... Какая неизвестная, несчастная и изломанная судьба оборвалась перед ними? Уже не будет ответа.

А на душе лежал тяжкий, омерзительный груз... Но вот странно: они же ни в чем не согрешили! Они были правы! И бестрепетная логика отца тоже не подлежала сомнению. Но как бы ни было, случившееся мучило Кирьяна неотвязным страданием, будто он оказался причастен к деянию жестокому и грязному, навсегда измаравшему его душу.

И неужели дальнейшая жизнь снова ввергнет его в нечто подобное, и ввергнет не раз? И что же будет тогда? Вернее, каким же он станет? Таким, как отец? Отец, всегда, и даже сейчас, безоглядно им любимый и неподсудный. Но ему не хотелось быть подобием этого умного и сильного человека, и он с отчаянием сознавал, что всегда, пусть и отдаленно, его коробило от точной, хитро продуманной выверенности слов и поступков того, кто вынянчил и выпестовал его. И чьим смыслом он, Кирьян, был.

И тут пришло тяжкое, как гиря, и окончательное, как заслонка печи крематория, понимание: они — одного корня, одной, общей судьбы, а значит, таковым, как отец, ему выпало стать.

— Батя!

Отец, шагавший впереди, недоуменно оглянулся.

Кирьян подошел к нему, внезапно для себя обнял, ткнувшись щекой в намокший брезент его плаща, и — расплакался.

А тот, дрожа от ответной взволнованности, гладил дрожащей рукой его волосы и приговаривал незнакомым, ласковым и ломким, голосом:

— Сыночек, родной, вот же жизнь наша какая, а? Как увечит-то нас нещадно, как испытывает... И не видно тому конца...

 

Игроки

 

Атлантик-сити встретил их сырым ветром, устремлявшимся с океана, висевшей в воздухе моросью, неуютом пустынных улиц и мокрой дощатой набережной. Поэтому словно воротами в иной мир, извечно праздничный и сияющий, оказались стеклянные двери совмещенного с отелем огромного казино с его мраморными лестницами, хрустальными хороводами огромных люстр, лакированными стойками баров, ухоженными ковровыми настилами.

Свое гениальное открытие по игре в рулетку Джон подтвердил Олегу самым убедительным образом, предложив сотню раз подбросить, подловив на ладонь, серебряный доллар, который он носил на груди, подобно нательному кресту. Попеременно выпадали то орел, то решка. Однако Джон утверждал, что если поставить на аверс или реверс и постоянно удваивать ставку, то после череды проигрышей все равно рано или поздно выпадет выигрыш, покрывающий все предыдущие неудачи и приносящий прибыль. Многократно проверив эту гипотезу на примере монетки, Серегин убедился в правоте друга. Данный принцип в теории соответствовал и рулетке с ее ставками на черное–красное либо на чет–нечет.

Играли на разных столах, но одинаково удачно, выиграв за день по двадцать тысяч долларов.

— Нам везет так, будто мы нашли подкову от слона! — возбужденно шептал в ухо Олегу Джон.

Вскоре возле них появился молодой человек с отменными манерами, представившийся совладельцем казино и пригласивший их на ужин в собственный ресторан, непосредственно в игорном заведении и располагавшийся. Ужин прошел мирно и весело, хозяин пожелал им дальнейшей удачной игры и удалился, отчего-то ничуть не расстроенный нанесенным ему уроном. Позже, задним умом, они уяснили, что трапеза с хозяином была предлогом для проработки клиентов, и ушлый заправила казино, убедившись, что перед ним не профессионалы, а залетная шушера, счастливо сорвавшая небольшой куш, принял к ней привычные контрмеры. Игрокам тут же предоставили по бесплатному роскошному номеру в оте­ле, выдали талоны на питание в ресторане и предложили выпивку за счет заведения: только играйте! А вот с дальнейшей игрой отчего-то не заладилось. Шарик неизменно попадал не в ту ячейку, и даже когда, заподозрив неладное, они делали ставку в последний момент, надеясь перехитрить или крупье с каким-либо секретным пультом, либо отвернувшуюся от них удачу, дело не клеилось. Удваивать же ставки до бесконечности не позволяли правила. Деньги буквально уплывали из рук. Наконец Олег поставил на кон все, до единого доллара, и — о чудо! — вернул все потерянное под восхищенный вздох собравшейся вокруг толпы, рисковавшей по мелочи и приехавшей в казино не столько играть, сколько развеяться, поглазев на разнообразные шоу.

К Серегину, в чьи ботинки, казалось, стекал адреналин, подошла стройная, эффектная брюнетка. Спросила восторженно:

— Вы из России?! — Голос ее был глубок, низок и чувственен.

— Да...

— Только русские могут делать такие сумасшедшие ставки, — пояснила она, восхищенно глядя на Олега. — Вы просто меня поразили... Я слышала, в России были самые отважные офицеры, их звали гусары! Я читала Толстого... Вы его знаете? У него есть потрясающая новелла «Анна Каренина», про женщину, которая не нашла в жизни настоящего мужчину и поэтому легла под поезд...

Вирджиния, как представилась брюнетка, жила в Аризоне и на восточном побережье очутилась, будучи в деловой поездке от торговой компании, где служила менеджером. Ее имя означало «девственность», и, хотя в этом смысле заблуждаться не приходилось, влюбленность постигла Серегина стремительно и неотвратимо, как падение в яму. Он не мог отвести взора от нежной шеи, высокой груди, чистых голубых глаз собеседницы и ее крутых бедер, обтянутых изысканной атласной юбочкой. Его бил легкий озноб. Напряжение прошедшей игры притупил выпитый алкоголь, но неожиданное сердечное увлечение вновь лихорадило его своей чарующей непредсказуемостью.

Из бара перешли в ресторан. Мельком Серегин оглянулся на Джона, застывшего со стаканом виски у игорного стола, пестрящего фишками ставок. Лицо приятеля было мрачно, сосредоточенные морщины бороздили его лоб. Дела Джона, судя по всему, шли наперекосяк.

Неодобрительно взглянув на исчезающую в ресторанных дверях парочку, он сподобился лишь на ядовитую ухмылку, которую Серегин воспринял как знак ущербной зависти.

После ресторана Вирджиния, кокетливо посмеиваясь в игривом раздумье, все-таки приняла предложение кавалера навестить его номер.

В обнимку поднимаясь с ней в лифте, он предвкушал ночь, наполненную кутерьмой любовных ласк и упоительного обладания пленительным телом этой красотки, оторваться от которой было подобно изгнанию из рая.

Неужели эта случайная встреча даровала ему то, что было необходимо, что он подспудно искал в этой Америке и что негаданным счастьем явилось в этом праздном чужедальнем отеле? Он воспаленно думал, что завтра же, плюнув на все, рванет с ней в неведомую Аризону, он положит к ее ногам всю жизнь, всю судьбу... С его губ уже было готово слететь предложение руки и сердца, но, пока он судорожно подбирал слова, лифт остановился на его этаже.

Они буквально ворвались в номер, прильнули друг к другу в порыве сумасшедшей страсти — и вот на полу ее блузка, юбка, лифчик...

О, что за грудь! Никакие кисти великих живописцев не смогли бы передать законченное совершенство этих ослепительных форм...

Он прильнул к ним, изнемогая от страсти и счастья, и вдруг, словно уколотый, отпрянул от дарованного ему чуда...

— Милый... — стонала красотка, прикрыв глаза и страстно покусывая губы.

И тут на Серегина чугунной гирей свалилось ошарашивающее открытие, составленное из кутерьмы мгновенно уясненных им деталей: едва заметные шрамы у сосков, хрипотца голоса, не по-девичьи сильные руки, слегка угловатые ступни и чрезмерно упругие бедра...

Все это тело, казавшееся издалека совершенством, увы, создал не Господь, а холодный нож хирурга, переделавший мужскую плоть в подобие женской...

В голове Серегина внезапно грянул церковный хор, и он, будто облитый ушатом ледяной водицы, отпрыгнул с кровати к стене, благословляя свою умеренную склонность к потреблению алкоголя и попутно припоминая резиновую куклу Худого Билла, кого, наверное, едва ли смутило подобного рода откровение...

Так называемая Вирджиния удивленно раскрыла глаза. Всмотревшись в лицо Серегина, скучно произнесла:

— Что тебя смущает?

— Я... не могу... — глупо промямлил он.

Она встала с постели, приблизившись к нему вплотную. Произнесла самым серьезным тоном:

— У тебя будет незабываемый опыт... — И — взяла Серегина за кисть.

Хватка у человека, переделанного в женщину, была буквально стальной.

Серегину невольно припомнились фильмы про оборотней и вампиров, и он похолодел от какого-то мистического ужаса. Убивать его конечно же не собирались, однако в воздухе повисла недвусмысленная и отчетливая угроза изнасилования.

— Я человек религиозный, — ляпнул он первое, что пришло на ум.

— Ева тоже была создана из ребра Адама, — донесся вкрадчивый ответ.

— Ну и чем закончилось дело? — спросил он, обретая хладнокровие и высвобождая руку. — Нет, мисс, если хотите, я познакомлю вас со своим другом... Ему все нипочем.

— Он толстый и плешивый, — презрительно сморщился аккуратный носик.

— Зато не привереда, — молвил Серегин, торопливо одеваясь.

Простились, коротко кивнув друг другу. В прощальном взоре трансвестита были лишь равнодушие, отстраненность и терпеливая скука...

Закрыв дверь, Олег плашмя повалился на постель, зайдясь в нервном смехе, но, уловив запах парфюма несостоявшейся любовницы, исходивший от наволочки, брезгливо отшвырнул подушку прочь.

А утром, пребывая в свинцовом разочаровании, сковавшем все мысли, он был потревожен вошедшим в номер Джоном — мрачным, с воспаленными от бессонной ночи глазами, в помятом костюме.

— Выглядишь как припортовая шлюха после ухода из города морской эскадры, — заметил товарищу Олег.

— Что ты хотел! — хрипло отозвался тот. — Эти суки обобрали меня дотла! Эти суки продумали все! Не может тридцать раз подряд выпадать «черное»! У меня осталось пять долларов... И талон на обед.

— Не удивлен, — хладнокровно ответил Серегин. — Вот тебе и твоя чертова система!

— Плесни мне виски, — устало попросил Джон. — Взглянув трезво на некоторые вещи, понимаешь, что надо выпить...

— Сейчас лишь восемь часов утра...

— Ну, брось туда хлопьев... — Он потер лоб, вздохнул. Присев на кровать, поведал доверительным тоном: — Система гениальна, но она бессильна против происков мафии... Когда нас угощал обедом этот тип с холеной прической, я сразу же насторожился! Никогда нельзя доверять человеку с холеной прической, такой, знаешь, когда волосы прилизаны, словно глазурь на пирожном... Но, как говорится, побежден тот, кто чувствует себя побежденным. А это не про нас. К тому же у меня есть и хорошая новость... Кстати, как прошла ночка?

— Вышло накладно, — уклончиво поведал Серегин.

— Как можно так разбрасываться деньгами! — укорил его товарищ. — Ну так вот... Этот парень в Майами — изготовитель документов, готов поверить нам в долг. Я только что с ним созвонился. Незначительный депозит, конечно, необходим, но ведь какие-то деньги у нас остались...

— У меня! — уточнил Серегин.

— Хорошо, — сказал Джон, вставая с кровати. — Я покидаю тебя с твоими деньгами и желаю тебе дальнейшего счастья. Привет твоей даме. Думаю, у нее черный пояс по камасутре, есть такая комедия положений...

— Ладно, не язви.

— Тогда... Мы сегодня же выезжаем в Майами. Поездом.

— А машина? — тупо спросил Олег. — Бросаем ее здесь?

— Машину я продал, — блудливо опустил долу глаза Джон. — Еще вчера...

— Как?! Ты... скотина...

— О чем ты переживаешь! Какая ерунда... Мне надо было отыграться. Прибудем во Флориду, угоним какую захочешь тачку прямо со стоянки у вокзала, весь инструмент с нами. Я гарантирую тебе комфорт передвижения на своих колесах по всей территории США. Собирайся и не грузи меня своим негативом, я и так на нервах.

— По-моему, мама тебя родила, потому что ты ее забодал изнутри.

— Да, она мне пеняет до сих пор, что я был очень изобретательным на разные причуды младенцем...

— Так, может быть, полетим самолетом?

— У нас нет собственного, чтобы свободно возить стволы, — вздохнул Джон.

— Они нам что, там непременно понадобятся?

— Теперь — это наши самые верные друзья, — сказал Джон мужественным голосом. — А чем меньше у тебя друзей, тем опаснее твои враги.

 

Пока в холле отеля соратники дожидались такси, Джон решил позвонить в Майами по таксофону еще какому-то своему приятелю, должному выяснить некоторые, как он пояснил Серегину, нюансы, связанные с изготовлением документов.

— Слепой Доминик слишком легко поверил нам в кредит, — пояснил он. — И говорил со мной таким елейным тоном, будто сам берет в долг. Я подумал, что нелишне подстраховаться. Этот слепой стреляет без промаха. И если пожмешь ему руку, стоит пересчитать, все ли пальцы на месте...

Он потыкал мизинцем в кнопки аппарата, дождавшись ответа оператора-робота: «Опустите пять долларов двадцать пять центов», поднес к трубке диктофон. Запись на диктофоне имитировала звяканье «квортеров», должных провалиться в чрево стального ящика. Дождавшись падения последней монеты, обманутый робот с чувством произнес «спасибо», а далее последовал гудок вызова.

Абонент откликнулся незамедлительно. Звук из трубки доносился громкий, и Серегин отчетливо слышал текст доклада:

— Ты был прав, Джон. У Слепого засада. Он сдал тебя итальянцам сразу же после твоего заказа на бумаги. Когда они утопят тебя в местном болоте с крокодилами, твои документы тут же найдут покупателя, благо по криминальным учетам ты не проходишь и твои отпечатки пока при тебе...

Джон повесил на рычаг трубку. После некоторого раздумья предложил Олегу:

— Может, сыграем на твои? Я уверен, нам улыбнется удача...

— Хватит упражняться на эту тему! — огрызнулся Серегин, глядя в глубину холла, где к лифту, ведущему в номера, направлялась любопытная парочка: по-прежнему неотразимо блистательное и стройное существо по имени Вирджиния, поддерживаемое под локоток очередным кавалером. Кавалер, розовощекий здоровяк с туповатой физиономией, видимо турист из сельскохозяйственной глубинки, поглупевший от свалившегося на него счастья, был одет в новый, явно из ближайшего супермаркета костюм, а воротник его рубашки стягивал галстук-бабочка, в крылах которого мигали красным и желтым цветом сферические пуговки на батарейках. Вирджиния, мельком оглянувшись на Серегина, окатила его волной откровенного отчуждения. Тот в свою очередь снисходительно улыбнулся в ответ, соболезнуя залетному фермеру, угодившему в липкие силки порока. А великолепная Вирджиния вдруг представилась ему олицетворением самой Америки — страной, ближе всего расположенной к аду, но... неотразимо завораживающей бижутерией своих завлекательных ценностей.

Пока Джон, оседлавший чемодан, предавался раздумью о дальнейших передвижениях и планах, Серегин позвонил в Нью-Йорк, фиктивной супруге Хелен, так, на всякий случай.

Своим бесстрастным, чеканным голосом девушка, ставшая придатком компьютера, не отрываясь от оконца монитора, поведала:

— Вчера тебе пришла по почте грин-кард. Так что прими поздравления и гони деньги, мне нечем платить за свет, я даже отключила холодильник.

— Давно пора, — сказал Серегин, — он уже годы работал вхолостую. А с деньгами — разберемся. Вскоре... Здесь, кстати, твой братец, он тебе гарантирует...

Хелен обреченно вздохнула. Затем продолжила скучно:

— У меня уже два дня живет Худой Билл. Он продал бизнес.

— Это еще почему? — озадачился Серегин.

— ФБР завело дело по мошенничеству со страховками, арестовано уже двадцать человек. Билл решил выйти из игры. После суда, думаю, все утихомирится и он снова всплывет на поверхность. Да, полицейский катер наткнулся на тело его папы у пирса на Стейтен-Айленд. Там тоже могут возникнуть вопросы. Но главное, он готов платить мне за проживание только пятерку в день! Я не знаю, что делать с этим наглым скрягой! Он использует меня! Хотя кто только меня не использует...

— Пристает? — спросил Серегин участливо.

— Хмм... — донесся ответ. — Я предложила ему детский тариф, но этот жмот тут же потерял ко мне всякий интерес и отправился на набережную Кони-Айленд, к наркоманкам по три доллара... Он расстается с деньгами как Ромео с Джульеттой.

— Щедрость никогда не была сильной стороной его характера, — согласился Олег. — И когда ему приходится платить, у него меняется овал лица. Причем не в лучшую сторону.

«Время вашего разговора истекло», — встрял в диалог телефонный робот.

Положив трубку, Серегин оглянулся на Джона, листавшего в раздумье свою записную книжку. Оторвавшись от нее, тот произнес:

— Мы меняем маршрут. Едем в Пенсильванию. Путь долгий, надо угнать подходящую тачку. У меня там двоюродный дядя. Он солидный автомобильный дилер. Надеюсь, с жильем и с работой нам подсобит. Дорога займет часа четыре. Посиди на чемодане около пандуса. Думаю, я обернусь быстро.

И уже через пятнадцать минут, покидав пожитки в просторную пещеру багажника лимузина «таун-кар» и с удобством расположившись на его пухлых кожаных сиденьях, тандем вырулил на широкую автостраду, покатив в провинциальные североамериканские дебри с их бесконечными плоскими полями, усеянными мачтами ветровых генераторов и сияющими цилиндрами силосных башен.

Глядя на эту чужую землю, к которой оказался привязанным, Серегин думал: отчего все это с ним происходит? Ведь так он докатится до тюрьмы, а после и вовсе растает бесследно в какой-нибудь безымянной могиле вдали от родной, выпестовавшей его России, куда вдруг неодолимо и остро потянуло, наполнив душу тоской и мукой по своему берегу, оставшемуся за океанскими ширями и их гулкими поднебесными пространствами. Или все эти испытания посылает ему Бог?

— Когда-нибудь мы станем уважаемыми, добропорядочными джентльменами, — внезапно произнес Джон, дисциплинированно соблюдавший скоростной режим. — И будем вести пресную, праведную жизнь. Единственным отрадным утешением в ее скуке, мой друг, станут воспоминания. В том числе и об этой минуте нашего бытия. Запомни ее! В ней есть риск, неизвестность, надежда... Ведь настоящая жизнь — это не дни, которые прошли, а дни, которые запомнились!

— Моя жизнь здесь — это путешествие по разным этажам сумасшедшего дома, — буркнул Серегин. — И каждый из них я запомнил навсегда!

— И теперь в этом билдинге ты официально прописан, — сказал Джон. — Миллионы людей захотели бы оказаться на твоем месте — жителя лучшей в мире страны. Ты грустишь по России? Что в ней хорошего, в этом осколке третьего мира?

— Да ты хотя бы сравни нашу и вашу культуру... — с возмущением начал Серегин, но Джон от него отмахнулся:

— Ваша культура закончилась в начале двадцатого века. Остался разве балет, в котором я мало что смыслю, хотя признаю, что этот тип шоу — хороший бизнес. А почему? Он — вне национальности, как физика и математика. А что предназначено для узкого национального сознания, широкого спроса не имеет. Мы же стоим над всеми национальностями. И все американское без отрыжки лопает мировой рынок. Нашу культуру — тоже. Голливуд нужен везде, а кому требуются русские фильмы? Или индийские, пусть их и выпускают по дюжине в день... С музыкой, под которую разве кобр заклинать... Твоя голова забита шелухой. Я учился на психоаналитика и дам тебе добрый совет: живи в пределах возникающих проблем, думая, как извлечь из них прибыль или же уклониться от ущерба.

— Мы не уклонились от ущерба в казино...

— Потому что были чьей-то проблемой, — парировал Джон.

 

Дядя Джона, добродушный облысевший толстяк лет шестидесяти, со слюнявым ртом и пористой, словно цепью изгвазданной физиономией, встретил их в своем офисе, примыкавшем к обширной площадке, плотно заставленной подержанными автомобилями, обманно лоснящимися от восковой пасты и зазывно украшенными елочной мишурой.

Выслушав горестную исповедь племянника об утрате всяческой работы в Нью-Йорке, дядя посетовал на жестокость и пагубность жизни в порочных мегаполисах, куда, по его словам, он не переехал бы ни за какие коврижки. Затем воодушевленно описал прелести здешнего свежего воздуха, рыбалки, окружения бесхитростных сельских тружеников, после чего повел гостей в придорожную забегаловку, где накормил их приличным обедом.

— У меня есть место менеджера по продажам, — поведал он Джону. — Оно просто создано для тебя. Ни у кого из здешних парней так не подвешен язык. А что касается твоего товарища, — кивнул на Серегина, — могу рекомендовать его разнорабочим на местное предприятие по производству ружей...

— Нам необходима работа за наличные, — осторожно произнес Джон.

— Так вы в бегах? — мгновенно отреагировал дядя. — Чек, банк — и вас тут же берут за бока?

— Временные неприятности, — опустил глаза Джон. — И еще: нам нужен дилерский номер для «линкольна», на машину нет страховки...

— Полагаю, на нее ничего нет, — добавил догадливый дядя. — Что же... — Он отодвинул от себя тарелку. — Я не буду входить в роль старого зануды и читать вам пустые нотации. Я дам «жестянку» на борт, но, если вы влипнете с ней в историю, выкручиваться будете сами. Работа за наличные? Но те люди, на кого будут выписаны чеки, потребуют компенсацию за налоги и за свою причастность к такого рода химии... Ваша участь — сводить концы с концами.

— К этому не привыкать, — заметил Серегин философски.

— Тогда — пошли, — сказал дядя, грузно поднимаясь из-за стола. — У меня есть маленький домик, выставленный на продажу. Триста долларов в месяц, надеюсь, вы потянете...

Так началась их скучная, но благонравная жизнь в сельскохозяйственной провинции, в крохотном городишке, где каждый был на виду и каждый знал каждого. Утром Джон заводил «таун-кар», беспощадно жравший ведра бензина, уезжая на свою службу по охмурению покупателей заезженных колымаг и забрасывая по пути Серегина на его трудовую вахту поденного рабочего. Впрочем, карьерный рост Олега отмечался известными успехами: сначала он подметал заводской двор и вывозил мусор, а после был переведен на должность сборщика патронов, освоив нехитрый станок, матрицы, науку посадки капсюля в гильзу и обжима пули в патроне, что именовалось заумным термином «кримпование».

Заводик был небольшой, состоявший из нескольких цехов, а в подвале его располагался пристрелочный тир, куда однажды Серегин был приглашен хозяином развлечься в испытании модифицированной винтовки. Хозяин считал себя многоопытным стрелком, но, посмотрев результаты стрельбы своего подчиненного, обомлел в восхищении, сказав, что готов сделать из него чемпиона. Олега тут же перевели на пристрелку оружия.

Вскоре в скромный домик с табличкой «Продается», примкнутой к корявой акации, прибыл новый жилец — Худой Билл, решивший погостить у старых друзей.

Облик его полностью соответствовал определению «ковбой». Голубые джинсы обтягивали поджарые ноги, он немного сутулился, будто провел в седле всю свою жизнь, сапоги из оленьей кожи были окантованы на каблуках и мысках блестящим железом, за воротом голубой плотной рубашки виднелся красный шейный платок, а на голове красовалась шляпа с широкими полями, закрывающими лицо от солнца.

Билл привез Олегу заветную грин-кард и поделился новостями. Новости оптимизма не вселяли. Мафия усердно разыскивала Джона, планомерно отрабатывая все его связи и знакомства, Худой Билл повторно подвергся допросу с пристрастием, сулившим очередное продолжение, и, что печально, итальянский сыск вышел на фигуру Серегина, утвердившись в подозрении его причастности к разбойному налету.

— Тебя считала камера наблюдения, когда ты стоял на стреме в Манхэттене, — удрученно поведал Худой Билл. — Фаринелли уже побывали у Хелен...

— И что? — огорчился Серегин за фиктивную супругу.

Худой Билл снисходительно отмахнулся:

— Девчонка никогда не теряла выдержки. Когда на нее навели пистолет, она не моргнув глазом сказала, что с этим миром ее связывает только компьютер... А что касается тебя — это был бизнес без перехода на личности... Так что или стреляйте, или проваливайте. Они потоптались, грязно выругались и ушли. Обошлось даже без оплеух.

— Гены пальцем не раздавишь, — сказал Джон гордо. — Наши предки никогда не утрачивали высоту духа. Когда за ограбление поездов вешали моего прадеда, он попросил плеснуть на веревку духов, ибо та воняла конским навозом.

— Она так и сидит в обнимку с компьютером? — спросил Серегин.

— Увы, — кивнул Худой Билл. — Таких людей много. Они полагают, что жизнь — это в первую очередь то, что внутри их, а не снаружи. Чего не скажешь о «макаронниках». Эти упорны и вездесущи, как взбесившиеся кроты. И копают под нас глубоко и сердито. Ирландцы мне помогли, но покуда я тоже не вычеркнут из картотеки кандидатов на утилизацию. Так что завтра отбываю в Калифорнию. Мне подыскали там местечко для шиномонтажной шарашки, посмотрю, что к чему. Вам тоже советую раствориться. Если выйдут на дядю, присматривайте себе места на ближайшем кладбище. Здесь, кстати, последний приют обойдется вам в сущую чепуху по сравнению с алчным, бессердечным Нью-Йорком... — Взгляд его стал насмешливо-благостен. Продолжил елейно: — Как много тут уютных и живописных уголков скорби... Я даже радовался за вас, когда сегодня плутал в окрестностях, обозревая виды... Мне попались на глаза любопытные эпитафии... Например: «Я так ничего и не понял...» Затем: «Спасибо, все было очень интересно». Или же: «Больше на меня не рассчитывайте». Здесь, кстати, хоронят в гробах, честь по чести, как завещано Библией, а не сгружают золу на развес из общей печки в глиняный горшок.

— Твой ядовитый язык приведет тебя к гибели! — взвился Джон. — Спасите наши уши! Ведь это же ты нас подставил!

— Я могу согласиться с тобой, но тогда мы оба будем неправы, — изрек Худой Билл. — Нас подставила жизнь. А дальше потянулись своей чередой обстоятельства и коллизии. Но разве я не ценю чувство дружбы? Разве я не знаю, что друзей нельзя купить?

— Зато их можно продать... — буркнул Джон. — И купить себе по­друг...

— Но зачем же тогда я здесь? — продолжил Худой Билл. — Зачем, рискуя жизнью, привез тебе, мистер Серегин, грин-кард и привет от Хелен? Кстати, она до неприличия меркантильна.

— Ты тоже еще тот жмот!

— Я тяжело расстаюсь с деньгами, поскольку с ними нелегко встретиться, — парировал Худой Билл.

Серегин, не найдя подходящего комментария, пыхтя, встал, взял с тумбочки диктофон с записью звякающих «квортеров» и пошел на улицу, к таксофону. Он хотел позвонить в Москву, хотел услышать родные голоса, хотел хотя бы на миг приблизиться к тем далям, что казались отсюда, из жизни взаймы, из мрака пресмыкания и безысходности, покинутой землей благословенной. Куда теперь, как нашептывала практическая мыслишка, он мог вернуться, не теряя возможности вновь посетить империалистический ад.

Поговорил с мамой, затем, уже набрав номер Ани, повесил трубку. О чем говорить с ней? О том, что он ее бросил и предал, влекомый загадочными пространствами Запада, оказавшимися тисками? К чему бередить ей душу? У нее наверняка устоялась жизнь, а он своим праздным звонком вновь выбьет ее из колеи... Нет для него Ани, нет!

Позвонил различным знакомым, претерпевающим многие трудности и — вот нелепость! — искренне завидующим ему. Разговор с бывшим армейским сослуживцем, ныне владельцем небольшого автосервиса, немало обескуражил: оказывается, в Москве начался спрос на подержанные авто из Европы и США. Налог на ввоз машин практически не взимался, а доходы ловких парней, уяснивших текущую конъюнктуру, достигали умопомрачительных величин.

От таксофона Серегин вернулся в компанию нью-йоркских гангстеров, вооруженный ослепительной идеей: им срочно следовало заняться перегоном автомобильной американской второсортицы в гостеприимную российскую благодать!

— Мы начнем собственный бизнес! — убеждал он товарищей. — Сложимся, купим для начала три машины, дальше дело пойдет!

— Ты уверен в результате? — засомневался Худой Билл.

— В любом случае вы расширите свой кругозор...

— Вообще-то, — сказал Худой Билл, — идея недурна. По крайней мере, в Россию Фаринелли за нами не сунутся. Я ставлю на кон свой «кадиллак. У него почтенный возраст, но это крепкое корыто.

— Мы на мели, — взял слово Джон, — но у нас есть «таун-кар», правда, без документов...

— У меня есть бумаги на такую тачку, — кивнул ему Худой Билл. — Машина погибла год назад, но вполне может вынырнуть в другом штате. С кузовными табличками я управлюсь за день, в том числе с секретными, их специально запихивают во всякие хитрые щели для таможенных ищеек...

И уже на следующий день, получив расчет, прикопав стволы в ближайшем перелеске и оставив ненужные вещи на сохранение в заводской подсобке, троица отбыла в Балтимор, откуда уходил сухогруз с автомобилями, следующий в порт Ленинграда.

Переночевав в мотеле, поездом отправились в Вашингтон, за визами для Джона и Билла. Проволочки с визами заняли едва ли не неделю, но неунывающий Джон, специалист по магазинным кражам, решив не тратить зря время, привлек к делу товарищей, смекнув, что в нищей стране, куда они направлялись, западные товары обеспечат покрытие всех текущих бытовых расходов.

Похищенное барахло уместилось в трех внушительных баулах, должных переместиться в итоге в грузовой отсек лайнера, направляющегося в столицу бушующего демократическими переменами СССР.

Однако вышла задержка. Худой Билл, не терявший связи со своими тайными информаторами из Нью-Йорка, сообщил, что отъезд, а тем более приезд на континент будут проблематичными: итальянцы договорились со своими людьми, способными контролировать продажу билетов в США и в Канаде, а потому на подходе к любому рейсу вероятны засады.

— Значит, летим через Мексику, — внес предложение не чаявший убраться из Америки Джон.

Худой Билл одарил его небрежным, досадливым взглядом. Продолжил:

— Мы не можем все время жить как крысы в подземелье. Да, нам придется еще долгое время не очень-то и высовываться в этой жизни, но также придется проявить смелость в решении возникшего недоразумения. У нас появился заинтересованный помощник. Парень из Египта, нелегал, работает уборщиком и мойщиком посуды в одном из ресторанов Фаринелли в Бруклине. Ресторан так себе, на Кони-Айленд авеню, на проходной трассе, туда никто и не ходит. Точка, скорее всего, для отмыва денег и деловых встреч. Парень служил то ли курьером, то ли порученцем и пару месяцев назад повез деньги на указанный ему адрес. Немного, тысяч пять. Машины у него нет, прав тоже, поехал на автобусе. Там кто-то с него эти деньги снял, а он и ухом не моргнул. Фаринелли отбили ему потроха, сломали пару ребер, и теперь он пашет на них за бутерброд и раскладушку в подвале ресторана. Его паспорт у них, смываться ему некуда, да и боязно. А у парня — девка с гражданством, готовая на законный брак...

— И?.. — вопросил Серегин.

— Нам придется наведаться в Нью-Йорк Сити, — кратко ответил Худой Билл. — И навестить тот самый ресторан. С понятной, надеюсь, вам целью...

— А если этот араб — ловушка? — усомнился Джон.

— Он не станет играть со мной, — ответил Худой Билл внушительным тоном. — Он знает моих друзей и слышал об их возможностях. Ему нужен паспорт, вот что.

— Похоже, ты прав... — горестным голосом произнес Джон. — О господи, еще одно испытание!

Ресторан действительно был малопривлекательным для публики. Расположенный в обшарпанном, начала двадцатого века двухэтажном строении, примыкающем к бесконечной череде себе подобных, с мутными, зачерненными стеклами, неказистой дверью и скромной вывеской, он не вызывал непременного желания заглянуть в его чрево.

За рестораном виднелись кирпичные шестиэтажные строения, оплетенные железными пожарными лестницами, — в основном социальные жилища бедноты, а напротив по одной из главных бруклинских магистралей катили ревущим неутомимым потоком стада машин.

Раб из ресторана предоставил Биллу дубликат ключа от двери черного хода, располагавшегося с тыла. Судя по всему, ему нельзя было отказать в известной отваге и сообразительности, отличавшей, впрочем, всех нелегалов от эмиграции, — да и как бы иначе они очутились в Америке?.. Согласно дубликату Джон подобрал отмычки, дабы отвести грядущие подозрения мафии и полиции от сговора между служащими ресторана и злоумышленниками, идущими на горячее и крайне серьезное дело.

Египтянину также вручили дешевый мобильный телефон для оперативной связи.

Через сутки ожидания последовал доклад: в ресторан для очередной встречи прибывают братья Фаринелли, также ожидаются два гостя: готовится обед на четыре персоны.

Сев в угнанную накануне машину, трио, заглотив по десятку успокаивающих нервную систему таблеток глицина, тронулось в путь.

— Постарайтесь не «замазать» стволы, — строго выговаривал компаньонам скупой, как рыцарь, Худой Билл. — Думаю, я все сделаю сам из своей беретты. Я нашел ее в океане, неподалеку от берега, в ноябре, когда вышел окунуться. Оттого что поддерживаешь себя в тонусе, всегда польза... Пистолет был свежим, без налета ржи. И думаю, за ним числится история, способная сыграть нам на руку. Мы пустим копов по ложному следу.

Серая металлическая дверь с ромбовидным, затянутым сеткой оконцем раскрылась легко и услужливо.

В коридоре, ведущем в зал, трясся от страха встречавший их сообщник-араб.

— Телефон... — тихо произнес Билл и, получив трубку, опустил рукоять пистолета на курчавую шевелюру помощника, как, впрочем, было заранее договорено с жертвой.

Араб всхлипнул и распластался на затянутом паласом полу, превозмогая боль и симулируя забытье.

В зал, натянув на лица маски, они шагнули неслышно и стремительно, тут же заняв необходимые позиции.

Четверо сидели за столом: двое итальянцев и двое хорошо одетых черных парней, в костюмах, с золотыми, внушительными часами и множеством перстней на жирных пальцах. Одного беглого взора на этот квартет хватало, чтобы уяснить встречу авторитетов из разных криминальных группировок.

Толстый хозяин ресторана, притулившийся за конторкой у входа, листал газетку, у сервировочного столика в углу выставлял цветы из картонной коробки в вазу официант в белой рубашке с бабочкой — прилизанный тип с узкой длинной физиономией, украшенной щеточкой усиков, похожий на брачного афериста.

Благодаря изощренному уму Джона его лицо, равно как и лица парт­неров, были затонированы светло-коричневым гуталином — тут вновь сказалась экономная натура Худого Билла, не одобрившего затрат по покупке дорогостоящего грима, — а радужные оболочки глаз покрывали тонкие, карего оттенка линзы.

— Молчать и сидеть тихо, это ограбление! — выкрикнул Джон, безукоризненно имитируя злой и гортанный, как клекот грифа, акцент бруклинского ниггера. — Деньги, часы, кольца — на стол!

Толстяк с газетой привстал и тут же грузно опустился на место. Официант под наведенным на него стволом Серегина, как послушная дрессированная обезьяна присел, заведя руки за голову и изумленно вращая глазами по сторонам.

Четверка, оторвавшаяся от трапезы, напротив, хранила завидное хладнокровие. Лишь слегка зарумянились лица итальянцев и злобной чернотой блеснули их глаза, а негры явственно побледнели, хотя один из них презрительно и со значением усмехнулся.

Ценности тем не менее были выложены на скатерть. Сейчас чувства сидящих за столом, обостренные непрерывными нелегальными занятиями, сигнализировали их хозяевам без помощи медлительных умозаключений, что посетители ресторана опасны и расторопны. Повеяло своим, волчьим.

Удовлетворенно кивнув, Худой Билл, ухватив кистью левой руки запястье правой, тут же, в две секунды, произвел четыре выстрела.

Серегин косо оглянулся на трупы с черно-багровыми дырами во лбах, откинувшиеся на спинки стульев.

Официант, сидевший на корточках, издал тоскливый физиологический звук, и вонь сизых пороховых газов, заполонивших зал, затмил внезапный и острый смрад сортира.

Достав из кармана плотный полиэтиленовый пакет, Худой Билл уместил в него добычу. Махнул рукой партнерам: на выход...

Через полчаса, уместив машину в чащобе желтого сухого камыша у трассы Белт Парк Вэй и пройдя берегом океана к иной машине, заранее запаркованной на пятачке возле волнореза, где сидели рыбачки, удившие придонную рыбу блэк-фиш, похожую на изгвазданного в мазуте карпа, соратники перевели дух.

— Пострадавший превратился в усопшего, что серьезно снижает актуальность мести, — резюмировал Худой Билл. — Беретту я оставил у входа, в подарок копам. С этой минуты заинтересованным ребятам предстоит разгадать заковыристый ребус под названием «Что это было?». И им вряд ли теперь есть дело до наших умных голов и глупых задниц...

— А как же паспорт этого парня? — внезапно озаботился Джон.

Худой Билл тонко усмехнулся:

— Все произойдет само собой... Копы потребуют документы, парень скажет, что он знакомый хозяина, и этот толстяк, уверяю вас, тотчас вручит им документ... Ему себе дороже финтить по мелочам при таком раскладе событий.

Серегин горестно вздохнул. Как же ему хотелось в Москву из этой страшной сказки!

Он посмотрел на спокойные лица сотоварищей. Им к этой сказке было не привыкать. Они воспринимали ее как обыденность. Они были американцами. Причем не изнеженными лицемерами, купающимися в обывательском довольстве, а подобными тем, кто когда-то завоевал эту землю бестрепетным умом и железной рукой. Что, впрочем, не говорило в их пользу.

— Ну-с, пора и в Москву, — подытожил Джон, добродушно хлопнув по плечу нахохлившегося Серегина. — Ты что такой хмурый? Переел таб­леток? У меня тоже бурлит в животе. Я же говорил, Билл, хватит пяти, а ты отравил нас десятком! Причем я заметил: сам их не пил...

— Я редко волнуюсь, Джон, — скорбно ответил тот. — Кто-то сказал мне, что у меня угнетенная нервная система. Я хотел обратиться к психоаналитику, но, когда узнал, сколько с меня сдерут, успокоился на этот счет окончательно.

Ранним февральским утром, глядя на проплывающие в иллюминаторе заснеженные поля, черные пятна лесов, куцые домишки подмосковных деревень под низким, пасмурным небом, Серегин испытывал захватывающее чувство радости от возвращения домой и одновременно утраты блистающей, ухоженной и могучей Америки, чьи представители, его компаньоны, мирно похрапывали в соседних креслах. И соседство с ними, проходимцами, ставшими едва ли не родными братьями, с кем еще вчера он куролесил под сенью полосатого флага, вселяло оптимизм и даже уверенность в завтрашнем неясном дне.

Каким оно будет, это дно?

 

Кирьян Кизьяков. ХХ век. Пятидесятые годы

 

После месяца, проведенного у родителей, Кирьяна неудержимо потянуло в город, к Даше. Последнее время они проводили с ней все выходные — гуляли, ходили в кино, а перед его отъездом даже поцеловались в губы, хотя признаний в любви Кирьян не произнес: сколько их ни репетировал — слова таяли на непослушном языке, не способном повернуться в скованном, как содой схваченном рту.

А она смеялась его онемению будто понятливо, но и простодушно, не колко и, твердо подхватив его под руку, нагнув голову, напористо вела за собой, в бесцельные походы по мокрым мартовским улицам, рассказывая о своем. А он, неожиданно воодушевляясь, повествовал о тайге, о деревне, фантазировал о бывших обитателях этого края — древнем народе с утраченной историей, пришедшем сюда из далеких земель.

В глубине себя он знал: Даша — то главное, что составит его будущую жизнь, и расстаться с ней он попросту не смеет. Но что их ждет впереди? Они еще слишком молоды, чтобы строить семью, впереди армия, ревность к соперникам, способным появиться в его отсутствие, целая пропасть времени, и какие неожиданности кроются в ней?

Комендант общежития сообщил ему новость обескураживающую, но, впрочем, и закономерную: на днях Арсений попался с поличным на краже и на сей раз прочно угодил за решетку.

Вечером он встретился с Дашей, отдал ей гостинцы: домашнее варенье, вяленую рыбу, а также дорогущие духи, сунутые ему в рюкзак отцом, многозначительно при этом ему подмигнувшим.

Встретила она Кирьяна так, как будто извелась его отсутствием: прижалась к нему всем телом, обцеловала пылко, отчего он раскраснелся, как от банного пара, едва преодолев пьянящую радостную оторопь. А вот об Арсении сказала равнодушно, поникнув на мгновение:

— Ничего тут нам не исправить... И хлебнем мы с ним еще, сердце подсказывает...

От этого «мы», несмотря на горесть ее тона, на Кирьяна вновь нахлынуло окрыляющее воодушевление.

Однако пусть и устоялась у его любимой неприязнь к шалопуту братцу, навестить его Кирьян посчитал для себя необходимостью.

Свидание с неохотой, но дали.

Выглядел арестант ничуть не удрученным, прежнего гонора и хвастливости не утратил, нес какую-то околесицу о своих дальнейших ослепительных перспективах жизни с «правильными пацанами», но уже при прощании, внезапно посерьезнев, произнес безо всякой рисовки, по делу:

— Слышь, ты... Она очень хорошая девчонка, и, если не сделаешь ее счастливой, оторву тебе голову.

— Беспокойся о себе, — ответил Кирьян ровно.

До осени он разрывался между Дашей и поездками в деревню, где надо было помочь родителям с огородом и с запасом сена в преддверии неукротимо наступающих холодов, после в общежитие вернулся посвежевший, загорелый Федор, прошедший кутерьму тех же самых сельских забот, и закипела уже привычная учеба, проглатывая день за днем.

Не обошлось и без большой неприятности: в приеме в комсомол друзьям отказали. На общем собрании безапелляционно прозвучало:

— Нареканий по учебе не усматривается, но идеология чуждых строителям коммунизма принципов поповства тут, товарищи, налицо. Но если кандидаты осознали ложность пути, на который их подбили несознательные элементы, просим их заявить об этом немедленно и нелицеприятно...

Они промолчали.

— Тогда — увы! Вопрос закрыт, черта подведена, — высказался с трибуны молодой партийный функционер, обнаружив в себе признаки поэтического дара, отпахивающего переводным Шекспиром.

Критическая масса дураков порою опаснее критической массы урана, а хуже атеистического фанатизма разве фанатизм религиозный. Атеисты утверждают, что Бога нет, но никаких доказательств тому предоставить не в состоянии. Для человека веры доказательство — хотя бы окружающий его мир, чье самостийное сотворение — утопия. Впрочем, извечная пикировка этих сторон подобна спору двух лысых о расческе.

К этим умозаключениям они придут позже, а пока, бродя по улицам, оглушенные первым ударом судьбы, несправедливостью болтливых и жестоких комсомольских вожаков, гадостью доносительства и наветов, хладнокровного принуждения к измене, они удрученно молчали, не в силах оценить все с ними произошедшее. Итог подвел Кирьян, заметив немногословно и просто:

— Сгубил нас язык. Впредь — урок. А без комсомола этого чертова особо в жизни не развернешься. Но ничего, в армии примут. Скажем, болели, а после начальству не до нас было...

— Опять врать? — тоскливо вопросил Федя, пребывавший словно в прострации.

— Лжецов обмануть — грех невелик, — сказал Кирьян. — Грех был бы великий, коли мы бы сегодня дрогнули... Не отмолили бы стыдобу такую ни в жизнь...

 

Серегин. ХХ век. Девяностые годы

 

В Москве поселились поначалу у родителей Олега, с восторгом встретивших гостей из страны, казавшейся миражом, чьи приметы советское народонаселение лишь урывками рассматривало в подцензурном телевизоре. Вскоре Серегин снял небольшую квартиру, удачно перепродал американские шмотки спекулянтам, и троица зажила на широкую ногу, поражаясь дешевизне местного бытия, где вездесущий доллар был вознесен до небес благодаря несуразицам ущербной, перерождающейся невесть во что экономике.

Обедали и ужинали в ресторанах, снимали проституток, тучами высыпавших на улицы, по городу ездили исключительно на такси. В сравнении с Нью-Йорком быт обходился в гроши.

Эконом Билл пребывал в радужной эйфории, не понимая, как можно прожить год на деньги, вырученные за какой-то видеомагнитофон, стоимость которого равнялась дневной зарплате среднего нью-йоркского обывателя.

Примитивный компьютер мог быть обменян на трехкомнатную квартиру в центре города, японский телевизор — на приличную дачу.

Правда, вскоре открылось, что и за компьютер, и за телевизор при расчетах продавца могли попросту убить, а советская ватная наличность, тоннами выброшенная на рынок, каждодневно девальвировалась в ни­кчемные фантики.

Однако доллары на фантики с выгодой обменивались, а значит, следовало немедля воспользоваться исключительностью текущей ситуации.

Бизнес по импорту подержанного американского автомобильного хлама скоро наладился и начал приносить дивиденды. С другой стороны, он неуклонно превращался в рутину, тяготившую своими обязательствами и обязательностью. Троица авантюристов, привыкшая к непредсказуемости своего бытия, к острым событиям, щекочущим нервы, и к бесконечной череде приключений, невольно затосковала в мирной колее того дела, что приносило стабильный доход, но сопровождалось трудоемким занятием покупки автомобилей на аукционах и их переправки в порт, таможенной суетой, претензиями покупателей и всякого рода накладками. Кроме того, приходилось беспрерывно перелетать из России в Америку и обратно, страдая от тягот долгой дороги, смены часовых поясов и раздерганного быта.

Мелкий спекулятивный бизнес, требующий громадных трудозатрат, начал исподволь угнетать их. У каждого копились внутреннее раздражение и неудовлетворенность, то и дело вспыхивали ленивые стычки по пустякам, но, с другой стороны, они обреченно понимали, что извлекаемая сиюминутная прибыль потихоньку трансформируется в капитал, способный со временем воплотиться в стабильный захватывающий проект.

Однако, в очередной раз прилетев в Америку и задержавшись в ней на две недели, трио конечно же нашло себе на благодатной почве очередную авантюру.

Инициатором выступил вездесущий Джон. Войдя в квартиру, где парт­неры уныло попивали джин, закусывая можжевеловый самогон орешками и обмениваясь вялыми репликами на тему «ни о чем», сияющий от распирающего его монолога Джон поведал, что его осенила идея многократного укрепления доходов от существующего бизнеса. Из дальнейших его пояснений следовало, что, будучи в Москве и Санкт-Петербурге, он познакомился с серьезными и денежными ребятами, заинтересованными в приобретении чистых стволов западного производства, которые именовались ими «иномарки». В России Джон шатался черт ведает по каким углам и притонам, и таким его знакомствам Серегин не удивился. Основополагающим же мотивом заявления была практическая «наводка», полученная им от одного из своих бесчисленных знакомых в американской криминальной среде: имелась возможность ограбить солидный оружейный магазин в Коннектикуте.

— Магазин занимает первый этаж в старом доме, — повествовал Джон. — На втором этаже офис, там идет ремонт, меняются полы. Дом деревянный, начала века, облицован кирпичом. В воскресенье, проломив в офисе пол, спустимся прямо в феерию огнестрела любых калибров. Мы можем загрузить целый грузовик стволов и патронов. Парень, что дал мне наводку, работает на ремонте второго этажа. Он сказал, что там детская сигнализация и готов в случае чего всего за три тысячи зеленых подстраховать нас. Сейчас в Россию мы засылаем вместе с машинами запчасти. Коробок будет много. Таможенник Дима стоит всего лишь сотню за единовременное оформление груза. Мы можем притащить отсюда целый арсенал! А за хороший кольт там платят как за автомобиль, русские бандиты купаются в долларах!

— Это очень красивая мысль, — прокомментировал Худой Билл. — Кроме того, распродать магазин оружия я могу и здесь, если в России начнутся какие-либо накладки. Первая партия покажет все практические нестыковки.

Как не хотел Олег идти на поводу у своих неугомонных в авантюрах дружков! Как разубеждал их! Его влекло к спокойной, не обремененной опасностями жизни, он достаточно поистрепал нервы в Америке, да и не его стезей был всякого рода криминал. Но все душеспасительные речи и увещевания в адрес товарищей уподоблялись волнам, разбивающимся о скалы полнейшего неприятия его жалкой обывательской трусости.

Отказ от участия в деле, что явственно витало в воздухе, означал раскол и отторжение его от коллектива, на сей момент представлявшего для него базовую ценность и поддержку в стихии нынешнего смутного миросуществования, а потому пришлось пойти на вынужденное мрачное согласие.

В воскресный день, без труда открыв стандартный американский замок на двери, вбив в его простенькую личинку отвертку, они оказались в обширном пустом помещении второго этажа, заставленном пластиковыми ведрами с краской, шпаклевкой и разного рода малярным инструментом.

Старый паркет был уже снят, зияли пыльные провалы в настиле из толстой фанеры, прогнившие листы которой ждали отправки на помойку, прислоненные покуда к обшарпанным стенам. Склонившись над одной из ниш в полу, Джон, приняв от Худого Билла дрель, просверлил толстым сверлом пришпиленный к несущему брусу потолок, оказавшийся на поверку всего лишь декоративной гипсовой плитой.

— И вот так мы строим в Америке дома! — вздохнул сокрушенно, после чего, опустив в провал ногу в тяжелом строительном башмаке из апельсинового цвета замши, нанес по хлипкой перепонке гипсокартона увесистый удар, легко проломив перекрытие.

Серегин и Джон заинтересованно склонились над образовавшейся прорехой с драными краями, увидев под собой стеклянные витрины, вишневое дерево оружейных прикладов, вороненую сталь разнообразных стволов, картонные коробки с патронами на стеллажах, тускло отсвечивающее стекло прилавков с покоящимися под ним бархатно-черными новенькими пистолетами и сонно мерцающими хромированными барабанами длинноствольных и тупорылых револьверов.

Ни датчиков, реагирующих на изменение объема пространства, ни камер слежения в магазине не было — лишь сигнализация, отвечающая за целостность двери, ее замков и закрытых металлическими жалюзи окон.

Через час, цепляя на крюк очередной мешок с автоматами и отправляя его наверх, в надежные и трепетные руки сотоварищей, Худой Билл определил окружающую его обстановку следующей формулировкой.

— В России это называется — коммунизм! — сказал он. — Удивительно, к каким последствиям приводит экономия на безопасности бизнеса!

В самом деле, это ограбление смахивало на трудодеяние портовых грузчиков, переносивших тяжести из трюма на верхнюю палубу, а после — на пришвартовавшийся к борту судна шлюп, олицетворенный в грузовичке марки «додж», что, будто ахая, приседал на неуклонно прогибающихся рессорах под гнетом нарастающего вала трофеев.

Отягощенный оружейной сталью и боеприпасами, «додж» едва смог тронуться с места, а потому Серегину и Джону пришлось добираться до частного дома, временно сданного им в аренду, на такси.

Изнемогший «додж» уже стоял в гараже на разъезжающихся в стороны колесах, словно вопия о необходимости своей срочной разгрузки.

— Дело сделано, — резюмировал Худой Билл, снимая с машины «левые» номерные знаки. — Но — не до конца. Теперь каждому стволу, как сироте, предстоит найти заботливые руки. И это — кропотливая задача!

Впрочем, с реализацией винтовок и автоматов они управились в неделю, не выезжая и за границы штата. Пистолеты и револьверы тоже были востребованы, но с их продажей Джон не спешил, уповая на дороговизну импортного огнестрела в России.

Российские мафиози, с кем он установил связи в Москве, обещали принять груз, перемещаемый в пазухах очередного автомобиля, на своего человека, должного подписать на таможне документ под названием «коносамент», утверждающий его право на ввозимый из-за границы товар, так что, обнаружься факт контрабанды, трио поставщиков под него никоим образом не подставлялось. Единственно, мафия платила за стволы по факту преодоления ими пограничных барьеров, ссылаясь на опасность такового преодоления, грозившую немалым тюремным сроком для получателя «заряженной» машины.

— Ну, прокатим пробный шар, — сказал Джон. — Рискнем десятком стволов. Все надежнее, чем в казино...

Серегин, выразительно покосившись на него, вздохнул терпеливо...

На переправке первой же машины с контрабандой бизнес сгорел.

Получателем автомобиля мафия выставила ушлую питерскую бабушку, давшую показания, будто приобретала машину через неустановленное лицо, и твердо отрекшуюся от обнаруженного таможней и чекистами оружейного арсенала. Таким образом, истинные получатели груза остались в тени, машину конфисковало государство, а претензий заказчиками не озвучивалось, ибо убыток потерпели поставщики.

Серегин истово перекрестился: пронесло!

Естественно, повторить подобный эксперимент ни Джон, ни Худой Билл уже бы не отважились.

Однако через несколько дней при выходе из продовольственного магазина к Олегу подошли трое парней с добродушными, простоватыми лицами, предъявили удостоверения КГБ и попросили его проследовать  к черной легковой машине. И не прошло и получаса, как он оказался в недрах большого серого дома, расположенного на знаменитой Лубянской площади города Москвы, единственной и неповторимой как в названии своем, так и в знаменательных фактах исторической круговерти, да и вообще в уникальности своего архитектурного градообразующего ансамбля.

Вежливую и дружественную беседу с гостем знаменитого на весь мир учреждения вел человек средних лет, представившийся Евгением Павловичем. В дальнейших воспоминаниях Серегина остались от этого Павловича только серый костюм, галстук с сальным пятном и зачесанные назад волосы на намечающуюся лысину. Прочие черты лица и фигуры померкли в памяти, да туда им и дороженька!

— Вы же неплохо зарабатываете на автомобилях, — сказал неказистый чекист, похожий на заезженного жизнью бухгалтера. — Зачем вам всякая уголовная белиберда и круговерть с пистолетами?

Серегин угрюмо молчал.

— Это не допрос, — устало отмахнулся на его замкнутость инквизитор. — Мы пригласили вас поговорить, не более. Как вы понимаете, у нас существуют добросовестные информаторы, и они сдали вас еще до того, покуда ваши игрушки только готовились к перемещению в нашу замечательную во всех смыслах страну... И мы могли бы, да и можем, доказать ваше прямое участие в этой авантюре. Вас и ваших американских товарищей. Поэтому, если конструктивный диалог между нами не получится, через час я гарантирую вам нахождение в объятиях Бутырской тюрьмы, ибо законных предлогов для водворения в ее стены у нас в избытке... И вот тогда вы узнаете, что такое — допрос! Отсюда, если вам угодно, можно сделать вывод. Но, если угодно, можно выводов не делать. Я говорю с вами прямо, без затей...

— Это характерно для вашей организации, — сказал Серегин. — Тогда без затей обозначьте интересы...

Собеседник, оценив юмор, легонько усмехнулся. Объяснил ласково:

— Нам пригодятся такие типы, как вы и ваши партнеры, на той территории. Мы послушали ваши разговоры... этак с недельку... Кое-что прояснили для себя. Возник вопрос: готовы ли вы, гражданин Серегин, послужить Отчизне?

— Только этим и занимался...

— Неужели?

— Армия. После — подрыв экономики и благосостояния Главного Противника, — сказал Олег, припомнив незабвенного шофера «сигаретной» фуры и его страстный диалог о разрушительной силе русского элемента на просторах США.

— Соглашусь, — вдумчиво кивнул чекист. — На этой почве, думаю, и сойдемся...

— Но чем мы можем быть полезными для вас там?..

Собеседник опустил взор к тусклому лаку столешницы казенного стола. Побарабанил по ней пальцами.

— Занимайтесь тем, чем занимались, — проронил устало. — Переправляйте машины, переправляйте оружие. Мы подыщем вам заказчиков. Получайте денежную прибыль. Сегодня мы проведем аналогичные беседы с вашими товарищами. После вы обсудите свое положение и мнения о таком положении в тесном неформальном кругу. Где именно соберется этот круг, мы вам обозначим. Именно вам. Вы — первая скрипка. К тому же — наш родной советский человек, сразу же, как я уяснил, проникшийся своей необходимостью и востребованностью в служении Родине... Или что-то не так?

— Именно. И думаю, в каком-то смысле, на текущий момент, нам попросту повезло... — отозвался Серегин.

— Одно удовольствие работать с сообразительным парнем, — прозвучал ответ. — Значит, так: из Москвы — никуда. Нам предстоит завершить некоторые формальности, далее я представлю вас офицеру, с которым вы будете работать, ну а после иная рутина: вас должны посмотреть наши специалисты...

— Это еще какие?..

— Психологи, к примеру... Что вы разволновались? Психиатров покуда не предлагаю... Да и вообще кое-чему вас придется подучить.

— Не думал, что вот так, между прочим, устроюсь в стукачи... — уныло поведал Серегин.

— Какой же вы стукач? — с довольно искренней укоризной посетовал ему человек в сером костюме. — Вы — агент. И, если все сложится — вашей карьере смогут позавидовать многие штатные офицеры... Да и наверняка позавидуют... Если будете дружить с головой и с логикой, ваша жизнь окажется — о-го-го! — Тут он выдержал паузу, видимо, соразмеряя казенщину собственного бытия с тем будущим, что ожидало Серегина. — В общем, — тряхнул досадливо головой, — теперь — о формальностях...

 

Нешуточные страсти бушевали в отгороженном от основного зала кабинете ресторана «Пекин», где трое свежеиспеченных агентов КГБ предавались горячим обсуждениям своего нового, внезапного и вынужденного статуса, навязанного им изощренной и злой волей советской контрразведки.

Вину за провал контрабанды валили на беспринципного авантюриста Джона, связавшегося с местной уголовной нечистью, в чьих рядах наверняка обретался информатор госбезопасности. Джон, отмахиваясь, говорил, что в каждом деле возможен фатальный провал, а кроме того, заявлял, что нет худа без добра и не каждому повезет в жизни столкнуться воочию с такой знаменитой организацией, как советский КГБ, и уж тем более удостоиться чести быть принятым в ее пускай вторичный, но штат!

— Нам не дано предугадать, кому и где придется дать... — сделал он вывод.

— Но если нас раскроют, это — электрический стул, — пробубнил угрюмо Худой Билл. — И запомни, юморист, — прищурился на Джона. — Шутники тоже умирают всерьез. Не лучше ли сдаться ФБР по приезду?

— А сколько лет ты получишь за ограбление оружейного?.. — спросил его Серегин, единственный вымерявший каждое слово в данной дискуссии, ибо не без причины опасался тайных микрофонов. — А за контрабанду в составе организованной группы? Далее: вдруг из наших стволов кого-то уже прикончили в Штатах, а?..

— Да, мы в просчитанном капкане... — согласился Худой Билл. — Но пока он не жмет, его можно считать удобным...

Серегин выразительно завел глаза на потолок, и товарищи, проникнувшись его намеком, умолкли, уткнувшись в тарелки с китайскими пельменями в соевом соусе.

Далее их ждала утка по-пекински. Не так и плохо! В тюремной камере, недавно грозившей им, иные контрабандисты удовлетворялись куда более скромными блюдами.

Так начался у преступной троицы вынужденный, а потому грустный, однако чрезвычайно увлекательный роман с одной из самых мощных и основательных секретных служб подлунного мира — Комитетом государственной безопасности СССР, вскоре распавшимся и уничтоженным вместе с той страной, чьим порождением он являлся. Однако до событий распада прошел немалый срок, когда под сенью вездесущего ведомства Серегин и сотоварищи проживали отпущенное им время бытия как на разбродном, нищем пространстве России, так и в жесткой, сытой клетке Соединенных Штатов.

Начало же общения с нечистым духом, олицетворенным в субъектах работников государственной безопасности, не оставляло сомнений в том, что дух крепко вцепился в холки своих новых подопечных, напоминая о себе едва ли не ежедневно, заставляя проходить неофитов проверки на полиграфе, экспертизы психологов и задушевные встречи с курирующим их офицером.

Процедуры общения с гэбэ происходили камерно, пускай и в положительном смысле данного определения, обсуждение такового общения внутри компании куратором не приветствовалось, но и в самом трио не обнаруживалось желания изустно анализировать архитектуру той ямы, куда оно угодило.

Над попавшими в ловушку гангстерами повисло облако загадочной неопределенности. Единственной прорехой в облаке стало задание Серегину выехать в США, переправив оттуда в порт Ленинграда пару автомашин с оружием. Услуги коррумпированных американских таможенников, равно как и расходы на поездку, оплатил КГБ, невесть почему заинтересованный в иностранных стволах. При этом за товар поставщики не получали ни цента, хотя с такой постановкой вопроса не спорили. Да и какие могли возникать и озвучиваться вопросы и претензии?.. Впрочем, за оформление груза на советской территории Серегин подписываться категорически отказался, но на его согласии никто и не настаивал, нашлась, вероятно, более покладистая и доверчивая агентура.

Встречать машины в порту, дабы их безошибочно идентифицировать, тем не менее пришлось: в Ленинград он отправился на поезде вместе с куратором — капитаном Евсеевым.

Всю ночь дороги пили коньяк, кадрили проводниц и трепались на разнообразные темы.

Олега тревожил вопрос: каким предполагается его будущее? Вопрос был задан под занавес дорожной пьянки, когда в сером рассвете они вы­шли на перрон Московского вокзала с гудящими от алкоголя головами и  нарушенной динамикой телодвижений.

— Ты не дрейфь, — успокоил его довольно искренним тоном Евсеев, моргая малиновыми веками. — Со дня на день вас передадут в Первый главк... Ну и поедете в свою Америку. Только уже... Ну, ты понял, в каком качестве...

— Шпионами, что ли?

— Ну, до шпионов вам мохом гадить, да и вряд ли такой контингент в «сто первую» даже на экскурсию сводят...

— Это что за «сто первая»?

— Это? Школа внешней разведки...

— Ну, главное, чтобы в «двухсотые» не записали...

— Пока это не в наших интересах, — добродушно покосился на Олега Евсеев. С каждой минутой он, стряхивая с себя сонную оторопь, приобретал присущую ему уверенность, поигрывал мощными плечами под легким пиджачком, пружинил в походке и гордо нес сквозь пространство отчужденное, жесткое лицо с ироничным блеском глаз бесповоротно уверенного в своей силе и смекалке патриция среди кишащей вокруг толпы плебеев.

— Тогда какими вырисовываются задачи? — настаивал Серегин.

— Будете как бы... доверенными лицами, — донесся ответ. — На первых порах. Действующий, что называется, резерв. Что потом — время покажет. Так или иначе — связь через меня.

— Понятно, — кивнул Олег. — Расширять наш круг знакомств с секретными персонажами из секретных ведомств не след...

— Вот, — кивнул собеседник, — учишься азбуке...

— А на хрена вам стволы-то эти краденые? Отпахивает какой-то дешевой мелочевкой...

Евсеев помедлил. Затем произнес нехотя, с ноткой неприязни:

— Да сам не пойму... Типа чтоб добро не пропало. Крестьянские начальственные умы, не иначе... Хочешь — смейся, хочешь — плачь... Может, на подарки к Дню чекиста по персоналиям и весям распределятся... Не удивлюсь. Короче, ответа нет. Но есть приказ.

— Увы! — сказал Серегин.

— Да ты садись в такси, — уже бодрым тоном продолжил Евсеев. — Контора платит, а таможня ждет. И еще: пять стволов с боезапасом мы в отчет не включаем... Есть возражения?

— Семь, — качнул головой Серегин, прямо и уверенно глядя на него.

— Наглеешь, — хохотнул тот. — Используешь переполняющий меня либерализм. С другой стороны, доверительность в общении между куратором и агентом — главный залог успеха! — Он уже окончательно оправился от бессонной ночи и пьянки, порозовел, повеселел взором, распрямился выше роста мощным, жадным до жизни телом и дышал таким оптимизмом и напористостью, что невольно порадовал и Серегина своей сопричастностью к нему как к товарищу. И рассветное солнце высветлило их лица в обращенных друг на друга улыбках.

Что же, пускай этого попутчика навязала судьба, пускай каверзен он и лукав, но чувство общности и симпатии внезапно тронуло сердце Олега, и вспомнилось ненароком: если приятен тебе человек, то и ты ему не в тягость, а коли наоборот — твоя неприязнь откликнется непременным рикошетом...

После их встретил хлопотливый, усердный в учтивости белобрысый таможенник Дима, уважительно трясший руку Олега и наверняка, как пояснил Евсеев, принявший его за кадрового сотрудника, прежде участвовавшего в оперативной комбинации. Далее на двух машинах, страхуя друг друга, они покатили в Москву, перегрузили утаенные от учета пистолеты и патроны в надежном гараже и, весьма довольные друг другом, отправились отсыпаться.

А через три дня, встретившись с Евсеевым в номере гостиницы «Моск­ва», Серегин услышал:

— Едешь в Америку. Вместе со своими корешками. Куда направят Билла — не в курсе. А ты с Джоном идешь в армию. В ней вам помогут правильно устроиться.

— В американскую армию?!

— В Америке другой нет... Но тебе крупно повезло: ты попадешь в элитную школу снайперов. Повысишь свое мастерство... И учти, дружок, откашивать на этой стезе не советую категорически! Рви жилы, чтобы попасть туда! Тем более здесь мы окажем полное содействие в любых жизненных передрягах твоим родителям и твоей невесте... — Он выждал многозначительную паузу. — Это не шантаж, это от чистого, как говорится, сердца чекиста. Или же — пламенного, сам выбирай эпитет. Кстати... Почему бы тебе не заключить брак с Аней? Прямо сейчас готов в свидетели... А если будет ребенок — попрошусь в крестные.

Серегин молчал. Дар речи он обрел лишь в холле, при выходе из гостиницы. Сказал вдумчиво, обратив свои налитые ненавистью глаза в равнодушные зенки Евсеева:

— И все же ты — паскуда... А ваша контора — кодла упырей...

— Одно из главных направлений нашей работы — взимать плату за чужие грехи, — терпеливо ответил тот. — Кто безгрешен, те на сей исторический момент на нас не в претензии. Кстати, можешь передать мне на ответственное хранение два своих ствола.

— Я не хотел бы, чтобы ты их приручил в мое отсутствие, — ответил Олег.

— Почему?

— Потому что когда-нибудь... с двух рук... я с удовольствием тебя пристрелю, — вдумчиво сказал он.

— Дурак ты, — откликнулся Евсеев беззлобно. — Сто раз — дурак! Чтобы ты знал: тебя вообще хотели списать как неперспективную фигуру. Да так списать, чтобы твои признанные полезными дружки весь им отпущенный век перед нами дрожали... Да еще и впутать их в твое списание... А вот я-то тебя отстоял. Причем — с большими для себя неудовольствиями со стороны начальства... Благо быстро меняющегося. Углубляться не стану. Когда придешь меня убивать, расскажу подробности. Так что американская армия для тебя — рай на этой земле. И вот тебе моя рука...

— Ну, если не врешь, вот тебе моя, — сказал Серегин, поверив. И прибавил с досадой: — Недаром у меня в паспорте на страницу «Семейное положение» брякнули штамп «Военнообязанный»...

 

А через полгода чекист Евсеев, равно как вся российская белиберда с ее КГБ, рушащейся государственностью, разбродом, вакханалией и всеобщей сумятицей, забылись и растаяли как сон, исчезающий в утреннем свете. Миновав распределительный центр рекрутов, он и Джон попали в элитный Форт-Беннинг, в школу сухопутных войск, потовыжималку, где на сон отводилось три-четыре часа в сутки. И теперь в жизни реальной и повседневной существовала для Серегина муштра, жизнь по казарменному расписанию, чужой язык, на котором он уже начинал мыслить, и — американская Америка, целиком поглотившая и переваривающая его, слабенько дрыгающегося в тисках ее мускулистого, едкого кишечника.

И только в баре одной из забегаловок, расположенной возле городка неподалеку от школы, куда он отправился с товарищами в очередное увольнение, пожилая, с благородным лицом и со вкусом одетая женщина в черном изысканном платье, проходившая мимо него, сидевшего на табурете у стойки, наклонилась, тихой скороговоркой сказав ему на ухо:

— Вам привет от Евсеева. Вы все делаете правильно, вами очень довольны. Через пять дней день рождения вашего лейтенанта Керна. Подарите ему хорошую клюшку для гольфа, все знают — это его хобби... Деньги я уже опустила в карман вашего кителя, растяпа. Теперь взгляните на свой ботинок, завяжите шнурок и — кивните мне благодарно...

Все предписанное в точности и с готовностью Серегин исполнил.

Женщина растаяла в суете и гвалте заполонивших бар воскресных пьяниц.

А кошмар верноподданничества вернулся.

Худого Билла в армию не взяли из-за плоскостопия. Серегин же и Джон школу снайперов окончили с отличием. И, не успев полюбоваться на свои новенькие погоны в казарменных зеркалах, получили срочное назначение: лететь в Ирак. На реальную, без компромиссов, войну.

— Ну, уж там-то ни гэбэ, ни мафия нас не достанут, — оптимистически заявил Серегину товарищ. — Болото сомкнется. А когда из него вынырнем, все и забудется...

— Ты веришь в то, что говоришь? — поднял на него усталый взор Олег.

— Это моя мечта, — ответил Джон. — А мечтам надлежит сбываться. В этом — часть смысла жизни.

— После которого он также частично утрачивается, — заметил пессимист Серегин. — И вообще, мечты — понятие несбыточное. Иначе это не мечты, а планы.

 

Продолжение следует.

 

Комментарии







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0