Божественное стадо

Сергей (Серго) Евгеньевич Акчурин родился в 1952 году в Москве. Поменял много школ, учился в интернате, служил в армии солдатом в войсках ПВО в пустыне Казахстана. Окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горь­кого.
Первые рассказы опубликовал в 26 лет в журнале «Литературная учеба» с предисловием Юрия Трифонова. Литературе учился самостоятельно, жил на литературные заработки.
Написал сценарии для двух фильмов, которые вышли в 80-х годах прошлого века: «Все могло быть иначе» и «Диссидент».
Автор книг «Воздушный человек» (1989), «Повести» (2000), «Ма-Джонг» (2014). Печатался в журналах, коллективных сборниках и газетах, писал рецензии, работал составителем альманаха «Подвиг».

Часть вторая

Область последних иллюзий

21. Проекционные миражи

Между тем округа значительно изменилась: впереди зазеленели наплывы травы, тут и там засеребрились лужи и озерца, и поверхность черно-бурого цвета теперь как бы окаймляла все это. Появились деревья с круглыми кронами, редко и в беспорядке разбросанные по всему видимому пространству, далеко слева возникла белая колышущаяся полоса, похожая на прибой, а справа начались и пошли небольшие холмы, цепочкой уходящие за предел коровьего видения.

Миновав столб номер двадцать один, телки незамедлительно свернули на первый же довольно обширный луг с густой, невысокой, аппетитной травой, в которой проглядывали мелкие голубые, красные и оранжевые цветки, и плавно разбрелись по нему, занявшись поглощением еды. Пастух сбросил сумку и бич и принялся собирать цветы, срывая их так, чтобы оставались длинные стебли. Вскоре, с охапкой цветов, он устроился в центре луга и взялся за плетение венка.

Когда первый аппетит удовлетворился и жевание травы стало задумчиво-медленным, несколько телок, руководимые Идой, отправились к ближайшему озерцу, попутно учась у взрослой коровы правильному мычанию, которое она начала издавать на ходу, для наглядности повторяя одну и ту же коровью фразу по нескольку раз, другие же телки постепенно собрались вокруг Пастуха и разлеглись на траве, продолжая отрыгивать и жевать свою жвачку, то проваливаясь в короткий сон, то выныривая из него.

Джума и Елена, оставшиеся стоять, спрашивали Пастуха про окружающее пространство:

— А что это за белая полоса, Пастух, там, вдали, — как будто какой-то прибой? Мы даже заспорили: море это или большое волнистое озеро?

— Там, вдали, — отвечал Пастух, заплетая стебли цветов в косичку, — не озеро и не море — которого на поверхности нет, и, разумеется, не прибой, а ковыльные степи — пастбища гордых кобылиц и коней, граница которых и обозначена полосой, похожей на пену.

— А что, Пастух, находится там, за холмами? Кажется, там очертания чего-то высокого...

— Холмы эти, по которым ходят бараны и овцы, совершая свои круги по тропинкам на склонах, — отвечал телкам Пастух, — постепенно превращаются в горы, где обитают древние туры, то есть быки и коровы, прошедшие больше, чем бесконечно много кругов. Вершины же этих гор возносятся так высоко, что уходят за свод, и единичные туры, избранные Хозяином за беспримерное поведение на плоскости, поднимаясь на эти вершины, попадают на уровень звезд и сами становятся звездами, украшая собою свод и приумножая возможное количество особей в Божественном стаде. Но превращением этим заведует ваша великая звездная Мать — из недоступных реальному пониманию сфер и объемов, одна только мысль о которых даже нас, Пастухов, может свести с ума.

Задумавшись над ответами Пастуха, Джума и Елена больше ничего не спросили, пустили длинные струи и тоже повалились в траву и вытянули копыта, наслаждаясь сытостью и раздумьями.

От состояния этого Джуму и Елену, правда, то и дело отрывало мычание Иды и телок, доносившееся со стороны озерца и похожее на диалог, который ведут между собой на своем языке коровы. Джума и Елена прислушивались к этим звукам, пытаясь понять, о чем говорят их согуртницы со взрослой коровой, но ничего из известного им на коровьем они не услышали, за исключением нескольких фраз, со стороны телок выражавших непонимание чего-то, со стороны же коровы — просьбу сосредоточиться и внимательно слушать. Пастух отложил плетение венка и нравоучительно произнес для тех, кто находился вокруг него:

— Вам, телки, нужно серьезно сосредоточиться на умении мычать и понимать этот реальный язык, поскольку после нулевого столба никто не будет вам переводить проекционные звуки, которые начиная с круга второго теряют значение из-за своей примитивности, и основная масса скотины, с которой вам придется общаться, относится к ним как к телячьему лепету. Поэтому держитесь поближе к Иде и слушайте, что она говорит, хотя сейчас она рассуждает о том, чего не знает сама, — такое, во всяком случае, доносится до меня со стороны водопоя...

Телки повставали с поверхности на дрожащие после отдыха ноги, пустили тонкие струи и хотели было уже двигаться к Иде, чтобы учиться коровьему языку, но вместо этого снова жадно принялись за траву, поскольку ненасытность коров, и особенно телок, не имеет границ, поглощая собой все остальные намерения и желания.

Тут скоро подошла со стороны озерца затихшая теперь, но мычащая до того компания телок, притащившая с собою запутавшиеся в ногах стебли фиолетовых и желтых цветков, которые Пастух тут же выпутал и отложил для плетения венка. Компания эта расположилась вокруг, лежа и стоя, несколько отупело наблюдая процесс изготовления венка, как будто пытаясь разглядеть в нем что-то чрезвычайно значительное, а затем те, что стояли, подключились к поглощению травы, другие — лежащие — стали проваливаться в свои короткие сны. Ида же, еще у озера отделившись от стада, отправилась на другой конец луга и, промычав там в одиночестве какую-то длинную фразу, начала просто пастись, со стороны представляя собой прекрасное зрелище полноценной, с выдающимся выменем, черно-белой коровы, пасущейся на зеленом лугу.

Беззвездная телка Ромашка, оставшаяся стоять, пожаловалась на Иду:

— Мы, Пастух, хотели узнать кое-какие подробности об увиденном там, у озера, но Ида как перешла на мычание — так и мычала, как будто бы потеряв доступный нам проекционный язык. Но на коровьем мы различаем пока что лишь примитивные фразы и поэтому мало что и даже почти ничего так и не поняли.

— Да, Пастух, — подхватила Малинка, — может быть, вы объясните нам кое-что увиденное у озера.

— Что же вам объяснить — недоступное вашему пониманию?

— Мы, Пастух, — взялась рассказывать Роза, — попили воды, оказавшейся очень вкусной, постояли и попили еще, а потом обратили внимание на торчащее из поверхности дерево неподалеку от озера и корову, привязанную к стволу. Корова эта стоит не двигаясь и, подняв голову, смотрит, не отрываясь, на свод, как будто что-то там видит, хотя мы, сколько ни всматривались, ничего не увидели. Мы промычали — правда, не знаем что, — но корова не среагировала. Но еще дальше этого дерева мы разглядели еще одно дерево и быка, тоже, как нам показалось, привязанного к стволу. Бык этот не отрываясь, как и корова, тоже смотрит куда-то ввысь, но силуэт его так страшен своими выдающимися в стороны рогами, различимыми даже издалека, что мы побоялись сделать и шаг вперед, чтобы рассмотреть этих двоих получше. Корова вроде пятнистая, а бык издалека вроде бы рыжеватый. Почему, Пастух, эти двое привязаны и куда они смотрят?

— То, что вы хотите узнать, действительно сложно, и Ида — корова — не сможет вам этого правильно объяснить не только проекционными звуками, но даже мычанием. Поэтому до нас тут доносилась какая-то мычащая околесица, которую несли и вы, почти не знающие коровий, и Ида, знающая его блестяще, но, как корова и сущность, не знающая того, что она пыталась вам объяснить. Дело тут в том, будущие коровы, что область, в которую вы вступили после очередного столба и на которой сейчас пасетесь, предшествует той части поверхности, где молодая скотина обретает более глубокие знания в отношении реального мира, связи этого мира с проекционной иллюзией, а также о других плоскостях и объемах, прилегающих своими великими гранями к Божественной плоскости. Так что вы находитесь в данный момент движения между глубоким непониманием окружающей вас реальности, которое вы успешно прошли, и тем частичным пониманием ее, которое вас ждет впереди. Область эту, или пространство, растянувшееся на более чем десять столбов, мы, Пастухи, называем областью последних иллюзий скотины. Это единственное место на плоскости, где возникают в эфире проекционные миражи, и те быки и коровы, бараны и прочие, которым по тем или иным причинам запрещено уходить сущностью в проекционную ирреальность и за нарушение запрета грозит серьезное наказание, убегают сюда со своих великих кругов, чтобы понаблюдать эти миражи и если не мысленно, то хотя бы зрительно побывать в потусторонней иллюзии, поскольку любой скотине требуется иногда развлечься и отдохнуть от насущных забот и дел в Божественном стаде, и лучший способ для этого — погружение в фантастические миры, чем и является потусторонняя ирреальность. Но это опасные миражи, наблюдая которые скотина теряет память, забывает, кто она есть, зрительность у нее переходит в мысленность, она рвется в несуществующее увиденное: скачет на одном месте, подпрыгивает, словно пытаясь преодолеть барьер или даже взлететь, ревет и воет, а когда миражи исчезают, и вовсе наступает психоз: коровы, к примеру, падают на спину и болтают ногами, издавая при этом странные звуки, существующие, наверное, только в потустороннем нигде... Но это единственное место на плоскости, откуда не может передавать Хозяину о происходящем здесь вездесущий Подслушиватель, и поэтому Пастухи, жалея скотину и оберегая ее от строгого наказания, втайне, ничего не сообщая Хозяину, привязывают парнокопытных к деревьям, чтобы они не прыгали в миражи, а после просмотра стараются успокоить, применяя для этого разные методы. Все это, правда, не касается непарнокопытных, а именно лошадей, которые наблюдают другие — небесные миражи, по ту сторону ковыльных степей, на границе этих степей и пустыни, но не теряют при этом рассудка, поскольку все происходящее в небесной загадочной плоскости существует реально, а существующее реально не порождает в мыслях скотины невидимые барьеры, которые больное воображение хочет преодолеть, и не приводит к психозам.

Все телки тут сосредоточились на услышанном: лежащие повставали, а пасшиеся вокруг приблизились к Пастуху и перестали жевать.

— А как успокаивают парнокопытных? — тревожно спросила светло-рыжая Сонька, которая еще с первых столбов волновалась, когда речь шла о каком-то воздействии на сущность.

— Парнокопытных успокаивает либо Пастух уговорами, уговаривая трезво взглянуть на вещи и подкармливая особой травой, которая отрезвляет разум скотины, либо ваша звездная Мать, одно появление которой на своде возвращает любую сущность к реальному ощущению себя и окружающего пространства, или, не дожидаясь тьмы, поскольку последняя наступает с непредсказуемым интервалом, Пастухи приводят издалека избранную корову из числа тех коров, которые обладают даром магического воздействия на любую скотскую сущность, даже козлиную, которая обычно противится всякому на нее воздействию, и корова эта мысленно разговаривает с потерявшими ощущение реальности, после чего последние просят их отвязать и, как ни в чем не бывало, сами покорно возвращаются на свои круги. Но вам, телкам, стремящимся стать коровами, все это не грозит, поскольку головы ваши и без того забиты картинами мертворожденной иллюзии, забиты настолько, что в них уже нету места ни для каких миражей. Но с наступлением тьмы, которую вам необходимо дождаться именно в этой области, телки первого круга избавляются от этих картин и больше не возвращаются к ним, переставая путать проекционную нереальность с реальным миром. Стоит напомнить идущим с первых столбов, а также сообщить присоединившимся возле воловни: там, на земле, лишь ваши несчастные проекции, здесь же — ваша настоящая жизнь.

— Но вы, Пастух, говорили, что тем, кому это не запрещено, можно уходить сущностью в проекционную нереальность, а разве это не возобновление в головах этих самых картин? — спросила Елена.

— В нереальность, Елена, уходят коровы кругов, следующих за первым, то есть миновавшие нулевой столб, в момент прохождения которого полностью меняется восприятие скотины, и поэтому чувствуют себя в потусторонней иллюзии полноценными сущностями, воспринимая проекционный мир глазами Божественных особей, но не мертворожденных теней, — а это уже совсем другие картины, не те, что сейчас у вас в головах.


 

22. Несуществующее искаженное и его губительное воздействие

— А для чего, Пастух, навсегда избавляться от проекционного взгляда? — спросила светло-рыжая Сонька. — Мне, например, все окружающее нас и происходящее с нами кажется иногда каким-то ненастоящим и примитивным, слишком простым, в которое так и хочется что-то добавить... Деревья здесь — просто с круглыми кронами, я даже листьев не различаю, цветки, которые вы плетете, не поймешь что, как будто искусственные и не пахнут — я к ним принюхивалась в траве, — поверхность однообразная, свод — без солнца, которое управляет многообразием оттенков, — и я, признаюсь, то и дело разбавляю это иллюзиями из потустороннего мира, возникающими непроизвольно в моей голове. Зачем мне терять эту возможность хотя бы мысленно разнообразить упрощенное окружающее?

— А я не согласна, — возразила Елена. — Ты, Сонька, затрагиваешь только внешнее восприятие коровы, но зато здесь больше оттенков существенного, которое находится внутри нас, тем более мы еще только телки и только еще копытами соприкасаемся с чем-то важным, еще не погрузившись в него, — я чувствую это. Мне лично комфортно уже оттого, что я теперь знаю, что я — настоящая бессмертная плоть, в отличие от проекционных теней.

— Я лично, — вмешалась Копейка, одновременно пустив струю, — не знаю, плоть я или не плоть, но мне здесь тоже комфортно и хорошо! Полно травы, которую я сейчас еще пожую, вот тебе и вода — потом я попью, мухи и всякие насекомые не докучают, — тебе, Сонька, летающих не хватает в виде оттенка? Надеюсь к тому же, что повстречаю каких-нибудь веселых шляющихся бычков и подружусь с ними, а то с вами как-то заумно и не очень-то невесело... Ну а вокруг все довольно знакомое и родное, не вижу проблем!

— Ты, Копейка, как я понимаю, — беззвездная, и ходишь по бесконечному первому кругу, поэтому тебе и комфортно, ты привыкла, хотя и не помнишь, — сказала темно-рыжая Антонина и тоже пустила струю.

— А мне, Пастух, — призналась Джума, — иллюзии и всякие миражи здесь не нужны, я, как и Елена, чувствую под копытами множество оттенков существенного, в которое предстоит погрузиться и которое намного сложнее и значительнее того, в чем я находилась до попадания сюда. Книги, конечно, это бред в моей голове — я вдруг начала понимать, что они и управляли моим взглядом на проекционную ирреальность, создавая уже вторичные иллюзии и миражи. Так что мне наблюдать картины несуществующего, да еще искаженного книгами, абсолютно неинтересно.

— Да, но ведь это несуществующее, в том числе и вторичное, — существует, иначе бы мы ничего не знали о нем... Наши проекции, возникая и исчезая, создали тем не менее, пусть и воображением своим, целый мир, существование которого мы не можем здесь отрицать, поскольку то и дело он возникает у нас в головах. Другое дело — целесообразность этого мира с точки зрения реальности... — сказала практичная Марта.

— Конечно, создали, но ничего не создали из того, что могло бы хоть как-то вписаться в картину великого смысла существования, — нервно сказал Пастух, и лицо его при этом несколько покраснело. — Да и не им вписывать или не вписывать, они могут только поддерживать этот смысл, передавая его следующим поколениям теней, — чего на данный момент вашего великого поступательного движения по плоскости уже давно не делают, забыв о смысле всего и уйдя в двойные, тройные и даже множественные иллюзии. Возможно, разговор этот преждевременный, но для начального понимания великого понимания вещей, к которому должна стремиться любая полноценная сущность, скажу вам, что бесплотные тени, сами являясь бессмысленной нереальностью, создают новые нереальности, — предположим, порождают бессущностные проекции, которые в свою очередь создают еще более бессмысленные миры, наслоение которых один на другой они воспринимают как все увеличивающуюся глубину смысла истинного положения вещей, который они постигают. Ничтожные, изначально мертворожденные тени считают, что, проникая все глубже в законы этих выдуманных их же воображением миров, они приближаются к высокому смыслу чего-то такого, созданного без них. На самом-то деле проекционный мир со всеми его наслоениями прост, как коровья лепешка, и ничего глубокого и загадочного в нем нет. Мир этот исчезает вместе с исчезновением проекции, которая, покидая иллюзию, произносит последнее и самое правильное, что может произнести, а именно: «Ничего нет...» — как это делали самые древние проекции, отказываясь от мертворожденной иллюзии и уходя сущностью своей в реальную плоскость, созданную великим Создателем и непостижимым Намерением. Для мертворожденных теней граница разумного понимания лежит в точке исчезновения проекции, и после этой черты они ничего не знают, могут только предполагать, а между тем за этой точкой все только и начинается. Последнее — проекции понимают, но принцип разумного понимания не позволяет им понимать дальше, иначе бы к «ничего нет» они бы добавляли: «Все только и начинается...»

— Ну, Пастух, возможно, мертворожденный мир и прост с точки нашей Божественной плоскости, — продолжила разговор Елена, — но с точки зрения проекций, которым неведомо начало начал, мир их весьма и весьма непрост. К тому же, как я понимаю, они постоянно пытаются перейти границу своего ограниченного понимания и заглянуть туда, где «все только и начинается». Взять хотя бы их богатые представления о небесной плоскости — для нас здесь загадочной с ваших слов, да и в нашу плоскость, я почему-то уверена, они пытаются заглянуть и что-то понять... Разве эти самоотверженные попытки проекционного разума не вызывают уважения и не достойны внимания?

— Ты, Елена, — ответил Пастух, снова вернувшись к плетению венка и теперь вплетая в него желтые и фиолетовые цветки, стебли которых притащили телки своими ногами, — как и всегда, опережаешь столбы, и тут я снова вынужден забежать вперед, в область глубокого понимания вещей, которая начнется только через восемь столбов. Жаль только, что я не корова и разговор этот ведется на неправильном языке, — мычанием все это выразить было бы много точнее. Да, попытки эти действительно вызывали бы уважение, если бы проекционные тени пытались заглянуть за черту, установленную высшим законом, пониманием своего абсолютного непонимания, но вместо этого они заглядывают за эту черту несуществующим искаженным — как метко выразилась Джума, которая подает, как я вижу, большие надежды на понимание существенного и тоже, подобно тебе, опережает столбы... Мало того, это самое несуществующее искаженное, заполонившее проекционную нереальность, как какая-то неведомая субстанция, с некоторых пор начало проникать и на плоскость, используя проекционный язык, который своими символами и звуками приводит в заблуждение скотину, склоняя ее к сомнениям в отношении того реального взгляда на правильный порядок вещей, который возникает у сущностей в голове после прохождения нулевого столба. Что за мертвые звуки издают те коровы, которые, насмотревшись иллюзии, падают на спину и болтают ногами?! С другими примерами этого губительного воздействия на Божественную скотину вы столкнетесь на дальнейших столбах и увидите все наглядно. Но — Хозяин велик и безжалостно пресекает любые попытки проникновения потустороннего на великую плоскость, узнавая о них сразу же, именно в тот момент, когда, предположим, корова, сущностью своей вернувшаяся из ниоткуда, вдруг начинает искажать правильное мычание оттенками проекционного словоблудия, которым она заражается в нереальности и которое Хозяин моментально распознает по колебанию эфира, в котором от неправильного мычания образуется диссонанс и тем самым нарушается звуковая гармония неразделенного нечто. Хозяин воспринимает все происходящее в стаде через эфир, и все ощущения его и чувства зависят от колебаний эфира, которые воспринимаем мы, скромные Пастухи, Гуртоправы, а также высшие Пастухи, исполняющие свои обязанности в области нулевого столба.

— А как же, Пастух, можно избавить проекционную нереальность от начавшего заполнять ее словоблудия и тем самым обезопасить реальный мир от проникновения несуществующего искаженного с помощью языка? — спросила Джума.

— Не вам, конечно, коровам, задумываться над подобным вопросом, да и не мне, скромному Пастуху, и, думаю, даже и не Хозяину, но можно предположить, что для этого необходимо вернуть мертворожденные тени к первоначальному умению мычать... Или вообще наделить их полным молчанием, оставив возможность переговариваться только с помощью жестов... Но подобные серьезные изменения происходят исключительно по воле высшего разума из неведомых сфер, для которого моя пастуховская логика представляет собой лишь жалкое и, очевидно, невнятное лепетание.

— Но, Пастух, если я правильно понимаю, то существует бесконечное множество моментов движения, и, возможно, молчание наших проекций находится в будущем, то есть проекции двойников, идущих позади нас, уже вернулись к Божественному мычанию или вообще — по воле Создателя и с одобрения Намерения — потеряли язык, и, таким образом, всей скотине, следующей за нами, не угрожает проникновение и губительное воздействие несуществующего искаженного, — предположила Елена.

— На этот вопрос, Елена, я тебе не отвечу, поскольку мы, Пастухи, не видим всего бесконечного множества двойников и поэтому не способны оценивать будущее или прошлое всей массы скотины и тем более ее проекционного выражения, но состояние позади и впереди двигающихся двойников тех сущностей стада, которое мы ведем по дороге, нам более или менее известно.

— Тогда, Пастух, — вмешалась неожиданно беззвездная телка, названная Рябинкой, — я бы хотела узнать про себя — про ту, что движется в будущем, позади, а также про отображения ее в потустороннем, бессмысленном мире: мычат ли эти отображения, молчат или продолжают болтать всякую чепуху, которая проникает сюда и нарушает звуковую гармонию неразделенного нечто?


 

23. Мумии. Куклы. Тени теней

— В будущем твоем, телка Рябинка, — ответил Пастух, — движется твоя сущность, перешедшая из беззвездных в неопределенные — благодаря тому, что одна из мудрых коров, по имени Дарья, возрастом с Иду, переместится со своих бесконечно много кругов в турихи, поднимется на вершины гор и превратится в звезду, которой и воссияет наконец твоя сущность, получив право на прохождение всех кругов, следующих за первым. В далеком же будущем, кажется на круге шестом, то есть очень далеко позади, ты, как пример чрезвычайно благопристойной коровы, получишь от Хозяина новое имя — Аврора и превратишься, таким образом, в определенную сущность, но останешься без проекций до наступления твоего бесконечно много кругов. Проекционные твои тени, которые ты отбрасываешь сейчас, скоро исчезнут, представляя собой пример архаической благопристойности, совсем не востребованной проекционным воображением далеко позади. Тысяче ста пятидесяти двум из них и так уже будет скоро за восемьдесят — в проекционном, разумеется, исчислении, десятерым за девяносто, и одной, кажется, будет сто восемь, а потом их не останется и вообще — вплоть до нового поворота движения в проекционной истории, если такой поворот задуман Создателем и Намерением. Так что тени твои, пока они есть, все больше будут молчать, выражая этим свое понимание великого смысла происходящего за чертой разумного понимания. Последнюю из этих теней мертворожденные призраки превратят в подобие мумии, сохранив тем самым отображение твоей вечной, Божественной сущности, которая, здесь, в стаде, названная Авророй, будет бесконечно ходить по великим кругам, часто сопровождая, подобно Иде и другим мудрым коровам, гурты неопытных телок и помогая нам, Пастухам, в их продвижении к пониманию реальности... Вообще, чтобы увековечить проекцию, бесплотные тени прибегают к разным приемам. Например, они делают эти самые мумии, сами того не зная, что увековечивают не призрак, но сущность проекции, делают ее как бы бессмертной, каковой она и является в нашем великом стаде, и это одно из немногих проекционных действий, которое совершается в нереальном мире, но по своему смыслу относится к нашей великой плоскости. Что же, можно сказать, похвально, хотя и бесполезно для нашего стада, где все эти сущности мумифицированных проекций и без того разгуливают тут и там, проходя круг за кругом, не имея проекций. В сущности, эти сущности лишены одного: возможности ощутить себя и немного побыть в проекционном, призрачном мире. Да и то — лишь на данный момент движения, потому что некоторые из множества двойников, идущих позади и впереди них, обладают такой возможностью.

— А как, Пастух, можно превратить проекцию в мумию? — спросила Овсянка.

— Запеленать ее и пропитать специальной смолой — я читала, — вмешалась Джума.

— А как же можно пропитать смолой нечто несуществующее, нематериальное, проекционную тень? — удивилась Рябинка.

— Вопрос этот, о переходах теней из одного состояния в другое, довольно непрост, поскольку тут задействованы побочные силы, не принадлежащие ни одной из уже известных вам плоскостей и ведущие межплоскостное существование, а также третьи силы, принадлежащие другому объему. Да, есть такое — пеленание и пропитывание смолой именно бесплотных проекционных теней, но в случае с последней проекцией телки Рябинки произойдет совершенно другое: ее не будут пеленать и пропитывать, но мертворожденные призраки просто случайно забудут о ней, и она будет лежать в замурованном помещении, без доступа света и воздуха и вредных влияний, так долго, что превратится в подобие мумии, оберегаемая побочными и третьими силами.

— А что означает, Пастух, в замурованном помещении? — взволнованно поинтересовалась рыжая Сонька. — Они что, замуруют ее кирпичами?

— В проекционном понятии это будет выглядеть так: дверь в ее комнату закроют на ключ навсегда и больше никогда не откроют, забыв про нее.

— А что за силы помогают проекциям переходить из одного состояния в другое? — спросила Елена.

— Силы эти, Елена, обозначаются просто: Куклы и Тени теней, — они и заведуют подобными превращениями, никогда не бросая проекции на произвол, как говорится на неправильном языке, судьбы и опекая их от самого появления в проекционной иллюзии и до перехода в другие, разные состояния. Куклы вообще-то распределяют кого куда, Тени теней же управляют случайностями...

— Впервые слышу, Пастух, что кто-то, кроме недосягаемых для нашего понимания великих Создателя и Намерения, распределяет и управляет, — сказала Елена.

— Все это, Елена, касается потустороннего мира и для скотины, для сущностей не особенно важно.

— А куда, Пастух, распределяются призраки, что означает «кого куда»? — спросила Буянка.

— Об этом, Буянка, знают только эти самые Куклы, которые находятся между проекционной иллюзией и вашим вечным существованием и, несомненно, обладают более развитым интеллектом, чем ничтожные мертворожденные тени. Не зря же, когда эти призраки пытаются разговаривать с Куклами, причем обращаясь к ним как к каким-то примитивным игрушкам, последние тактично и изящно молчат, не желая выказывать своего полного превосходства над бессмысленными созданиями. Любая кукла безмолвна лишь с виду, но для чего же тогда проекции, едва появившись по ту сторону реальности, начинают разговаривать с ними и продолжают делать это до старости? То-то и оно, телки, подумайте. Кукла, в отличие от призрака, не умирает, ее можно поразорвать, растерзать, повыдирать из нее внутренности, но все равно, собранная, склеенная или сшитая, она возникает снова и снова, поскольку телом ее владеет межплоскостная, побочная сила, преодолеть которую не способно ни одно известное существо, тем более какая-то там проекционная тень. Если же аккуратно и бережно относиться к Куклам, то они лишь бесконечно стареют, и то единственное серьезное, что может случиться с ними, — забвение, и это будет называться «забытая Кукла»... Но все равно много спустя она появится в руках какой-то проекции и тогда продолжит ею же управлять. Если на плоскости распределением движения руководит высший закон, то в призрачном мире этим заведуют Куклы, которые дергают ниточки, приводя в действие проекции и распределяя их по направлениям: кого куда. Очень легко понять, что сама тень двигаться не способна без участия того, кто отбрасывает ее. Но не могут же ваши тени повторять те движения, которые совершаете вы, сущности и коровы, передвигаясь по великим кругам Божественной плоскости! И поэтому мертворожденные призраки были бы неподвижны, как камни, если бы Куклы не дергали за эти самые ниточки! Куклы, коровы, не подчиняются никому и, ведя межплоскостное существование, имеют выход ко всем плоскостям и даже тем сферам, которые недоступны нашему пониманию. Куклы — создания странные, и по могуществу своему приближаются к нам, Пастухам, и даже Хозяину, но только в проекционной иллюзии. Здесь же, на плоскости, их не увидишь. Некоторые проекции издавна, завидуя обманчивой безликости Кукол, пытаются превратить себя в них, делая себе операции по стиранию призрачных черт, сущностью же своей при этом стараясь уйти в примитивное мышление и упростить свою жизнь, не зная того, что тем самым они полностью теряют внимание к ним со стороны истинных Кукол, которые не считают возможным опекать какие-то глупые, несерьезные подражания... И даже коровы сущностями своими покидают эти искаженные, изуродованные проекции и больше не возвращаются в них, оставляя их в бессущностной внутренней пустоте и без того жалкого, мертворожденного мира. Да, Куклы — странные силы и иногда возбуждают в проекциях совершенно обратное подражанию: необъяснимую, непримиримую ненависть... В таких случаях мертворожденные призраки сжигают соломенные подобия Кукол, предполагая при этом, что уничтожают подобия не полюбившихся им проекций и не зная того, что на самом-то деле пытаются уничтожить Куклу, поскольку именно Кукла всегда в критических ситуациях приходит на помощь той проекции, которую она опекает. Куклы, как я говорил, не принадлежат Божественной плоскости, но символическое воздействие на них не поощряется великим законом, поскольку покушается на вечное, незыблемое, установленное навсегда из недосягаемых сфер, посягать на которое не вправе даже Хозяин. За это воздействие на чучело, за сжигание его, здесь, на плоскости, наказываются те сущности, проекции которых это воздействие произвели, наказываются очень строго и даже особо строго — как за посягательство на великий закон. Если же чучело сожжено бессущностными проекциями, то души последних расплачиваются за это в том месте, где сходятся несколько плоскостей, то есть в промежуточной плоскости, где превращаются, как и обидчики рыжих, — если вы помните, — в нечто несуществующее, но вечно чувствующее себя... Это, коровы, ужасное состояние, и слава Хозяину, что подобное наказание не предусмотрено для коров!

Тут телки усиленно засопели, обдумывая малопонятную для них речь Пастуха, вызывающую тревогу некоторыми созвучиями, такими, к примеру, как «повыдирать внутренности», «стирание призрачных черт», «сжигать соломенные подобия», «обидчики рыжих»... Впрочем, тут высказалась Елена.

— Я думаю, все не так уж и страшно, и нечего волноваться, поскольку все сказанное касается только теней, — сделала она вывод, и телки облегченно вздохнули, доверяя не собственным чувствам, но рассудительности Елены, которая всем казалась неоспоримо умной, обогнавшей их по развитию коровой. — Вы, Пастух, — продолжала Елена, — упомянули еще Тени теней, силу, заведующую случайностями.

— Тут, Елена, несколько проще, но и сложнее. Проекционные тени отбрасывают тени же, и это и есть Тени теней. Это не сущности и не призраки, Тени теней принадлежат другому объему, который соприкасается с Божественной плоскостью лишь одной своей невидимой гранью, но не появляются здесь никогда. Тени, отбрасываемые тенями же, более чем тени, и уже по одному тому признаку, что эти вроде бы вторичные тени не может воспроизвести ни одна из вас, сущностей, можно судить о том, что это намного более высокоразвитые создания, чем те, которые их отбрасывают. Тени теней существование свое ведут в других, неизвестных мирах, и бессмысленные проекции, чувствуя это, боятся их и почитают — разумно! — за нечто потустороннее. Конечно, возникает вопрос: как может тень, которую отбрасывает что-либо, быть высокоразвитее, чем это само либо? Ведь вроде бы без этого чего-либо не будет существовать и сама тень? На самом-то деле Тени теней существуют и без теней, мельканием своим в проекционной иллюзии порождая случайности или, наоборот, сводя их на нет. Тени теней и побудили создать в проекционной иллюзии театр Теней, который завораживает проекции, когда они наблюдают его, и к которому они относятся очень серьезно, чувствуя, что театр этот отображает другие миры, хотя и в схематичном виде. Но если бы какая-то из проекций могла проникнуть в глубину этого театра, где движутся лишь Тени теней, то перед ней открылись бы эти другие миры, что привело бы к моментальному самоубийству от ощущения ничтожности проекционной иллюзии перед великой действительностью реального мироздания. Но непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение уже давно лишили основную массу проекций видеть что-либо, кроме того, что порождает их собственное, проекционное воображение. Куклы оберегают проекции от воздействия потусторонних сил, и когда мертворожденные призраки лишаются своих Кукол, то оголяются перед случайностями, и Тени теней, захватив власть над ними, приводят их в непредсказуемое, хаотическое движение, часто обрывая его в самом неожидаемом месте. Такова случайная смерть проекции.


 

24. Коровы на земле. Первоначальный мир

— Какой же выход из этого беспомощного состояния есть у теней? — спросила рыжая Сонька.

— Выход в таком случае один: искать в себе высшее существо и умолять его о защите перед случайностью, — ответил Пастух.

— То есть искать в себе Создателя и Намерение? — спросила Джума.

— Махнула — Создателя и Намерение! — воскликнул Пастух, снова разволновавшись, поскольку то, что было его лицом, покраснело еще сильнее. — Мы, Пастухи, боимся даже задумываться об этих непостижимых понятиях и можем искать лишь Хозяина, если потеряем его в себе, вы, сущности, заблудившись, можете искать Пастуха или внутренний компас, ну а проекции в себе могут найти лишь вас, не более того. Хотя на самом-то деле самонадеянные, бесплотные тени действительно ищут то, что никогда не найдут, вместо того чтобы искать в себе Божественное начало, то есть свою великую сущность: одну из вас.

— Но мне, Пастух, кажется, — сказала Елена, — что основная масса проекций все же находит выход в другом: обращается в мыслях своих к небесной, загадочной плоскости и там находит спасение от бессущностной пустоты...

— Да, — согласилась Джума, — я, например, часто обращалась к Аллаху, и небо всегда давало мне нечто похожее на эпическое спокойствие.

— То-то проекция твоя спокойно, эпически шагнула в обрыв... — сказала Елена. — Нет, тут кроется какой-то подвох, и мы чего-то не понимаем.

— Конечно, не понимаете, — согласился Пастух. — Дело заключается в том, что купол над головами проекций именуется небосводом и состоит, таким образом, из двух равновеликих частей: из неба и свода. Проекции действительно обращаются к небу, но это касается исключительно их души, которая просит на небе спасти и защитить ее от собственной слабости, от пустоты и тех самых грехов, которые существуют только в проекционной иллюзии и как понятие установлены там небесным законом, в котором мы здесь, на плоскости, мало что понимаем. Впрочем, поскольку сейчас вы находитесь в области последних иллюзий скотины, чуть позже мы сможем порассуждать об этой самой душе, и я сообщу вам все то, что мне известно об этом от других Пастухов, которым из промежуточной плоскости иногда удается увидеть происходящее в плоскости неба. Сущностью же своей в случае опустошенности проекция обращается к своду, но это равносильно обращению к самому же себе, и, понимая это, проекция ничего не просит у свода, лишь созерцая свою бессмертную сущность в Божественном стаде, чего бывает достаточно для того, чтобы заполнить возникшую пустоту. Впредь вам важно не путать душевную пустоту и опустошенность бессущностную, поскольку ваши мертворожденные тени будут обращаться именно к вам. Но есть, конечно, бездушные призраки и, как я говорил, бессущностные проекции — и те и другие не обращаются никуда и именуют себя, согласно проекционному словоблудию, так называемой биомассой, рассчитанной лишь на короткую жизнь и порождение себе же подобных! И в этом смысле проекционные взгляды глупы, совсем глупы! Как может нечто бесплотное, нереальное иметь хоть какую-то массу? Солнечный зайчик от зеркала в проекционной иллюзии — и то реальнее, чем потусторонняя тень! Единственным приближающимся к реальности и обладающим начальными свойствами хоть чего-то реального и имеющий хоть какую-то вселенскую ценность являются продукты жизнедеятельности проекций, которые поддерживают питательную среду проекционного мира, где, помимо бесплотных теней, существует еще много чего — что нуждается в подобной поддержке. Взять хотя бы проекционных коров, которые поедают траву, которая в свою очередь растет на обогащенной продуктами жизнедеятельности земле!

— Пастух, — сказала Джума, — я вдруг подумала, что мы, коровы, ничего не знаем о проекционных коровах — ведь их миллионы! Что это за коровы: наши отображения, копии кукол или часть сущностей нашего стада, живущая на земле?

— И правда, Пастух, — сказала Мария-Елизавета, — слоняясь по проекционной иллюзии, я часто задумывалась об этих коровах, пытаясь понять, что это за странные существа, по внешнему виду абсолютно схожие с нами, великими сущностями, но дающие себя поедать?

— Ужас! — сказала Овсянка.

— Это немыслимо! — согласилась Рябинка.

— Может быть, они созданы воображением проекций? — предположила Елена. — В таком случае ничего ужасного нет: наши тени поедают всего лишь воображенное ими...

Тут Пастух отставил плести венок, задумался, закурил очередную козу и начал издалека:

— Проекционный мир, телки, во многом наполнен тем, как вы уже правильно понимаете, что порождает воображение проекций, которое, надо заметить, развивалось у этих теней постепенно, то есть сначала его, можно сказать, и не было, и они ощущали себя в бесконкретном, сумрачном мире, в сером тумане своего скудного, но первоначального и поэтому довольно реального разума, наблюдая единственную реальность — Божественную скотину на небосводе, то есть всех вас, не порожденных проекционным воображением. В плоскости же земли сначала не было ничего, кроме самой земли, и нечего было и наблюдать, но постепенно, раз за разом проекции в тумане своего разума стали наталкиваться на что-то чудесное для них — конкретное, живое и умное, — это и были быки и коровы, о которых мы еще не беседовали, потому что не было для этого случая...

— Но ведь коровы произошли от туров, которые древнее коров, и почему же тогда проекции не наталкивались на туров? — спросила Джума.

— Нет, телки, коровы не произошли от туров, и больше не напоминайте мне об этих глупых проекционных теориях времени! Туры — это быки и коровы, которые идут бесконечно кругов впереди вас, то есть в вашем далеком прошлом. Но в проекционной иллюзии отсчет движения пошел в обратную сторону, и мертворожденные призраки полагают, что движутся к будущему, соответственно думая, что туры остались далеко позади, хотя в реальности эти создания далеко впереди.

— Скажите, Пастух, а это конкретное, живое и умное, на которое наталкивались проекции, лишенные воображения и бродящие в сером тумане своего скудного, но реального разума на земле, — чем оно все же было?

— Это были коровы и немного быков из нашего стада — те, которые провинились на плоскости, провинились ужасно, тем или иным образом посягнув на великий закон, и которым Хозяин, по воле Создателя и с одобрения Намерения, назначил высшее наказание: существование в виде скотины в проекционной иллюзии на земле. Но сделано это было еще до того, как в Божественной плоскости появилось не менее суровое наказание для преступивших закон и не поддающихся обычному исправлению, заменившее собой перемещение в иллюзию, возможность которого, впрочем, сохранилась и до сих пор, хотя давно уже не используется. Перемещенные же так и остались в призрачном мире и дали потомство, рожденное уже в нереальности и поэтому обреченное на конечность существования, то есть на неумолимую смерть. От этих самых так называемых полусущностных быков и коров появились уже четвертьсущностные, ну и так далее и далее, так что в каждой проекционной корове и в каждом быке есть Божественная частичка, не уберегающая, правда, от воздействия проекционных законов, таких, например, как неумолимая смерть, но все же дающая основание относиться к этой полускотине с должным почтением. Но в какой-то момент проекционные призраки, которым Намерение и Создатель, отправляя в потустороннюю нереальность смертельно провинившихся сущностей, подарили бесценное молоко и благородный навоз, — эти призраки потеряли реальное мышление и, почувствовав зарождение фантазии, вообразили себя хищниками, независимыми от неба и свода, и принялись поедать полусущностное потомство коров и быков, которое уже не охранялось великим законом бесконечного существования скотины. Но, несмотря на это ужасное поедание, в проекционном мире расплодилось огромное количество стад, особи которых уже не имеют отношения к смертельным ошибкам своих праматерей и праотцев... Должны ли они отвечать за предков, нарушивших великий закон? Ясно, что не должны, эти тупые и милые создания толкаются не там, где надо, сами не понимая, за что их постигла такая участь: короткая жизнь в проекционной иллюзии и поедание мертворожденными призраками, а затем вновь появление в сущностном образе в том же бессмысленном мире. Таков круг, образовавшийся благодаря ошибкам их прародителей, хотя сами они не виноваты ни в чем и, надо заметить, испытывают чувство истинного существования, которое передалось им от самого первого поколения. И чувство это, надо сказать, сильнее, чем у проекций, которые заменяют его воображаемыми конструкциями о жизни и смерти, отвлекаясь от истинного и реального, которое не так уж и легко нести в голове. В одних менталитетных скоплениях проекционной иллюзии все это понимают и дают перерожденной скотине существовать так, как она пожелает, ничем не огорчая ее и даже превознося и восхваляя полубожественных коров и быков, ставя себя по развитию ниже этих созданий и сожалея о том, что не воспринимают реальный — коровий — язык, общение на котором разрешило бы многие тайны в забытой проекционной истории, начавшейся по воле Создателя и желанию Намерения. В других же менталитетных скоплениях проекции эксплуатируют полубожественную скотину, затем убивают и поедают ее, не думая о последствиях. Правда, много кругов впереди ваши мертворожденные тени даже водили эту скотину в суд и отлучали от неба, ставя ее в зависимость от иллюзорных законов, но тем самым похвально уравнивая с собой. Но это прошло, и в вашем движении осталось лишь беспримерное пожирание... Что делать? Мы, Пастухи, жалея полусущностных коров и быков, уже давно обратились к Хозяину с просьбой разрешить их судьбу, причем я лично даже советовался с пастухом Николаем, который полностью на стороне нас, Божественных Пастухов, и даже ждет того светлого, по его выражению, часа, когда земные быки и коровы, развившись во что-нибудь агрессивное, сами начнут поедать менталитетные области призраков, где так страдают ни в чем не повинные существа... Пастух Николай, кстати, в этом смысле очень надеется на уже известных вам собчаков, которых он именует кипчаками, предполагая, что они уже появились и в проекционной иллюзии и именно они и защитят беспомощную скотину, брошенную на произвол судьбы. Вопрос этот здесь, в плоскости, ожидает решения и будет решен, как только Создатель или Намерение подадут Хозяину знак: что делать с перерожденными сущностями, в огромном количестве поедаемыми нереальностью... — И тут Пастух снова принялся за венок.

— Я же сказала: ужасно! — повторила Овсянка.

— Просто немыслимо! — снова согласилась Рябинка.

— Скажите, Пастух, а те самые первые сущности, отправленные на землю, — что произошло с ними? Их все-таки съели? — спросила Джума.

— Нет, их не съели, — ответил Пастух, — потому что смерть их нарушила бы из проекционного мира закон нашей Божественной плоскости, который охраняет неприкосновенность среды, и поэтому смерть этих сущностей, хотя они и оказались в потустороннем нигде, четырежды невозможна. Быки и коровы, изначально наказанные Хозяином, находятся в глубине многомиллионных полусущностных стад, и проекции не имеют к ним доступа.

— Скажите, Пастух, — спросила Елена, — а каким образом можно попасть к тем коровам, которые находятся в глубине стад? Предположим, чтобы поговорить с ними?

— Чтобы попасть к тем коровам, Елена, нужно совершить преступление, которое превышает все допустимые наказания, то есть совершить нечто такое, после чего Хозяин даже не будет решать, назначить ли тебе высшее наказание или ограничиться средним, но сразу, не думая, отправит тебя по старинке в проекционную плоскость, коровой. Оттуда, Елена, из этого мрачного мира, заполненного мертворожденными призраками, скотина не возвращается, и лучше тебе об этом не думать. Последний подобный случай был очень давно — кажется, пять кругов впереди, — в будущем же, за нами, вроде такого нет.

— А в чем провинилась эта корова? Что она совершила?

— Это был бык, Елена, но суть его преступления даже ты сейчас не сможешь понять, не обладая взглядом на вещи полноценной коровы, которой ты станешь лишь на круге втором. Скажу приблизительно: тяжелые преступления быков обычно связаны с вторжением в менталитет тех бычьих сущностей, которые им обладают, несут его, и скопления которого образуют их тени в проекционной иллюзии. Вторжение это нарушает гармонию существования скотины в Божественном стаде, установленную изначально и свыше Создателем и Намерением, и поэтому строго наказывается Хозяином: как посягательство на великие принципы, исходящие из недоступных нашему пониманию сфер. Но все это не имеет и малейшего отношения к коровам, поскольку вы, коровы, начиная с самой первой из вас, наполнены нашими, как я уже говорил, пастуховскими смыслами, и ни в одном из них не найдется такого понятия: «менталитет».


 

25. Венок для Анны. Великий Ян. Поведение Лисички

— Венок готов! — провозгласил Пастух и, поднявшись с поверхности, приблизился к Анне и увенчал ее голову красивой, разноцветной, но все же несколько скромной — не пышной — гирляндой, для верности закрепив стебли за небольшие рога.

Телки пустили струи, сама же Анна сделала два шлепка, закрутила хвостом.

— Неужели, Пастух, — спросила Роза, — мы никогда не заслужим такие венки?

— Вы, Роза, и так имеете преимущество перед Анной: вам в будущем могут повесить гирлянды на шеи, бубенчики, украсить ваши хвосты, уши и даже голяшки, вы можете по собственной воле поучаствовать в карнавальном движении, и Пастухи вам нацепят для этого шествия разные побрякушки, но избранные коровы всего этого лишены: им полагается только венок на рога, запрещено двигаться по великому тракту в карнавальной толпе, и украшением их является исключительно скромность, которую коровы высших кругов, обладая достаточной степенью мудрости, ценят намного дороже, чем всякие побрякушки, и стараются подражать в этом избранным сущностям.

— А как же мудрая Ида? — спросила Джума. — Ведь она носит яркое, красное ожерелье?

— Ида, — ответил Пастух, — уже не корова, поскольку ей бесконечно много кругов. — Нет, она, конечно, корова, но все коровье у нее упрятано в сущность, которую вы могли бы увидеть, если бы обладали восприятием полноценной скотины, возникающим после прохождения нулевого столба. Так что красное ожерелье, телки, Ида носит не как украшение, но как память о чем-то прошедшем, коровьем... — И тут же прибавил: — Я, телки, сам не корова, и мне трудно судить, в память о чем может носить украшение коровья сущность.

— Можно спросить об этом у Иды, — сказала Рябинка.

— Я не советую, — ответил Пастух. — Обычно корова, которой бесконечно много кругов, начав вспоминать, запутывается в своих же историях, перескакивает с круга на круг, упоминает пройденные столбы, на которых произошло то или иное событие в ее безостановочном, великом движении, и этот рассказ может затянуться настолько, что мы еще долго не сдвинемся с места, мало того, любая корова — сентиментальна, и, вспоминая, Ида может заплакать и даже перейти на мычание, после чего вы, почти не зная реального языка, вообще перестанете ее понимать и пожалеете, что спросили о чем-то. А нам между тем пора бы сходить к той корове, которая привязана к дереву и неотрывно смотрит на свод! Пусть Анна и телка, но способности избранной сущности должны у нее проявиться. Тем более венок на голове у коровы действует на другую корову... магически — причина в точности неизвестна, и даже Хозяин не может этого объяснить. Но мы, Пастухи, понимая, что необъяснимого нет, предполагаем, что первый венок появился в Божественном стаде из плоскости неба, где, видимо, небесные Пастухи наделили его какой-то символической силой и, как подарок, передали сюда через проекционную область, использовав для этого границу двух сред, поскольку прямого контакта между небом и сводом не существует. Итак, телки, двинемся к застывшей корове!

Стадо стронулось с места и вразнобой побрело к озерцу.

— Только давайте, Пастух, — попросила на ходу пегая Роза, — не будем приближаться к быку, который привязан дальше, и пробовать способности Анны на нем: он страшен!

— Конечно, Роза, не будем, — пообещал телке Пастух, одновременно поправляя венок на голове рядом идущей Анны, и стал объяснять: — Да и венок не действует на быков, большинство из которых не признают в стаде превосходства избранных сущностей лишь потому, что таковыми могут являться только коровы. Иной бык даже способен сдернуть своими рогами этот символический знак и растоптать своими копытами, причем зная заранее, что за подобное действие будет наказан: мы, Пастухи, привязываем быков за этот проступок к столбу и заставляем бесконечно ходить по малому кругу, подобно единственному в нашем стаде волу, которого вы увидите на последних столбах своей телячьей дороги. Вол этот, по имени Ян, — величайшая сущность, не способная к настоящей скотской любви, но испытывающая одновременно со своей любимой коровой ощущение неразделенного нечто — уникального чувства, почти недоступного в проекционной иллюзии и совершенно недоступного здесь в силу того, что вол в Божественном стаде только один — это Ян. Но находиться в положении вола, пусть даже великого по своим сущностным свойствам, для любого быка кажется унизительным, и это понятно: бык ходит как проклятый по малому кругу, и вся свобода его, страсть к коровам и гордость ограничиваются длиной веревки, за которую он привязан к столбу; все веревки здесь, кстати, сплетены из конских хвостов несущностных лошадей и чрезвычайно крепки — их не порвешь; столб же — бывшее дерево, и его не выдернут из поверхности даже десять быков. Да еще коровы, проходящие мимо, нередко дразнят наказанного за растоптание венка: поворачиваются к нему задней частью, вертят хвостами, изображая податливых особей, мычат о любви и, бывает, так доведут его, что бык от беспомощности падает в обморок. Впрочем, подобное наказание длится не долго, цель его — сбить бычью спесь по отношению к установленному порядку, одним из элементов которого является неприкасаемость избранных особей.

— А почему, Пастух, Ян ходит по кругу? — спросила Танька-красава. — Его наказали?

— Нет, но если его отпустить, он помчится искать свою половину и будет носиться повсюду, не соблюдая кругов, предписанных каждой скотине, бегать вперед и назад, прорываясь в будущее и прошлое — что ведет к помрачению ума, — тогда как корова его появляется всякий раз в том самом месте, где его привязали, и поэтому лучшего способа устроить их встречи Пастухи не нашли. Ян привык и терпеливо обходит раз за разом этот единственный столб, но умозрительно движется в стаде, перемещаясь с круга на круг. Но умозрительность в плоскости — та же конкретность или наоборот, проекционным звучанием это единство смысла существования выразить невозможно, коровий язык дает лишь приблизительное значение, и только Хозяин колебанием эфира способен растолковывать нам, Пастухам, подобные вещи, малодоступные для понимания скотины...

Объясняя все это, Пастух вывел стадо к берегу озера, терпеливо дождался, пока телки напьются, и наконец направился к дереву, одиноко стоявшему уже за границей травы, на бесплодной поверхности.

Привязанная к стволу за рога коричневая, в небольших рыжих пятнах корова оказалась довольно худой особой, с невыдающимся выменем, без единого украшения, похожей на тех самых истощенных коров, которые плелись в конце карнавального шествия, и на приблизившееся и окружившее ее стадо не обратила никакого внимания, как будто не видела вокруг ничего, кроме той точки свода, куда неотрывно смотрела.

Пастух погладил корову по хребтистой спине, похлопал по ребрам ее впалого бока и даже подергал за хвост и, не дождавшись реакции, сделал следующий вывод:

— Корову эту я встречаю впервые, я никогда не водил ее по кругам и поэтому ничего не знаю о ней и, следовательно, об ее двойниках, которые бесконечно движутся в ее прошлом и будущем. Сейчас, понятно, она наблюдает мираж, но что она видит, определить невозможно. Вообще, какая-то она не совсем складная... Анна могла бы к ней мысленно обратиться, но начинать разговор нужно с имени или клички...

— А как же спросить, Пастух, ее имя, если она не только не видит, но, кажется, и не слышит? — сказала Буянка.

— Мне кажется, — предположила Солдатка, — необходимо взглянуть на ее промежностную судьбу, на эти самые интимные линии, — по ним, как я понимаю, можно узнать о корове все!

— Идентифицировать сущность, — уточнила ни с того ни с сего неопределенная телка, названная Лисичкой.

И тут вдруг Пастух вскипел: то, что было его лицом, приобрело густо-красный оттенок, намалеванные белые губы позеленели, он скинул с плеча свой бич, мгновенно распустил его и страшно щелкнул им у самого уха Лисички, так, что та в ужасе шарахнулась в сторону — в ту, где далеко виднелось еще одно дерево — со страшным быком, сообразила, что кинулась не туда, и, развернувшись, помчалась сама не зная куда... Остальные же телки отпрянули и жалобно замычали, и только привязанная корова осталась стоять как стояла, не шевельнув даже ухом.

— Вы, телки, — объяснил свое поведение Пастух, — общаетесь на условном и проходящем для сущностей языке, который используют ваши проекционные тени, но даже в нем есть недопустимые для плоскости выражения, употребляемые в несуществующем мире в области наслоения иллюзий, и то, что произнесла здесь Лисичка, как раз и является примером проникновения несуществующего искаженного в нашу плоскость с помощью языка! И это сделала телка! Постыдно! Корове за такую оплошность грозит... не буду сейчас говорить, что ей грозит, поскольку вы и так испугались удара бича. Сходите-ка за Лисичкой и успокойте ее!

Рябинка, Горчица и Куролеска отправились за Лисичкой, Пастух же поводил своей красной ладонью по носу неизвестной коровы, помял этот нос, хмыкнул и сообщил телкам следующее:

— Имя, а также кличка коровы, которые уже существуют, и ее принадлежность к кругам, а также события на них определяются не по промежностным линиям, выражающим лишь возможное будущее, да и то определенного направления, но по носу коровы, который покрыт уникальным рисунком, подобно тому как мертворожденные призраки имеют разные линии на окончаниях своих бесплотных верхних конечностей. Так что, потрогав корову за нос, можно узнать о ней вполне конкретные вещи. Так, корова, стоящая перед вами, относится к определенным и помнящим себя сущностям, она убежала сюда смотреть миражи со своего пятого круга, зовут ее Верба, она уже принесла богатый приплод в виде излишних, беззвездных бычков и телок, которые ходят по усеченному первому кругу, но, к сожалению, Верба мало дает навоза и молока, и поэтому на ней нет украшений, Пастухи не занимаются ею, не беспокоясь о том, где она будет пастись, и она щиплет любую траву там, где попало, и, кстати, не бывает в воловнях для знакомства с быками, — пробегающий мимо бык просто охаживает ее между делом, после чего и появляются беззвездные дети Вербы. Но она идет на это сознательно, дорожа своим одиночеством и не желая привязываться ни к какому быку, ревность которого обычно лишает корову свободного выбора. Так что, Анна, можешь обращаться к ней «Верба», и разговаривай с ней как можно почтительней, поскольку это полноценная сущность пятого круга, не ровня тебе, телке, хоть ты, как указывает Хозяин, и избранная.


 

26. Верба

«Верба...» — сказала Анна и затеяла с коровой мысленный разговор, который внешне никаким образом нельзя было уловить.

Вскоре привязанная корова отвела взгляд от свода и тупо, не отрываясь, стала смотреть на Анну, по-прежнему не обращая внимания на Пастуха и телок, окруживших ее и с любопытством дожидавшихся хоть какого-то результата.

Три телки, отправленные за Лисичкой, вернулись назад, сама же Лисичка остановилась пока что на почтительном расстоянии и наблюдала происходящее.

Наконец Анна сказала:

— Это, Пастух, оказывается, одна из тех самых коров, которые после просмотра валятся на спину и вращают ногами, издавая странные, нереальные звуки. Все миражи, которые они видят и наблюдают так долго, представляют собой площадки для танцев, где развлекаются проекционные тени. В частности, и ее тень, причем не одна, а много ее теней, поскольку она имеет в потустороннем мире довольно много проекций, и все они танцуют под музыку в разных менталитетных, как вы объясняли, скоплениях, разбросанных по земле — в плоскости проекционной иллюзии. Верба просто помешана на танцах и музыке и поэтому рвется в иллюзию, чтобы повеселиться, потанцевать. Когда же мираж пропадает, она и валится на спину и изображает ногами свою танцующую проекцию, подпевая себе этими странными звуками. Я ее мысленно отвлекла, мираж тут же исчез, и она хочет потанцевать, но веревка сдерживает ее.

— Ответь ей, Анна, что для коровы подобное действие недопустимо, выглядит непристойно, да и вообще, если бы вездесущий Подслушиватель был способен проявить свои способности здесь, в области последних иллюзий, то он бы тут же донес о поведении Вербы Хозяину, и она получила бы довольно строгое наказание — за подражание проекциям. Так что отвязать ее невозможно, пусть стоит и очухивается от своего миража! Напомни, что она — Божественная корова!

Анна мысленно в точности передала Вербе все, что сказал Пастух, и корова неожиданно промычала одну длинную фразу, затем другую.

— Ну, — обрадовался Пастух, — теперь и я понимаю! Ты, Анна, действительно обладаешь способностями избранной сущности, ты всего лишь телка первого круга, но уже сумела вывести из оцепенения полноценную сущность и заставить ее говорить. Больше пока что от тебя ничего и не требуется.

— А что Верба сказала? — спросила Роза.

— Верба сказала, что она уже понимает... Правда, что она понимает, она не сказала... Она попросила отвязать ее, пообещала, что не будет валиться на спину и дрыгать ногами, подражая своим проекциям, и выразила желание для начала пойти не на шестнадцатый столб своего пятого круга, с которого убежала сюда, а к великому Тракту, чтобы пристроиться к карнавальному стаду и хоть немного еще побыть в ощущении радости, веселья и счастья, после чего она без оговорок вернется к своим коровьим делам и заботам, к обязанностям обычной скотины. Верба также посетовала, что у нее нет украшений, без которых в карнавальное стадо ей стыдно войти... — ответил Пастух и тут же прибавил: — И все же какая-то она недотепа! Зачем ей в карнавальное стадо?..

Но телки среагировали совсем по-другому.

— Вот какая паршивая это была коза! — воскликнула возмущенно Роза. — Я бы сейчас с радостью отдала Вербе прищепку!

— Я, Пастух, — заявила Мария-Елизавета, — отдаю Вербе свой колокольчик! Вешайте его на нее!

— Пастух, перевесьте на Вербу венок с моей головы! Я готова ходить и так, без венка, лишь бы Верба почувствовала себя счастливой!

Другие же телки, у которых не было что предложить, просто поддержали Вербу мычанием, интуитивно взяв ту интонацию, которая выражала полную коровью солидарность.

— Похвально, — сказал Пастух, — что все вы неравнодушны к проблемам своей ближней коровы!.. Но если ты в очередной раз потеряешься, Мария-Елизавета, без этого колокольчика тебя не найти... Венок, Анна, сплетенный для твоей головы, предназначен только для избранных сущностей, и Верба не вправе его носить... Козы действительно редкостные воровки... Но я, конечно, что-то найду для Вербы и украшу ее — корова пятого круга, уставшая от однообразия бесконечной пастьбы, в любой момент имеет право поучаствовать в карнавальном движении и тем самым поднять себе настроение для дальнейшего прохождения кругов, причем Пастухи обязаны ей в этом помочь. — И Пастух открыл свою сумку и стал рыться в ее содержимом.

Две телки, Ириска и Стрекоза, переглянулись и направились к лугу. Лисичка последовала за ними. Достигнув границы луга, все трое нагнулись и вроде стали щипать траву.

Пастух между тем извлек из содержимого сумки клубок серебряной нити, несколько гаек, проволоку и пучок уже известного льна. Гайки он нанизал на тонкую проволоку и повесил это своеобразное ожерелье на шею коровы, затем вплел несколько серебряных нитей в ее довольно невыразительный хвост и той же нитью обмотал все четыре голяшки, причем, не скупясь, сделав на каждой ноге по двадцать витков, так что на вид получилось что-то вроде браслетов. Когда же он стал пристраивать лен на рога, предварительно отвязав веревку, подошли с луга Лисичка, Ириска и Стрекоза — каждая принесла в губах по цветку: синий, желтый и розовый — очень редкий, какого не было даже в венке у Анны. Пастуху настолько понравились сообразительность телок и неравнодушие их к положению коровы, что он тут же безмолвно достал из сумки бельевые прищепки и нацепил их на уши трем телкам, принесшим цветки. Затем он украсил цветами рога покорно стоящей Вербы, закрепив их сантехническим льном, и оставил довольно длинные кончики этого льна, так, чтобы они на ходу развевались. Он отошел от коровы, оглядел ее всю.

— Скромно, конечно, — сделал он вывод, — но довольно достойно...

— Верба, — сказала Елена, — ты выглядишь потрясающе!

— Верба, — добавила Роза, — мы тебя обожаем!

Пастух погладил корову по голове, почесал ей за ухом, похлопал по задней части и последним, более сильным хлопком отправил ее вперед:

— Геть! Верба, на карнавал! Но не забудь, что тебя ждет шестнадцатый столб твоего пятого круга! И не рассказывай никому, что ты была в области последних иллюзий: Подслушиватель вездесущ, тут же донесет об этом Хозяину, и тебя строго накажут!

Верба промычала что-то, понятное одному Пастуху, и телки увидели, как на ее огромные коричневые глаза накатились настоящие слезы.

— В общем-то, — объяснил Пастух, — корова эта, по существу, лишена пастуховской опеки, и мычание это и слезы выражают признательность за внимание к ее невыдающейся, но Божественной сущности.

Телкам тоже почему-то захотелось заплакать, и они жалобно замычали, провожая этим подобием плача корову, которая удалялась, помахивая искрившимся от нитей хвостом. Верба обошла стороной привязанного быка, хотя последний никак и не среагировал на приближающуюся корову, прибавила ходу и, миновав далекое, блестевшее на поверхности пятнышко озерца, скрылась за пределом коровьего видения, оставив телок в состоянии какой-то необъяснимой тоски.

Но вскоре поднялся ветер, поменяв грусть на тревогу, и телки прижали уши, стали сбиваться в кучу, прикрывая друг друга от непогоды. Издалека донеслось раскатистое и как будто бы требовательное мычание Иды, которая медленно, преодолевая пружинистый ветер, двигалась к стаду.

— Ида напоминает этим мычанием, — сообщил телкам Пастух, — что вымя ее полно и пора бы ее подоить... К тому же ветер задул, да и мое эфирное тело начинает сгущаться... Все это говорит о том, что скоро наступит тьма, но перед этим появятся над поверхностью наши великие дойки, которые на самом-то деле расположены далеко впереди — в долине, где пасется на прекрасных лугах множество стад и одиноких коров, — но отображаются перед наступлением тьмы над любой точкой поверхности как Божественная реальность, в которую, в отличие от проекционного миража, беспрепятственно может попасть любая корова для облегчения своего раздутого вымени — где бы она ни паслась на этот момент.

Ида, пока Пастух говорил, приблизилась к стаду, и телки увидели, что вымя ее действительно стало огромным и болтается на ходу, затрудняя движение.

Ветер неожиданно стих, и пространство вокруг начало погружаться в наступающий мрак. Погасли серебрящиеся до того линзы озер и луж, полотно свода из голубого перекрасилось в темно-синее и приобрело на этот раз глубину, одиноко заревел бык, привязанный к далекому дереву, но его теперь в сумраке не было видно.

— Бык, — объяснил Пастух, — насмотревшись иллюзии, рвется теперь со своей привязи бежать и искать исчезнувшее увиденное, но ваша звездная Мать скоро успокоит его своим видом на своде, и, как только снова наступит свет, специальный Пастух, следящий за поведением скотины в области последних иллюзий, отвяжет его и отпустит в поступательное движение, установленное великим законом.

Тут на глазах у телок начали возникать, как огромный мираж, поднимаясь от поверхности и до свода, очертания длинных строений, громоздившихся одно над другим так, как будто они были воздвигнуты на склоне горы. Строения эти казались прозрачными, но внутри них ничего не было видно. Вскоре телки услышали многоголосное, беспрерывное мычание коров и увидели их призрачные фигуры, похожие на двойников прошлого и будущего, которые сплошным потоком медленно входили в эти строения с одной стороны и таким же потоком выходили с другой, рассеиваясь затем в пространстве. Ида замычала и двинулась в сторону доек, теряясь из виду в потемневшей округе.

Телки долго неотрывно и молча наблюдали это странное, грандиозное зрелище, до тех пор, пока совсем не сгустилась тьма — великие дойки как бы утонули в ней и стали не различимы. Мычание входящих и выходящих коров постепенно стихло. И тогда на своде загорелись, как близкие лампочки, первые звезды, и обозначился слегка краснеющий силуэт Матери всех быков и коров.

— А куда, Пастух, — поинтересовалась Джума, — девается такое количество молока? Кто его пьет? Или из него что-то делают?

— Молоко это, будущая корова, никто не пьет, и из него ничего не делают, поскольку это — эфирное молоко, которое пополняет эфир.

— А можно ли пить это молоко? — спросила Джума. — Ведь смысл, как ни крути, не утолит голод родившихся.

— Отелившаяся корова, Джума, не дает эфирного молока, вымя ее наполнено молоком, схожим с проекционным, его и сосут телята до очевидного появления на плоскости, после чего корова, родившая их, снова продолжает давать эфирное молоко, которое не является чем-то утоляющим голод скотины — подобно траве и воде. Избранных же коров доят в их стойле и забирают их исключительно бесценное, как я уже говорил, молоко для обмывания этих самых телят, чтобы пропитать их Божественным смыслом.

— А почему эфир нуждается в пополнении? — спросила Елена. — Разве это не бесконечное что-то?

— Эфир, правильно ты заметила, бесконечен, но бесконечность его поддерживается тем же эфиром, имеющим разные состояния, в число которых и входит эфирное молоко. Специальные Пастухи, которые заведуют дойками, и те не очень-то разбираются в этом, поскольку сам процесс пополнения эфира и обмывания телят скрыт даже от нас, Пастухов, непониманием общего понимания всего, что происходит в реальности, и только Хозяин видит и понимает все, что связано с бесконечным эфиром и появлением на свет Божественной сущности.

— Но если коровы, Пастух, — сказала Тонька-гадалка, — рожают и рожают телят, тем более такие коровы, как Верба, то беззвездных телят, подобных нашим подругам, должно быть до бесконечности много...

— Вопрос довольно разумный, — ответил Пастух. — Действительно, нет бесконечного множества сущностей, но есть ограниченное их число, и в этом смысле они не плодятся подобно проекциям...

— Но чем же регулируется это число? — спросила Елена.

— Число это, Елена, уравнивается всем происходящим одномоментно на всех великих кругах поступательного движения, и без этой одномоментности или вне нее не происходит ничто, что могло бы увеличить количество сущностей, их разнообразие и прочее. Картина этого великого единого действия видна с высоты большого холма, на котором ты обязательно побываешь, и тогда, увидев эту картину, поймешь мой ответ.


 

27. Душа. Весы. Бездушная скотина

Мерцающее красноватое отображение звездной великой Матери полностью установилось в зените, и все телки почувствовали исходящую сверху силу, которая порождала не коровье, но сущностное ощущение себя в огромном пространстве, не ограниченном сводом и пределом коровьего видения.

Из темноты выплыла довольная и уставшая после дойки мудрая Ида и сразу же улеглась на поверхность и закрыла глаза. Пастух занял место под деревом, привалившись к стволу. Телки наблюдали за сводом, не удивляясь теперь близости звезд и не пытаясь лизать их, как в первую тьму, но каждая телка пыталась найти ту единственную звезду, с которой, по словам Пастуха, имела взаимосвязанное влияние.

— Тут можно только гадать, — подсказал коровам Пастух, как будто читая их мысли. — И даже мы, Пастухи, не способны вычислить эту пару: сущность–звезда, хотя, как ни странно, звездочеты потустороннего мира, умея разделять огромное количество звезд, рожденное проекционным воображением, на светила неба и свода, довольно точно устанавливают влияние конкретной звезды на сущность проекции, не определяя, правда, обратной зависимости. Ваша согуртница Антонина, которая так любит смотреть на звезды и делать по этому поводу разные выводы, я думаю, превратившись в корову, научится определять этот обратный эффект, имея возможность наблюдать с поверхности истинный свод, не усложненный воображением потустороннего мира. Тогда и спрашивайте про свои звезды у Антонины!

Телки после этого объяснения оторвались от свода и разлеглись тут и там вокруг Пастуха, пристраивая свои тела на поверхности так, чтобы, открыв глаза, в случае чего сразу видеть звездную Мать, отображение которой вселяло в них уверенность и спокойствие.

— Как интересно! — сказала Роза. — Интереснее, чем было... Елена права: чем дальше — тем больше оттенков существенного, про которое так и хочется задавать вопросы, хотя я и не такая пытливая, как Джума... — И прибавила: — Украшенная за свою пытливость черной мушкой на лбу... Но, к сожалению, Пастух будет спать, да и Ида, кажется, спит от усталости после дойки, и вопросы некому задавать...

— Если вопросы твои, — отозвался Пастух, — будут не бестолковы и будут интересны другим, то я закурю большую козу — дым не даст мне уснуть, поскольку разбавляет мой телесный эфир, — и отвечу на них.

— Мне, Пастух, очень и очень хочется знать, — призналась пегая Роза, — что это за корова, которую так преданно, не по-скотски любит вол по имени Ян, который привязан к столбу и совершает по плоскости мысленные круги?

— Да, Пастух, интересно! — отозвались сразу несколько телок и даже поподнимали с поверхности головы.

— Корову эту зовут Хея, — ответил Пастух, пока не закуривая козу, — и я могу описать ее вам, поскольку вы, возможно, и не увидите ее никогда, но знать вы о ней должны.

— А разве мы не увидим ее встречи с волом на наших последних столбах? — разочарованно спросила Ириска.

— Тут все зависит от одной, не характерной для плоскости, вещи: от снега, который, как предполагаем мы, Пастухи, случается по воле Создателя и желанию Намерения, поскольку Хозяин, как он много раз утверждал, не имеет к этому отношения и сам удивляется, откуда берется на плоскости, причем в единственном месте, этот снег... Так что падает снег — Ян и Хея встречаются; нет снега — встречи не будет. Любая корова может пройти бесконечно много кругов, но так и не увидеть этой умилительной встречи, которая невозможна без падания снега...

— О, я это видела, и не раз! — отозвалась неожиданно Ида. — Я всегда завидовала тому, что происходит на этом столбе...

— Хея, будущие коровы, — продолжил Пастух, — эта такая маленькая, как будто игрушечная коровка, размером чуть ли не с одну из вас; правда, у нее хорошо развитые рога и есть вымя, хотя толку от этого вымени нет, поскольку Хея не рожала телят и не дает молока, но она не носит бубенчика для привлечения быков, поскольку не способна вступать с ними в скотскую связь, — у нее не бывает периодов тяги к быкам, и она абсолютно к ним равнодушна. Эта красивая, складная сущность серого цвета с голубоватым оттенком не имеет проекций в потусторонней иллюзии, но, как сущность, присутствует в каждой вашей проекции, являясь — возможно, и всего лишь возможно! — частичкой того относительного для нас здесь понятия, которое мертворожденные призраки именуют душой. Хею и любит Ян, а она любит его, испытывая одновременно со своим любимым волом постоянное ощущение неразделенного нечто, которое не имеет ни малейшего отношения к настоящей, полноценной, реальной скотской любви.

Наступила длинная пауза, в течение которой телки пытались осмыслить услышанное и сделать какие-то выводы для себя, и наконец Мария-Елизавета сказала:

— Я думаю, Ян и Хея любят друг друга душами, хотя мне так ни разу и не довелось дойти до того столба, где падает снег, и увидеть их встречу.

— О-о-о! — воскликнул Пастух и раскрыл свою сумку, лежащую рядом. — Я, пожалуй, действительно закуриваю большую козу, поскольку вопрос о душе не является даже вопросом, но является тем, что я должен вам так или иначе объяснить. И лучший момент, кстати, для этого тьма: воображение коровье усиливается, а то, что я собираюсь вам объяснить, как раз и требует не столько сообразительности, сколько умения представить себе невидимое и совершенно не очевидное.

Пастух не спеша соорудил рогульку козы, дав лизнуть ее Анне, прикурил от синего сгустка, не излучающего в пространство даже мгновения света, выпустил дым, от которого тут же чихнули Ида и еще несколько телок, и приступил к объяснению:

— Поскольку проекционное мышление, телки, в вас пока еще велико, вы, надеюсь, сумеете соотнести то, что услышите, с поведением ваших мертворожденных теней, поскольку взгляд полноценной коровы на все эти вещи не обладает той долей наивности, которую пока что сохраняете вы. Обычно ваши потусторонние призраки, поступая так или иначе, ищут причину своего поведения в глубине своих так называемых таинственных душ, принадлежащих небесной, загадочной плоскости, хотя на самом-то деле поведением этих иллюзорных созданий чаще всего заведует ваша скотская сущность. Что означает «принадлежащих»? Нам, Пастухам, известно, что после исчезновения из проекционного мира проекции усвистывают в другую область, в иную плоскость, перед которой вроде бы есть ворота — между землею и небом, где происходит взвешивание хорошего и плохого, после чего часть призраков, как полагают наивно сами же эти призраки, попадает туда, где хорошо, а другая часть — туда, где плохо. Взвешивание это происходит в условной промежуточной плоскости, существующей между тремя плоскостями: проекционной, небесной и нашей, Божественной плоскостью, — ...и поэтому его видят со стороны некоторые высшие Пастухи, мои эфирные братья, тем или иным образом отличившиеся в пастьбе, попавшие в Гуртоправы, а затем назначенные Хозяином внимательно наблюдать за тем, чтобы скотина, пройдя нулевой столб, тупо не забредала в эту условную плоскость, в которой ей просто нечего делать. Но попадают на это взвешивание не сами проекции, а лишь их малая составная часть, называемая душой, но не имеющая никакого отношения к вам, сущностям, — не зря же в проекционном мире существует известное выражение: скотина бездушная, — но только там это созвучие мертворожденного языка имеет отрицательный смысл, на плоскости же — весьма положительный, поскольку сущность действительно не имеет души, но сама по себе является понятием неизмеримо высшим, чем какая-то там составная часть нереального призрака. Но эта самая составная часть, называемая душой, и ставит проекциям все палки в колеса, поскольку проекция обладает способностью взять да и не подчиниться своей истинной сущности, а действовать по порыву, который обычно и вызывается этой самой душой, говоря неправильным языком — проекционным аппендиксом. Они, проекции, опираясь на это понятие, оправдывают свое не сущностное поведение в потусторонней иллюзии выражениями: душа не лежит, душа позвала, душа мучается, душа ноет, все мне не по душе... Сидит, о Божественные будущие коровы, такая обеспеченная всем проекция где-нибудь у себя в стойле, ест, пьет, ходит по отмеренному ей пространству и говорит одно: на душе пусто и мрачно... Вот, например, ты, Копейка, скажи: пусто тебе и мрачно ходить по лужку, жевать жвачку, пить воду, мычать, отдыхать когда вздумается, размышлять, о чем только хочешь, переворачиваться с боку на бок, думая о великом, и любоваться близкими звездами, выискивая среди них себя?

— Нет, что вы, Пастух, все это очень даже приятно и даже весело, никакой мрачности нет! Если мне станет скучно смотреть на звезды и размышлять о великом, я, как только наступит свет, как побегу за Марией-Елизаветой! А она как побежит от меня, звеня колокольчиком! Или бодаться буду — с Джумой! Рожки-то у меня побольше, чем у нее, с прошлого круга еще, который, правда, я не прошла...

— Ну вот, потому что ты скотина бездушная — а значит, достойная сущность, от Создателя и Намерения! Продолжим же о душе, которой последние — великие и непостижимые! — наделили мертворожденные тени непонятно с какой целью. Но ведь ее-то и взвешивают! Порывы души... Изображение души... Жизнь души... Только тьмой я могу и произносить-то такое...

— Получается, Пастух, что этот аппендикс, как вы выразились, все же имеет реальный вес? — сказала Джума. — А то ученые призраки, я читала, все бьются над тем, имеет ли душа вес или нет. Выяснили, что вроде имеет...

— Конечно, имеет! — ответил Пастух. — Иначе что же видят мои эфирные братья, присутствующие при взвешивании? В общем-то в этих бесплотных тенях, только душа и имеет вес, но для взвешивания хорошего и плохого необходимы весы, устройство которых мне, обычному Пастуху, неизвестно.

— Я думаю, — сказала Антонина-гадалка, — что там обязательно есть две золотые чаши...

— Ну, насчет двух чаш я не знаю, но слышал от высшего Пастуха, что взвешивают сто тридцать два элемента этой самой души, причем одновременно, а это уже сто тридцать две чаши...

— А вы же сказали «хорошее и плохое», а это только два элемента...

— Все имеет оттенки, и взвешивают каждый оттенок...

— Скажите, Пастух, а есть в нас, сущностях, также хорошее и плохое? — спросила Кувшинка, самая, кажется, скромная и даже робкая телка из всех остальных.

— Нет, Кувшинка, есть только сущностное, вечное и Божественное, что само по себе не может определяться как плохое или хорошее. Как вы увидите и узнаете дальше, в сущностях могут быть оттенки проекционного, а также лжесущностного и даже небесного, но все это составляет лишь нежелательное, которое исправляется тем или иным образом, приводя сущность к изначальному виду.

— Пастух, но если корова скотина бездушная, то чем же корова любит? — спросила Танька-красава.

— Не было еще у меня телок первого круга, которые не задавали бы подобный вопрос! Причем обязательно тьмой. Звезды, что ли, располагают к таким разговорам? Я не корова и отвечу вам так, как и всегда отвечал, согласно моему, пастуховскому пониманию вопроса: коровы здесь любят быков, быки — коров; между ними вспыхивают и угасают Божественные семейные связи, после которых остаются телята, такие, как вы, — это и есть Божественная любовь и ее плоды. Ида, — обратился Пастух к взрослой корове, — промычи телкам, чем любит корова!

— Мычание это они пока еще не уловят, — ответила Ида. — Я, к примеру, уловила эту тональность только после третьего круга, после того, как один черный бык.... впрочем, это не относится к делу. Но я и без мычания скажу: сущностью корова и любит.

— А существует, Пастух, Божественная любовь, которая не оставляет плодов? — спросила Танька-красава.

— Ты, может быть, имеешь в виду лишь чувственную сторону дела, категорию чувств, как в потустороннем мире, которая оставляет следы в этой самой душе, которой нет у скотины? Скажу тебе так: есть в нашем великом стаде странные исключения, и вы постепенно, по ходу дороги познакомитесь с ними... Не все, как я уже говорил, исходящее от Создателя и Намерения понятно нам, Пастухам, и даже Хозяину, и в том особенно, что появляется нового в области скотских чувств, сущности разбираются лучше и сами делят ниспосланное на плоскость из непостижимых сфер на нежелательное и допустимое, никчемное или нужное. Для меня лично тема скотской чувствительности и любви очень сложна, я бы даже сказал, довольно закрыта, и в этом смысле я постоянно уличаю себя в том, что, обсуждая с коровами их личные отношения с быками — что обсуждать они очень любят, наевшись вдоволь травы и жуя свою жвачку, лежа где-нибудь на лугу, — я постоянно обращаюсь к примерам из проекционной иллюзии, в которой чувства мертворожденных теней просты, примитивны и даже пересчитываются по пальцам, хотя считаю эти примеры неправильными для плоскости, поскольку сущностные чувства скотины — которую проекционные тени почему-то определяют всегда как крайний пример бесчувственного создания, даже обзывая бесчувственной скотиной того, кто не реагирует на чувства другого, — сущностные эти чувства намного более сложны и отличаются от проекционных своей глубиной, не имеющей дна.


 

28. Любовь в горах

— А может ли, Пастух, — спросила Джума, — проекционная тень любить сущностью, как корова? Входит ли это в ваш пересчет на пальцах?

— Может, конечно, но для чего ты это спросила?

— Я, Пастух, — сказала Джума, — подумала, что, возможно, та единственная проекция, которую я потеряла в мертворожденной иллюзии из-за любви и которую не так уж особенно и хочу заиметь снова, как раз и любила сущностью, по-коровьи, и тогда опыт этот пригодится мне и на этой дороге, пускай даже на каком-нибудь третьем или шестом витке. Надо же набираться ума!

— Здесь, — ответил Пастух, выпустив очередную порцию дыма, — истории ваших бесплотных теней лишены всякого смысла, и опыт, полученный вами в несуществующем мире, тоже не нужен, поскольку для реальной скотины, пасущейся на поверхности и под сводом, происходящее с призраками является вымыслом и не несет с собой поучительности, тем более пользы для набирания сущностного ума. Но, с другой стороны, мы находимся в области последних иллюзий скотины и для того-то и коротаем в этой области тьму, чтобы головы ваши освободились от ненужной, проекционной бессмыслицы для заполнения чем-то существенным и полезным. И поэтому если кто-то из вас хочет поделиться этой бессмыслицей — пусть поделится и освободит от нее свою голову навсегда. Ты, Джума, можешь рассказать нам непоучительную историю своей исчезнувшей тени, и я обещаю тебе, что точно определю, любила ли твоя утерянная проекция сущностью, по-коровьи, или чувство это было вызвано чем-то другим. Историй этих, правда, от телок я выслушал столько, что от них мне хочется спать, и не помогает даже коза, — беда заключается в том, что я слышу во сне, хотя, если крепко усну, не могу отвечать. Но, в случае чего, растолкайте меня, и я отвечу Джуме.

— Итак, Пастух, — сказала Джума, — видит Аллах, у меня был любимый по имени Тамерлан. Не знаю, была ли это проекция молодого бычка или молодого коня, не знаю, но только уверена, что Тамерлан не был призраком козлика или барашка — это уж точно. Точно еще, что я лично вела себя как корова — все признаки налицо: завидев издали Тамерлана, я цепенела, дурела, мычала что-то невнятное, а когда приближалась к нему, то и вовсе теряла дар речи и способность даже пошевелиться. Сам Тамерлан был горяч, как горный скакун, но на Востоке и в Азии, где мы родились, в маленьком городке, необходима степенность, и поэтому Тамерлан сдерживал пыл и вел себя на улице так, как будто только еще ухаживает за мной и боится ко мне прикоснуться. Но мы уже не раз прикасались друг к другу, и оба горели, как говорят, страстным желанием, особенно когда целовались. Тамерлан был юношей из бедной семьи, у него было шесть братьев и восемь сестер, и не каждый день они имели свою лепешку. Их отец играл на перепелиных боях и все время проигрывал. Тамерлан был поэт и часто разговаривал со мной языком великих поэтов, цитируя их. Сам же он каждый день что-то писал, стремясь к совершенству. В комнатке у него висел на стене, как молитва, текинский ковер, привезенный его прадедом из далекой пустыни, стояли кровать, стул и стол со стопкой бумаги, и больше не было ничего. Во дворе, в большом казане, плавала большая изумрудная рыба, принадлежавшая Тамерлану, и он имел с ней общий язык, во всяком случае, я видела, как они разговаривают. Моя же семья была далеко не бедной, у меня было восемь сестер и три брата, и отец наш не играл на перепелиных боях, но заведовал цехом по производству одежды для проекционных теней, превращая эту одежду в реальное золото. У нас было десять проекционных коров, не считая другой — мелкой скотины, и каждый день я приносила своему любимому Тамерлану кувшин молока и большую лепешку, треть которой он отдавал своей изумрудной рыбе, и я боялась, что вскорости он угостит этой рыбой меня — как это сделала в одной книге проекция одного влюбленного скакуна, убив любимую птицу и сварив из нее суп ради своей любимой проекции — одной, как я считаю, козы, падкой на внешние обстоятельства. Чем дальше — тем больше мы с Тамерланом кипели, как два чайника на плите, которую забыли выключить. Кипяток так и шпарил из нас, обжигая нас же самих. Но это было внутри, со стороны же все выглядело благопристойно, согласно обычаям, законам и азиатской или восточной скромности. Прошла зима, теплая в наших краях, и зацвел персик в нашем саду. Теперь каждый день мой отец сидел на скамейке под цветущим розовым деревом и, глядя на близкие горы со снежными шапками, пел песни от хорошего настроения. Тамерлан, выбрав этот момент, пришел и признался отцу, что любит меня и хотел бы на мне жениться. И прочитал моему отцу поэму, написанную зимой, где воспевал наши чувства. Странно, но мне ее Тамерлан не читал. Я видела эту сцену со стороны. Отец снял тюбетейку, погладил свою бритую голову, похвалил поэму и выставил счет: калым в тридцать четыре барана — и Джумагуль будет твоей. — Джума тут неожиданно прибавила крепкую по звучанию фразу на неизвестном телкам языке — видимо, на том языке, на котором проекция ее разговаривала в потусторонней иллюзии. Фраза эта явно касалась отца и не содержала ничего хорошего. Затем она снова перешла на доступный пониманию язык: — Тридцать четыре барана за одну телку! Да и откуда Тамерлан мог их взять? Отец надел тюбетейку и снова запел. На Тамерлана упали несколько розовых лепестков. Слава Аллаху, проекция моя являлась смесью многих не только восточных, но и азиатских народов, и поэтому в крови у меня, случалось, вскипало ощущение вольности и свободы, и в данном случае я повела себя как киргизка, которой была моя бабушка, никогда не носившая паранджу: мы сбежим, подумала я, чтобы быть вместе, а там, возможно, Аллах все и уладит, встанет на нашу сторону! На следующий день друг Тамерлана свозил нас на своей машине за сто километров к мулле, и там мы тайно совершили обряд венчания — тайный. Никах, таким образом, не нарушив закон, но не полностью соблюдя его. Наступившей же ночью, прихватив кое-какие необходимые вещи, мы покинули наш городок и направились в сторону гор, держась за руки. Цвели сады, пели птицы, было еще не жарко. На второй день пути мы вышли к предгорьям и по тропинкам стали подниматься вверх, направляясь в одну долину в горах, не посещаемую проекционными призраками, поскольку она имела дурную славу: говорили, там живут духи... Возможно, как я теперь понимаю, это и было межплоскостное пространство, и там обитали Тени теней... Мы долго шли вверх, к снежному перевалу, где нам пришлось ночевать, поставив палатку, захваченную с собой Тамерланом, под навесом скалы. В ту ночь мы видели на снегу перевала синих волков, о которых слышали в детстве. Волки эти молча смотрели на нас из темноты и мглы, но не тронули нас, дрожащих от страха, и, когда рассвело, мы убедились, что они действительно синие. Преодолев перевал, мы спустились в маленькую долину. Поставили там палатку, то есть маленький домик, и прожили в этом убежище целый месяц. Пару раз на окружающих скалах мелькали какие-то непонятные огромные тени, но никакой тревоги по этому поводу мы не испытывали. Наоборот, мы наслаждались. Он приносил мне цветы, эдельвейсы и горные маки, под нами была земля, над нами небо, где постоянно парил хищный беркут, и еще мы заметили, что за нами из скал ущелья следит снежный барс. У Тамерлана был с собою бинокль, и мы наблюдали за этим барсом, а барс наблюдал за нами. Вскоре, когда нас не было дома — мы пошли за водой к ближайшему водопаду, — нас посетил кто-то: вещи были раскиданы, запас еды разворочен... Это был он, барс. И так он стал делать всякий раз, когда мы отлучались. Так что над нашим домом парила птица, а в самом доме появилась и кошка. Все вокруг было за нас. Ну а потом нас нашли: мы увидели призраков на конях, спускавшихся по тропинке в нашу долину. Возможно, что нас просто искали, как ищут пропавших, но мы испугались и побежали, спасаясь от призраков. Мы побежали к ближайшим скалам и стали карабкаться к небесам. Призраки, бросив коней у нашего дома, — за нами. Вскарабкавшись, мы оказались на ровной площадке, другой край которой обрывался в глубокую пропасть. Там-то нас и догнали. Мы, взявшись за руки, стояли спиной к обрыву. Главным тут был отец, который сказал: «С тобой, Саади, будет еще разговор, а ты — это мне! — иди в свое стойло, корова!» Ну, Пастух, я и пошла, не выпуская руки гордого Тамерлана.

Тут неожиданно выяснилось, что Пастух совсем не уснул, напротив, зашевелившись, он скрутил очередную козу, выпустил дым и сказал:

— Душещипательно, говоря неправильным языком, но скотина тебя не поймет, история не скотская.

— Значит, Пастух, Тамерлана я любила не по-коровьи, не сущностью? А я-то думала...

— Скажи-ка, Джума, — перебил телку Пастух, — а у вас было чувство, что вы парите над облаками?

— Да, Пастух, было такое чувство, правда, облаков за весь этот месяц не было.

— Скажи, Джума, а чувствовала ли ты под ногами обычную твердь?

— Нет, не чувствовала, я как будто летала, даже когда двигала тяжелые камни, чтобы укрепить палатку от ветра.

— Скажи, Джума, а что ты испытывала, когда кидала свое бесплотное тело в обрыв?

— Я чувствовала, Пастух, что не лечу в эту самую пропасть, но, наоборот, воспаряюсь куда-то вверх, к небу, и что нас с Тамерланом не разлучить, тем более не купить какими-то там тупыми баранами, которых перед самым прыжком я просто возненавидела.

— Я полагаю, Джума, — сделал вывод Пастух, — что история ваша относится к небу, где происходит невидимое, загадочное и недоступное нашему пониманию... Любовь подобного рода не находит своего дома в проекционной иллюзии, где иллюзорные обстоятельства всегда убивают ее, и... поэтому произошло раздвоение: одна составляющая твоя часть удалилась на небо, бесплотная же тень мелькнула в обрыв, но ситуация эта никак не относится к Божественной плоскости, поскольку сущности ваши, я думаю, не встретились здесь, в стаде, поскольку обычно, если корова и бык повстречаются в нашей плоскости для любви, то их проекции в потусторонней иллюзии приобретают такую великую силу, что могут уничтожить все помехи вокруг, но никак не уничтожатся сами. Так что — история небесная, и Тамерлана, в том твоем прошлом, к которому ты движешься по этой дороге, ты не увидишь.

— Я знаю коня по имени Тамерлан, — вмешалась Ида, — он так бесстрашен, что не уступает дорогу быкам, и некоторые из них даже побаиваются его. Это черный огромный конь с чуть рыжеватой гривой, стать у него — заглядение, даже на мой, чисто коровий взгляд.

— Вот видишь, Джума, возможно, тень твоего Тамерлана была тенью коня, — еще раз подытожил Пастух, — так что сущностная любовь между вами была вдвойне невозможна. Теперь, — продолжил Пастух, — раз уж я взялся за козы, — пусть расскажет свою историю Мария-Елизавета, поскольку на этот раз она решила пройти все столбы, миновать нулевой и стать полноценной коровой, а для этого просто необходимо освободиться от всякой проекционной бессмыслицы, которой в голове у Марии-Елизаветы больше, чем у вас всех, вместе взятых. Рассказывай, Мария-Елизавета, была ли в твоей проекционной истории любви, в твоем воображаемом доме, кошка и птица?


 

29. Любовь в красном трамвае

— Нет, Пастух, в основном я помню ворон... Промычать же историю, случившуюся с одной из моих проекций, было бы правильнее, но, как понятно, мы, телки, этого не умеем, так что придется мне говорить на неестественном для коров языке, на котором кое-какие подробности будут звучать слишком уж натурально — с точки зрения проекционного слышания, но надеюсь, уши моих согуртниц — будущих полноценных коров — настроены по-коровьи, и поэтому они не усмотрят в этих подробностях ничего предосудительного... не свойственного скотине. Так вот, я уже плохо помню начало, вроде, как я говорила, сначала я была королевой, потом сбежала и оказалась в небольшом ателье, где строчила на швейной машинке какие-то тряпки, а потом я оказалась в трамвае. Я ехала в красном трамвае, и за окном была проекционная осень, которую я очень люблю. Я села в трамвай и не купила билета, потому что у меня не было денег: последнюю мелочь из своего кармана я отдала нищенке-попрошайке на остановке. Я заняла место возле окна, приблизительно в центре вагона и любовалась невиданным листопадом, который мел за окном, как метель: порывистый ветер поднимал целые ворохи желтых осенних листьев, закручивал их и развеивал по всему видимому пространству, закрывая желтым даже хмурое осеннее небо. Это было какое-то осеннее бесовство! Трамвай еле полз, пробиваясь сквозь желтое море листьев, и в этом море я увидела одинокую проекционную тень, которая шла по дорожке вдоль трамвайных путей, со всех сторон посыпаемая листвой. Что-то екнуло в моем сущностном сердце — в сердце коровы, Пастух, коленки у меня задрожали, хотя повода не было никакого: я разглядела лишь плащ серого цвета, с поднятым воротником, и кепку, надвинутую на лоб так глубоко, Пастух, как ваша фуражка. Потом трамвай выехал из листопада, оставив позади аллею с большими деревьями, прибавил ходу, и по стеклу брызнули дождевые струи, стекло запотело, я протерла его, но никакой тени, конечно, уже и в помине не было за окном. И тут в трамвай вошли с двух сторон два контролера и начали проверять билеты, приближаясь ко мне. «Что же, — подумала я, — вот и повод выскочить из трамвая и вернуться назад, в листопад...» Я поднялась и пошла к двери, но контролер загородил мне путь, требуя показать билет. Тут дверь открылась, и я, как корова, наперла на этого контролера, оттолкнула его и выскочила из трамвая. «Вот задрипанная овца!» — услышала я вдогонку, но не преминула ответить, что он — просто вонючий козел! После чего двери закрылись и трамвай укатил.

— Как интересно, — отозвался Пастух, — проекции обмениваются колкостями, употребляя сущностные понятия и не зная того, что в настоящей реальности и задрипанная овца, и вонючий козел — уважаемые создания, поскольку существуют в единственном роде... ну, об этом мы поговорим несколько позже.

— Я, Пастух, скажу так: роль контролеров в проекционной иллюзии исполняют бессущностные проекции, то есть дважды мертворожденные тени, так что с точки зрения скотины я еще и возвысила этого идиота, а вот он меня действительно оскорбил: я не овца. Но это я понимаю сейчас, вы не представляете себе, Пастух, как сложно существовать в нереальности, чувствуя себя сущностью и одновременно бесплотным призраком, частично помнящим Божественный мир... Итак, Пастух, я поправила на себе пальто, которое скособочилось, когда я протискивалась в дверь мимо этого контролера, пригладила волосы и пошла в ту сторону, откуда приехала на трамвае. Дождь налетал каплями, с порывами ветра, и это приятно освежало мое зардевшееся после ругани с контролером лицо. Скоро я достигла аллеи с большими деревьями и вошла в дьявольский листопад, который продолжал мести почему-то именно здесь, вдоль аллеи, как будто именно здесь действовала какая-то завихряющая сила, вздымающая море листвы... Эх, пожевать бы сейчас этих листьев!.. И конечно, Пастух, мы встретились в этом море, я и он — в сером плаще и кепке... Как помню, мы долго стояли в каком-то оцепенении, потом, ни слова не говоря, взялись за руки и пошли... Откуда-то сбоку налетел неожиданно дождь, мы заскочили в подошедший трамвай, и он понес меня в осень моей безумной, скотской любви... Не знаю, Пастух, была ли эта любовь, испытанная мной, сущностной, но листья постепенно пожухли, потеряв желтизну и став цвета здешней поверхности, деревья полностью оголились, а нашу аллею, к которой мы чуть ли не каждый день возвращались, гуляя по ней, облюбовали сотни ворон, которые поднимались ввысь, как черное полотно, когда проезжал мимо красный трамвай. Потом выпал снег, этим все и закончилось.

— Я что-то не поняла, Мария-Елизавета, — сказала Ириска, — а в чем выражалась ваша любовь? В прогулках?

— Действительно, — вмешалась Лисичка, — а что было-то скотского? Кажется, чисто проекционная лирика...

— Да нет же, — ответила Мария-Елизавета, — все было как раз по-нашему, по-коровьи... Мы влюбились друг в друга, вцепились и не могли расцепиться, все между нами происходило в подъездах, в парке, прилегающем к той самой аллее, — возле деревьев и на скамейках, стоявших в укромных, скрытых от глаз уголках этого парка, в башне замка на детской площадке, днем за заднем ряду в пустом кинотеатре, в трамвае...

— Ну и корова ты, Мария-Елизавета! — с восторгом отозвалась Танька-красава. — Тебе позавидуешь!

— Ну, когда двое тянутся друг к другу в полном блаженстве, как вы, Джума, например, в горах, их трудно сдержать.

— Я думаю, — сказала Копейка, — в башне замка — это возвышенно для коровы!

— А мне понравилось: в уголках, на скамейках, скрытых от глаз, — сказала Горчица.

— Да, но как же в трамвае? — спросила Ромашка.

— Очень просто, — ответила Мария-Елизавета, — на заднем сиденье после полуночи. Мы давали водителю денег, и он оставлял нас в трамвае, когда приезжал в депо. Мы и спали в этом трамвае, а утром уезжали на нем.

Тут Мария-Елизавета подумала и продолжила:

— В подъездах, правда сказать, казалось несколько пошло и грубо, но, как я понимаю, это срабатывало проекционное состояние, берущее иногда верх над сущностью... Также оно срабатывало, когда мы долго гуляли и мне вдруг надо было кое-что сделать... Псс-псс... Я заходила почему-то в подъезды, хотя по-нашему, по-коровьи, легче и правильнее было бы удалиться в кусты...

— Действительно, — согласилась рыжая Сонька, — у наших проекций столько ненужных условностей!

— Ну а в приличных местах, где-нибудь дома, в гостинице, что-то происходило? — спросила Елена.

— У меня лично такой возможности не было, я ютилась в маленькой комнатке со своими двумя проекционными сестрами, он же меня никуда не звал. Хотя мы и ночевали порознь, за исключением депо, мне сейчас кажется, что мы не расставались ни на секунду целую осень.

— А как же твое ателье? — спросила одна из телок.

— Я бросила ателье.

— А как же его работа?

— Не знаю, но он не ходил ни на какую работу.

— А дальше-то что, как все закончилось? — спросила Джума.

— Выпал снег, я, как и каждое утро, приехала на трамвайную остановку возле аллеи, а он не приехал. Раз не приехал, второй не приехал и вообще больше не приезжал, адреса его я не знала, и телефона он мне не давал.

— Может быть, — предположила Сметанка, — он был женат и поэтому не давал?

— Может быть, так, — ответила Мария-Елизавета. — Снег потом стаял, я все надеялась, что однажды утром увижу его, но этого не случилось. В одно утро не оказалось ворон на деревьях — они улетели. Ну, я тогда купила в аптеке три пачки таблеток и бутылку воды в ларьке, села в красный трамвай, поехала и съела эти таблетки, запивая водой и ругая себя: скотина, скотина, скотина... И вот — я оказалась на девятом столбе, слава Создателю и Намерению!

— Ты, Мария-Елизавета, кажется, угодила в раздвоенную любовь, скотскую с одной стороны — с твоей, поскольку ты действительно вела себя как корова, сосредоточившись на реальном, и чисто проекционное, чувственное увлечение — с другой, — сделал вывод Пастух, тлеющий огонек козы которого во время рассказа вспыхивал то и дело и затухал, превращаясь в еле заметную красную точку. — Скажи-ка мне, а как называла себя эта мертворожденная тень в сером плаще и кепке?

— Странно, Пастух, — ответила Мария-Елизавета, — но я только сейчас вдруг подумала, что тень эта не называла себя никак! Имени ее я не знаю... да и она моего! Вот действительно странно! Мы обращались друг к другу на ты, и все!

— Вот видишь, Мария-Елизавета, — продолжил Пастух, — подобное допустить может только бессущностная проекция, не имеющая в Божественном стаде реального воплощения, поскольку сущность быка, жеребца и даже козла и барана, телки, не преминет назвать свое проекционное имя, чтобы хоть как-то обозначить себя, и потребует от своей половины того же, и только вторичные призраки, чувствуя условность всего происходящего с ними, могут исчезнуть ни с того ни с сего, не оставив после себя даже звука, относящегося к собственной личности, поскольку последней на самом-то деле у них просто нет.

— Но ведь Мария-Елизавета тоже не назвала себя, а она была проекцией с сущностью... — сказала Анна.

— Это и есть влияние несуществующего искаженного, — ответил Пастух, — которым и заражаются в проекционной иллюзии сущностные проекции, тем более если они уносятся на красном трамвае в осень скотской любви... Так что, Мария-Елизавета, история твоя одинока, призрак в сером плаще и кепке был вторичной иллюзией, не имеющей сущности в стаде, и поэтому с его стороны это было лишь земным наслаждением, которое мертворожденные тени именуют как плотское. Сущностной же любви здесь быть не могло в силу отсутствия одной из сторон.

Установилось молчание, телки обдумывали услышанное.

— Как я понимаю, Пастух, — нарушила тишину Елена, — на ваш взгляд, есть три вида любви: небесная, сущностная и чисто проекционная...

— Ну, приблизительно так, если не брать в учет совокупность тех действий, а также мысленных действий, которые порождает эта любовь как в проекционной иллюзии, так и здесь, в реальной действительности. Для этого достаточно помнить Яна и Хею, о которых я не просто так рассказал...

— Вот я и хочу рассказать, — призналась Елена, — об этих самых мысленных действиях, не столько ради того, чтобы освободиться от ненужных воспоминаний, которые, честно сказать, не так уж и тревожат меня, но лишь для понимания сути моей плачевной истории, оставившей меня без проекции — о чем, впрочем, я не особенно и жалею. Вы, Пастух, великий знаток коровьих сердец, и поэтому я надеюсь, что, услышав мою историю, вы сейчас же определите, что это было: нереальность в нереальности, реальность в нереальности или реальность в реальности, — я, пройдя теперь двадцать девять столбов и узнав многое о себе и окружающем истинном мире, тем не менее совершенно запуталась в отношении истории любви моей бывшей проекции, — была ли эта любовь вообще или ее не было, хотя, как я теперь понимаю, выдуманное тоже есть и существует реально.


 

30. Сомнения Елены

— Может быть, это был сон, Елена? — предположил Пастух. — Тогда не рассказывай, здесь этими коровьими снами переполнено все, и каждая из коров хочет поделиться приснившимся, причем довольно однообразным.

— Нет, Пастух, сон не может так долго длиться и, превращаясь в реальность, оставаться все тем же сном...

— Но тогда, возможно, проекция твоя выдумала вторичную ирреальность — это тоже не интересно: копаться во вторичном несуществующем...

— Вы забыли, Пастух, что проекция моя не была бессущностной, способной создавать наслоение иллюзий, и поэтому я утверждаю, что история моя в нереальности выглядела как реальность... В отличие от Джумы, я не читала в проекционном мире так много книг, да и должна ли корова посвящать свою молодость этому, как выяснилось, бесполезному, по сути своей, занятию? Теперь получается, что не должна, поскольку, несмотря на обилие прочитанного в своей голове, Джума не нашла никакого выхода из своей довольно простой ситуации, кроме того как сознанием своим раздвинуть тесноту окружающего пространства и удалиться из потустороннего мира в сущностную реальность. Но все же я прочитала несколько любовных романов, ища в них что-то похожее на то, что преследовало меня в нереальности. Но, к сожалению, ничего похожего в этих романах я не нашла.

— Что же тебя преследовало, Елена? — спросил Пастух и задымил очередную козу. — Не призрак ли в сером плаще и кепке, с которым ты, в отличие от Марии-Елизаветы, не захотела знакомиться, а он все преследовал и преследовал?..

— Меня, в отличие от Марии-Елизаветы, преследовало совсем другое: нереальность, которая постепенно превратилась в реальность...

— Превращений подобного рода, Елена, не существует, и все они относятся к проекционной фантазии. Возможно, ты хочешь сказать, что с точки зрения проекционного, нереального мышления тебя преследовало нечто истинное и реальное, которое сначала казалось тебе нереальностью?

— Точнее, Пастух, я выражусь так: в нереальности меня преследовала ирреальность, которая довела меня до реальности...

— Знаешь, Елена, — ответил Пастух, — я думаю, даже Ида не сможет промычать то, что ты хочешь выразить. Ида, — обратился он к Иде, — можешь ли ты промычать то, что сказала Елена?

Но Ида, не промычав ничего, ответила следующее:

— Проекция этой телки, кажется, просто сошла с ума, пусть телка выговорится как следует, а то вся эта несуразица так и останется в ее голове и будет мешать, то и дело всплывая, и в будущем — как корову — за такие невнятности, которые даже не промычишь, ее могут и наказать...

— Действительно, — согласился Пастух, — что-то тут отдает проекционной относительностью понятий, которая ведет к словоблудию и порождает несуществующее искаженное...

— Тогда, Пастух, я расскажу как могу, не рассуждая о сути случившегося. Хотя, чувствуя под собой вечную твердь поверхности и ощущая над головой незыблемый свод, а также помня свой сущностный вид в том самом зеркале, в которое мы смотрелись, мне совершенно не хочется использовать проекционные описания...

— Что делать, Елена, иначе мы тебя не поймем... Мышлением своим ты опять опережаешь столбы, но объяснить все с сущностной точки зрения пока еще не умеешь...

— И правда, Елена, можешь ты не тянуть, не усложнять и без того непонятное, — попросила Рябинка, — а то и так ум заходит за разум: перестаешь понимать что-либо про себя, воображение уносит в межплоскостное пространство, чувствуешь себя куклой...

— Рассказывай, Елена, проекционно, и наша звездная Мать — свидетель тебе! — сказала Джума и прибавила: — Аллах велик и все видит!

— Итак, — начала свой рассказ Елена, — однажды, будучи еще совсем юной проекцией, в вечерней тишине, редкой в городе, в тишине тихого воскресного дня, я услышала за окном далекий лай одинокой собаки, протяжный, беззлобный, постепенно затихающий лай. Он повторялся, затихая, снова и снова. Мне почудилось, что собака эта лает из какого-то туманного прошлого, не моего личного, но вообще прошлого, где нет никаких событий или проекций, но только заброшенные постройки, маленькие, от каких-то лачуг, до огромных, тянущихся к небу зданий, скрытых в тумане. Как завороженная этим лаем и чувством беспредельной тоски, вызванным им, я вышла из дома, добралась до вокзала, села в отходящую электричку и спустя час, в проекционном, разумеется, исчислении, оказалась на пустынной платформе, окруженной полями и лесом. Здесь начиналась дорога, петляющая по полю, и я пошла по этой дороге, изгибы которой мне показались знакомыми — откуда? Вдруг я увидела мостик через речушку, цветущую лилиями и кувшинками, и чувство, что я здесь когда-то была, еще более усилилось. А вот и поваленное старое дерево на краю леса, вокруг трухлявого ствола которого вился рой белых бабочек, так знакомых, — откуда? Возможно, это было в далеком детстве, возможно, я сбежала с дачи, которую где-нибудь поблизости снимали родители, или из деревенского дома, который тоже, может быть, снимали на лето, или просто родители привезли меня погулять в эти места — к излучине речки, и я, маленькая, исследуя местность, наткнулась на этих бабочек... А может, ничего подобного и не было. Так или иначе, но по факту непонятной памяти я как завороженная углубилась в знакомый лес и скоро обнаружила два ряда огромных замшелых деревьев — древних лип, которые раньше, видимо, представляли собой аллею, — тут я вспомнила, как в детстве рисовала акварельными красками эту аллею, как будто бы восстанавливая ее из памяти... Кроны лип совершенно скрывали небо, я двигалась в каком-то огромном, сумрачном, гулком пространстве, пока наконец впереди не возник свет, высвечивающий в конце аллеи дом с колоннами — старинной архитектуры, два флигеля по бокам и еще какие-то постройки... Все это было желто-белым, прозрачным... Я протерла глаза — я здесь бывала!.. Я протирала глаза, но видение не уходило, правда, то тускнело до едва различимого, то снова приобретало контрастность, и поэтому не было смысла приблизиться и проверить, потрогать, реальность я вижу или передо мной открылась иллюзия. Все колебалось, как видимый воздух. Я простояла час или два в полном оцепенении, поскольку воображаемое, очевидно, мной было настолько реально, что я постепенно стала видеть даже кое-какие детали: окна, широкую лестницу, ведущую в дом, лепнину на портике... Уже в темноте я вернулась к платформе и уехала в город.

С той поры я стала посещать это место, никому не рассказывая о нем. Лай собаки больше не возникал, может быть, только раз — не помню, и я ездила в лес, к старинному дому, просто по настроению — когда охватывала тоска или заряжал надолго занудливый дождь. Ездила очень часто особенно осенью, поскольку именно осенью, в дождь, вечером, стоя под кронами лип, я видела в доме горящие свечи, силуэты проекций, которые передвигались внутри, ходили между домом и флигелями, спускались и поднимались по лестнице, — не знаю, Пастух, что это было: проекции или Тени теней? В другой раз, правда, бывало, дом просто спал — не было никакого света или движения. И никогда не было никаких звуков, полная тишина. Но как-то однажды я приехала к дому поздним вечером и застала в нем бал... Еще двигаясь по аллее, я услышала музыку, сначала вроде бы клавесин, а потом звуки еще нескольких инструментов... Лет к тому времени мне было уже под тридцать... Я была замужем, мужа звали Борис, это была сильная, умная и обаятельная проекция, которая, я почему-то сейчас уверена, наверняка имела родовитую сущность в нашем великом стаде... Все проекционное время Борис посвящал работе и был довольно богат, при этом — не скуп: я тратила сколько хотела и никогда не отчитывалась. Детей у нас не было. Счастлива ли я была? Да, счастлива, насколько может быть счастлива полностью и даже сверх того обеспеченная проекция, но не имеющая детей. Что же касается тех удовольствий, которые, как правильно заметил Пастух, мертворожденные тени обозначают как плотские, то их было много и сразу после замужества, но постепенно, за годы жизни, они превратились в то, что называется исполнением долга. Это понятие, я думаю, чисто проекционное, и никакая корова не сможет его промычать... Итак, я сказала про бал, но это преувеличенно: на самом-то деле я увидела в окнах, светившихся светом сотни свечей, несколько танцующих пар, одетых во фраки и длинные платья, и услышала музыку, кажется вальс. Очарованная увиденным и услышанным, я приблизилась к дому, совершенно не думая, реальность передо мной или иллюзия, — все было настолько прекрасно, что не нуждалось ни в каком правильном понимании, которое, как я теперь понимаю, у проекций и вовсе отсутствует. Мне так хотелось шагнуть вперед, взойти по лестнице в дом и оказаться среди танцующих пар! Но я не позволила себе этого сделать не оттого, что побоялась разрушения иллюзии, а лишь оттого, что была не соответствующе одета: на мне были куртка, брюки и сапоги... Потом музыка стихла, танцующие пары исчезли — как будто бы растворились, свет сотни свечей в окнах стал угасать, но тут возник лунный свет от луны, незаметно вставшей над домом, из огромных дверей которого появилась чья-то фигура, напоминающая проекцию, сошла по лестнице и остановилась прямо передо мной. Странно, но сердце у меня не забилось, и я была абсолютно спокойна, как будто когда-то уже сталкивалась с подобным явлением. Кто-то взял меня под руку, и мы пошли по аллее, удаляясь от дома. Дойдя до конца ее, повернули назад. И так несколько раз. Необъяснимо, но аллея в течение этой прогулки была чиста от кустов и травы, которыми она давно заросла. Вы спросите, говорили ли мы? Да, моя коровья глупая сущность спросила полную глупость. «Вы, наверно, Евгений?» — спросила она, причем я отчетливо помню, что фразу эту я как будто бы промычала, поскольку язык у меня вроде бы онемел. «Да, — услышала я в ответ, — но я — Лунный Евгений...» О чем мы еще говорили, я не помню, но о чем-то очень близком для нас, даже родном.


 

31. Лунный Евгений

— Пастух! — Ида неожиданно перебила рассказ Елены. — Это же бык с именем Лунный! Он сейчас движется по своему пятому кругу! Я встречала его на прошлом своем кругу... Но у него нет проекций в иллюзии! Он прибегает иногда сюда, где сейчас находимся мы, чтобы посмотреть миражи!

— Ты, Ида, права, я прекрасно осведомлен об этом быке по имени Лунный. Сущность его хотя и не имеет проекции, но действительно иногда появляется в нереальности в виде вторичной иллюзии — такое возможно, но быкам и коровам проделывать подобные вещи строго запрещено, поскольку может вызвать у нормальной скотины помрачение ума... У Лунного, если только он появляется в нереальности в моменты стояния проекционной луны, не наступает помрачение ума, и поэтому с позволения Хозяина он иногда, в виде вторичной иллюзии, посещает мертворожденную ирреальность... Ваша звездная Мать связана, кажется, в других, недосягаемых сферах с чем-то лунно-проекционным, и поэтому первичное разрешение для этого Лунного исходит, кажется, от нее, а затем уже сам Хозяин предоставляет быку такую возможность. Лунный — романтик и всякий раз выбирает себе имена подобного направления, как, например, с тобой он выбрал «Евгений», не позабыв, впрочем, назваться и сущностью. Лунный — романтик, но здесь, в стаде, его романтизм ущемляется повсеместной скотской реальностью, и поэтому, как я думаю, он пускается искать себе увлечения в несуществующем мире. Думаю, и Хозяин так думает... Так что история твоя, Елена, чрезвычайно серьезна и относится к сущностным ощущениям и реальным событиям, и поэтому рассказывай дальше — признаюсь, я был не прав, подозревая тебя в желании поведать нам какую-то легкомысленную интригу из несуществующей жизни мертворожденной проекции.

— Дальше, Пастух, я просто влюбилась... Десять, а может, и сто десять раз я приезжала на это место встречаться с Евгением, и встречи наши сначала ограничивались гуляньем под руку под кронами лип, пока однажды мы не обнялись... Обнявшись, мы, конечно, поцеловались... Поцеловавшись и ощутив реальные губы, я поняла всю иллюзорность проекционных обстоятельств, в которых я находилась как мертворожденная тень, исполняя выдуманные долги... Нет, не только перед своим мужем, Пастух, но и вообще проекция всегда кому-то что-то должна... И вот, Пастух, между нами — мной и Евгением — случились близкие отношения. Как все это происходило и где — тем языком, на котором я сейчас говорю, я не могу описать. Но у меня есть чувство, что я это когда-нибудь промычу. Хотя, Пастух, рассказываем мы для того, чтобы избавиться от ненужных воспоминаний...

— Воспоминания твои, Елена, я сразу скажу, относятся к сущностным, от которых нет необходимости избавляться, и поэтому рассказывай дальше, рассчитывая на то, что все это ты когда-нибудь действительно промычишь своим подругам-коровам — как чрезвычайно редкий пример сущностного обожания друг друга в проекционной иллюзии. Рассказывай.

— Довольно скоро, Пастух, я ощутила, что у меня будет ребенок... Именно от Евгения... У меня стал расти живот. Я накупила кукол и с ними только и разговаривала. Борис заметил этот небольшой, правда, живот, обратил внимание на кукол и заподозрил меня в измене, поскольку мы с ним не выполняли так называемый долг уже давно, с тех пор, как я влюбилась в Евгения. Проекция властная, умеющая решать все проблемы на месте и быстро, Борис заставил меня поехать к врачу... Сопротивляться я не могла и согласилась на это: будь что будет. Отвратительный врач, с бородкой как у козла, то есть и сам, наверное, проекция козла, осмотрел меня, вывел из кабинета за руку к ожидающему Борису и сказал так: «Это у нее ложное, такое бывает, психика у вашей жены не в порядке». Я тут же укусила этого отвратительного врача — кажется, за плечо, впившись зубами в его белый халат, чикнула себе по руке гвоздем, который заметила на подоконнике, рядом с горшком столетника, и плюнула в мужа... Все это закончилось в другой больнице, понятно какой. Упрятывая меня туда, муж сказал: «Я как вол работаю, обеспечиваю все твои прихоти, а ты, телка неблагодарная, так позорно себя ведешь! Посиди-ка в стойле, корова, а когда вылечишься — поговорим!» Проекции в больничной палате сразу спросили: как и за что я сюда попала? «Я игроманка», — ответила я, и больше мне вопросов не задавали. Борис снизошел и забрал меня из этой больницы через неделю. Я вышла на улицу с одним ощущением: что меня лишили ребенка. Настроение было подавленное. Правда, дома Борис стал виться вокруг, видимо жалея меня и пытаясь понять, что все-таки произошло с моей сущностью. Как бы то ни было, но пришлось все рассказать — ведь муж тоже страдал от непонимания моего состояния. Узнав про мои похождения, он улыбнулся, как-то воспрял, поняв, что никакой измены и не было, и предложил вместе съездить на это самое место, чтобы убедиться в нереальности случившегося со мной. «Каждый из нас, — рассудил он, — в воображении своем ищет свой идеал, но это иллюзия, которая, как я теперь вижу, может довести до реальности — ведь ощущение ребенка в себе это уже не фантазия, я видел твой наметившийся живот, который увеличивался день ото дня, и это было уже конкретной реальностью. Странные мы существа...» — сделал он вывод, и мы поехали в лес. Я показала ему мостик через речушку, потом трухлявое дерево с роем порхающих бабочек, вившихся над стволом, мы вошли в лес, и тут оказалось, что по моей любимой аллее продирается стадо коров, подгоняемое невидимым пастухом, крики которого гулко разносятся по всему лесу. Так что к месту, где я видела дом, мы добрались в обществе бедных проекционных коров, которые по пути, на аллее, оставляли огромной величины шлепки, а само место дома представляло собой небольшую поляну с сочной травой, которую поедали эти коровы, одновременно облагораживая навозом исчезнувшую реальность. «Обгадили всю любовь», — подумала я, Пастух, рассуждая, как я теперь понимаю, чисто проекционно. Что делать? Борис огляделся, ничего не увидел, разумеется, кроме коров и леса. «Не понимаю, — сказал он, — но, возможно, тут раньше что-то и было, и какая-нибудь прапрабабушка передала тебе генетически память об этом месте... Ты очень впечатлительная, Елена, а надо — жить. Ходи в церковь, что ли...» «Церковь — слишком централизованно, — ответила я. — А вот здесь для меня что-то святое...» «Хорошо, — ответил Борис, — я что-то придумаю, но пока не езди сюда...» И я начала жить обычно, как и всегда. Евгения то вспоминала, то забывала о нем, к дому не ездила — в полной уверенности, что если я побываю там, то все начнется сначала, — сущностные иллюзии, Пастух, как я теперь понимаю, не исчезают бесследно, в отличие от проекционных фантазий, и моя мертворожденная тень интуитивно чувствовала этот закон. И вот однажды, как и все в этой истории, мой муж Борис, как-то между прочим и вскользь — мы разговаривали в этот момент совсем о другом — бросил фразу: «Кстати, а ты с тех пор не бывала там, в лесу, у своего дома любви?..» «Нет, — ответила я, — мне незачем там бывать...» «Ну, — сказал он, — могла бы и съездить, освежить память...» — «Ты это серьезно?» — «Да, я даже настаиваю, хочу, чтобы ты убедилась в реальности нереального... Поезжай одна!» Странный ответ и странная просьба, подумала я, Пастух, и поехала. Я не буду описывать свои чувства, Пастух, которые меня охватили, когда я не обнаружила леса, аллеи и, главное, роя бабочек над трухлявым стволом, — исчезновение бабочек меня затронуло почему-то больше всего. На взгорке, которого раньше и не было, в дальнем конце бывшей аллеи, вместо которой теперь стояли в два ряда какие-то изумрудные елки, высился над округой, нет, громоздился красный кирпич, всей массой своей претендующий на форму средневекового замка. Я как-то сразу устала от одного вида этого кирпича и, почувствовав себя древней коровой, поплелась к воротам этого «замка», спотыкаясь о бесчисленные булыжники, которыми была выложена теперь бывшая когда-то аллея. Кованые ворота были открыты, центральная массивная дверь в кирпичную гору — тоже, и я вошла в эту гору, стала бродить по пустынным комнатам, коридорам, лестницам, закоулкам. Все это было для меня в такой степени иллюзорно, что я даже не искала в этом нереальном пространстве Евгения, которого конечно же здесь и быть не могло. Я понимала то, что сделал мой муж, но я не понимала себя. Мне смертельно захотелось уснуть, не думая ни о чем. «Какая гадость!» — подумала я, несправедливо и даже кощунственно оценивая поступок Бориса. Узкие готические окна в стенах сначала поблекли, потом потемнели. Света я не включала. Впотьмах я разыскала комнату с огромной квадратной ванной, пустила воду. Попробовала — горячая. Подробности — не важны. Последнее, что я услышала в проекционной нереальности, был рев быка, и после этого... я очутилась в стойле, почувствовала бок Джумы.

— Ну, здесь, Елена, — сразу отозвался Пастух, — вывод только один, и, думаю, согуртницам твоим это будет легко понять: в любви столкнулись две сущности из нашего стада: ты, идущая впереди, и бык Лунный, которого мы вспоминали, но, главное, произошло это между вами в мертворожденной иллюзии, где этот романтик, Лунный, согласившийся назваться Евгением, находился лишь в виде вторичного призрака, не способного на что-то серьезное даже по проекционным понятиям. Таким образом, Лунный создал нереальность реального, запутав тебя, и ему придется ответить за это перед великим Хозяином, который запрещает производить подобные опыты с сущностными проекциями, поскольку циничные эти любовные опыты затрагивают и саму сущность, наносят ей психологический вред, как в случае с тобой, коровой. Особенно он ответит за неродившегося теленка, тут будет строже, тут, может быть, наказание последует и не самое высшее, но, во всяком случае, процесс изготовления проекционной колбасы ему увидеть дадут... — Последнюю фразу Пастух произнес довольно сердито.

— Как страшно вы говорите, Пастух... — со страхом произнесла Сметанка. — Бедный Лунный Евгений, он пострадал за любовь...

— Это, телка, лишь показательно, — успокоила Ида, — хотя и вселяет страх. А вы, Пастух, не пугайте такими вещами — они пока не коровы.

— Как ты, корова, можешь мне что-то советовать? — обратился к Иде Пастух.

— Я, Пастух, хоть и корова, но высших кругов и скоро стану турихой, поднимусь на вершину и, возможно, засияю звездой, а звезды — над Пастухами, можете посмотреть наверх.

Пастух что-то хмыкнул, но ничего не сказал.

— А ты, Елена, — добавила Ида, — если встретится тебе Лунный на твоих коровьих кругах, поддай ему под заднее место рогами — здесь, в стаде, он робок, ведет себя как телок, хотя быки и уважают его за его любовные похождения. Вообще, телки, бычьи сущности довольно пошлы в этом смысле, правильно вас учил Пастух: не доверяйте быкам...

— А как же Борис? — спросила Рябинка. — Ведь он пострадал не меньше.

— Есть такой бык Борис, — ответил Пастух, — у него масса проекций, одной из которых, видимо, и был муж Елены. Но этот ничем не примечательный бык довольно равнодушен к любви. Чувственность его ограничена заботой о благополучии коровы. Один Пастух рассказывал мне, что бык этот, по-стадному Борька, схлестнувшись с коровой, не покидает ее, как это делают обычно другие быки, но отводит ее на луг с самой вкусной травой и не подпускает к этому лугу другую скотину чуть ли не до рождения теленка. Насколько я понимаю, чужая любовь интересует его проекции даже больше, чем личная. Так что, Рябинка, проекционная тень этого Борьки, конечно, переживала трагедию, сущность же оставалась в покое и даже, возможно, приобрела еще больше последнего.


 

32. Другие

Стало светлеть. Звезды исчезли, и Мать всех коров растворилась в голубеющем своде. Телки начали подниматься, мычать, пустили длинные струи, оглядели пространство. Силуэта быка у далекого дерева уже не было видно — наверное, бык успокоился, его отвязали и он ушел на круги. Кувшинка и Антонина-гадалка взялись бодаться, Марта лягнула Дуреху, Дуреха — ее, Мария-Елизавета, звеня колокольчиком, поскакала к воде, за ней потянулось все стадо.

Напившись воды, телки хотели было заняться травой, но, к своему удивлению, не обнаружили луга с цветами, на котором было так вольготно пастись. Вместо луга вплоть до дороги бугрилась пустая поверхность.

— А где же трава? — удивились многие телки и поспешили за Идой и Пастухом, которые, не удивляясь, кажется, исчезновению луга, вышли к дороге и остановились возле столба.

— Трава, о которой вы вспоминаете, — объяснил телкам Пастух, когда те собрались вокруг, — осталась далеко позади. Посмотрите на столб!

— Столб тридцать два, — прочитала Елена и сделала вывод: — Это значит, что мы миновали область последних иллюзий скотины и вышли на ту часть дороги, где нас ожидает глубокое понимание реальности...

— Ты, Елена, — не выдержала Копейка, — все думаешь о малодоступном нашему пониманию сущном и совсем не думаешь о насущном: сейчас бы хоть сена клочок пожевать или хотя бы соломы — живот подвело!

— Скоро и пожуете, — успокоил Копейку Пастух. — Там, впереди, вас ждет небольшой зеленый лужок, на котором достаточно полноценной травы, чтобы удовлетворить первый голод наступившего света и продолжить дальнейший путь. Также обещаю вам скоро не только клочок, но два или три стожка прекрасного душистого сена, которое, кстати, я и сам не прочь покурить, хотя оно довольно забористо — крепостью напоминает махорку у пастуха Николая, но зато издает аромат тонкого смысла, ощущая который как будто умнеешь... Подобный эффект, рассказывал мне пастух Николай, случается с ним, когда он чувствует запах проекционного кофе, хотя и не употребляет последнего, довольствуясь в своей пастушеской жизни лишь чистой водой и веселящими проекционную душу опилочными напитками.

Пастух похлопал Джуму и Елену по впавшим, ребристым бокам, крутанул Марте хвост, после чего последняя не преминула лягнуться, почесал между маленьких рожек Буянку и Стрекозу, провел своей нежной, эфирной рукой по спинам насупившихся остальных, которые тоже ждали внимания и ласки, пересчитал поголовье, выстроившееся в два ряда, и, поправив на себе сумку и кнут, крикнул:

— Геть, коровы! Пошли вперед!

Гурт более чем быстро двинулся по дороге, стремясь к обещанному лужку, и вскоре телки увидели на поверхности пятно зеленой травы, на которую тут же набросились, как будто уморенные голодом, и только Ида степенно обошла это пятно и удалилась куда-то в сторону. Пастух, которого спешащие телки оставили далеко позади, подойдя, обнаружил, что наплыва травы как и не было, а телки вопросительно смотрят, недовольно мычат, и длинные слюни тянутся от их губ.

— Понятно, что вы не наелись... Но лужок этот предназначен только для перекуса, настоящий обед ждет вас неподалеку, и, как я говорил, обещаю вам душистое, первосортное сено, от которого даже я, употребляя его для коз, бываю в восторге! — И Пастух повел стадо в ту сторону, куда отправилась Ида.

Преодолев небольшое поле, состоявшее из множества круглых камней, на которых у телок то и дело подворачивались копыта, и поэтому они двигались осторожно, боясь оступиться, гурт подошел к трем довольно высоким стогам пахучего сена, к которому уже пристроилась Ида, выдергивая пучки из стогов и поглощая их с большим аппетитом. Тут же телки заметили, что от каждого из этих стогов уходит вдаль как бы дорожка из сена, как будто бы кто-то таскает это сено куда-то, роняя его по пути. Но телкам было не до раздумий — они тотчас же приступили к «обеду» — как выразился еще на дороге Пастух. Сам же Пастух теперь тоже занялся делом: он перетер сено ладонями, соорудил из этой соломки большую козу и, устроившись под одним из стогов, задымил ароматом «тонкого смысла», от которого несколько телок тут же чихнули, а Ириска сказала:

— Я, Пастух, не помнящая себя телка, но дым этот помню — он явно проекционный и пахнет какими-то головешками из костра...

Между тем не всем телкам сено пришлось по вкусу, некоторые из них никак не могли оторваться, жадно заглатывая и заглатывая пучки, другие же съели немного и как-то разочарованно отошли от стогов, жуя свою жвачку, отрыгивая и снова жуя, и делая это как будто бы от безвыходности. В числе последних были Овсянка, Солдатка и Стрекоза, а также Роза, Елена и Марта, которая задала Пастуху разумный вопрос:

— Скажите, Пастух, а если двигаться по нашей обычной дороге дальше, то далеко ли до ближайшей травы?

— Нет, Марта, не так уж и далеко, — ответил Пастух, — всего два поворота — и открылся бы новый, огромный луг, на котором трава растет бесконечно, и сколько бы там ни паслось всякой скотины, она никогда не кончается.

— Но для чего же тогда, — продолжила Марта, — мы приплелись сюда по этим камням, а не отправились дальше, к бесконечному лугу?

— Действительно, — удивилась Овсянка, — мы что, сена не видели?

— Я лично вообще предпочитаю траву, — объявила Солдатка.

— Зато другим, я вижу, — сказала Елена, — сено настолько по вкусу, что они его даже воруют или просто уносят... Я, Пастух, имею в виду вот эти дорожки из сена — что за скотина не может пообедать на месте, а хватает, как видно, охапки и куда-то несет, теряя большую часть на ходу?

— Конечно, — признался Пастух, — вы оказались здесь не ради какого-то сена, но с целью увидеть этих самых других — как правильно выразилась Елена... Но заманить вас сюда голодных было бы невозможно, не обещая первосортного сена. Впрочем, я, покурив его, действительно поумнел, и это кстати: нужно быть в приподнятом настроении ума, чтобы показывать вам этих других, поскольку обыденный ум Пастуха воспринимает картину, которую вы увидите, слишком обыкновенно, тогда как для объяснения ее требуется определенная доля возвышенности эфира... Следуйте по тропинкам из сена, — добавил Пастух и первым пошел вперед.

Телки, равнодушные к сену, незамедлительно двинулись вслед, другие несколько задержались возле стогов, продолжая «обедать», но любопытство все равно заставило их прервать неуемное насыщение и отправиться по тропинкам из сена. Весь гурт, таким образом, растянулся в цепочку, и телки по дороге гадали, куда их ведет Пастух.

— Возможно, мы идем в зоопарк и там какие-то хищные звери в клетках, — предполагала Кувшинка.

— Хищники не едят сена... — говорила Лисичка.

— Может быть, — не унималась Кувшинка, — в клетках содержатся наши проекционные тени... для показательности....

— Тени наши тоже равнодушны к траве, если только не курят ее, как Пастух.

— Что значит «другие» — действительно непонятно, — говорила Сметанка.

Сенные тропинки, как оказалось, стекались к изгибу довольно широкой дороги, похожей на Всеобщий Великий Тракт, который не так давно наблюдали коровы, стоя у камня, но отличавшейся немногочисленностью и разнообразностью скотины, двигавшейся по ней, и необычным видом этой скотины, которая не шла, но как-то плелась, в какой-то странной манере, сочетающей в себе явную неуверенность, но с тем же уверенность и к тому же порывистость, выражавшуюся то в замедлении, то в ускорении движения... Перед глазами телок, собравшихся вокруг Пастуха, двигались одинокие задумчивые быки самых разных мастей, печальные, как будто обиженные чем-то, понурые кони, опустившие головы, грустные козы, козлики и даже барашки и овцы — все как-то по одному, не составляя компании, ну а коров в пределе телячьего видения не было вообще ни одной... Конечно, все это требовало разумного объяснения, поскольку по виду этой скотины, идущей как на какую-то казнь, телки могли предположить только самое худшее: что все эти особи провинились и следуют в одно из тех мест наказания, о которых уже не раз упоминал в своих разговорах Пастух.

После значительной паузы, в течение которой все телки настроились на разумное понимание происходящего перед ними, а сам Пастух — на внятное объяснение, требующее возвышенности эфира, коровы услышали следующее:

— Дорога эта называется просто — Большая дорога, и, как и Всеобщий Великий Тракт, вы наблюдаете ее из своего момента движения. Все сущности, идущие перед вами, не составляют гурта или стада и не нуждаются в Пастухе, поскольку, обладая большой интуицией, они никогда не теряют главного направления и не совершают ошибок, которые, впрочем, им позволяется совершать... Все это пестрое сочетание разных голов является сборищем больших и малых Художников, которых в стаде принято называть Художниками с Большой дороги.

— А почему, Пастух, — тут же спросила Джума, — Художники эти движутся хаотически? Вот, например, тот коричневый конь, две те вон козы и этот милый барашек плетутся вперед, потом поворачивают назад и тут же снова вперед, но как-то наискосок, как будто они хотят удостовериться в правильности пути... Я бы сказала, что они мечутся в неуверенности направления своего основного поступательного движения.

— Верно, Джума, они именно мечутся, движения их на дороге есть нападение на смерть, то есть на понятие проекционного мира, в котором эта скотина дефективно увязает копытами, сущностями же находясь здесь, на плоскости и под сводом. Но особи эти, не доверяя своим Божественным чувствам, не перестают размышлять о несуществующей смерти и как бы оттягивают ее, нападая на нее именно изменением движения. Ну а уж проекции их в мертворожденной иллюзии и вовсе путаются в этом вопросе, сначала доказывая, что смерти не существует, потом объявляя, что она есть, и лишь под конец ощущения своего бесплотного тела в иллюзии, полагаясь на реальное восприятие, берущее все же верх, склоняются к правильному ответу — что нет такого вопроса... Мышление этой скотины, которую вы видите перед собой, не дает ей покоя, потому что все эти лошади, быки, овцы и прочие глубже кого бы то ни было способны заглядывать в бездны существования всех трех плоскостей, созданных великим Создателем и непостижимым Намерением, и даже в те сферы, откуда эти плоскости созданы. Но, не обольщаясь своими способностями, сущности на дороге в равной степени продолжают в себе держать сознание как пугливых проекций, так и полноценной скотины, не обольщаясь — потому что не доверяют даже себе и вечно раздваиваются.

— А почему, Пастух, здесь не видно коров? — спросила Тонька-гадалка.

— Здесь просто мало коров, — ответил Пастух, — поэтому их и не видно. Коровий ум лишь в исключительных случаях обладает парадоксальным взглядом на порядок вещей, а без последнего нечего и соваться в эту компанию. Козы и овцы с подобными, закрученными мозгами довольствуются на этом пути положением малых Художниц и по своей численности значительно превосходят коров, именно на этой дороге составляющих какие-то единицы. В компанию свою эти оригинальные сущности не принимают никого постороннего и, тонко улавливая отсутствие свободного — не скотского мышления, тотчас же прогоняют с дороги чужих, не «своих», а могут и забодать, лягнуть. Каждая особь здесь имеет только одну проекцию, отбрасываемую в нереальный мир только в один из моментов движения. Проекции эти сочиняют нелепые — с точки зрения реальности — истории о так называемой жизни в проекционной иллюзии, причем выражают эти истории разными способами: мертворожденным, к примеру, словом, музыкой, застывшей фигурой из камня или рисунками на поверхностях нереального мира. Они обольщают подобных себе описанием природы, проекционной любви, несущественных чувств — словом, всего того, что не имеет никакого отношения к существованию в Божественной плоскости, хотя, впрочем, уводят тем самым проекционное мышление от понимания реального положения вещей, которое, возникнув в создании проекции, может явиться причиной самоубийства, — как это было с первыми призраками, плутающими в тумане своего реального разума, еще не испорченного способностью к воображению. Но здесь конечно же все эти красивые проекционные изыски не стоят и сухой травинки. Но сущности на Большой дороге продолжают думать и думать, и сочинять, топчась на этой дороге, и, как вы видите по сенным тропинкам, не находят себе момента даже спокойно поесть, хотя проекции некоторых из них и страдают обжорством. Но сущности даже и не пасутся, считая это третьестепенным занятием, а только ходят и думают, и могут делать это до истощения, и поэтому великий Хозяин обязал нас, Пастухов, держать неподалеку достаточно сена в виде стогов и копен, которое эти особи быстро хватают, сколько ухватят, и уносят с собой, а там уже, продолжая думать и думать, заглатывают, отрыгивают или просто жуют. Смотрите внимательно: перемещаясь, они все жуют на ходу!


 

33. Художники с Большой дороги

— Движения свои, — продолжил Пастух, — скотина эта иногда совершает так резко и неожиданно, что, рванувшись назад от предполагаемой смерти, наталкивается на свое будущее, на тех самых призраков, которых и вы видите позади себя как в тумане, и в страхе и ужасе, думая своим двойным, воспаленным сознанием Художников, что натолкнулась на мертвецов, разворачивается и несется вперед так быстро, что натыкается на свое прошлое — на бесконечно идущих впереди двойников... В головах их образовывается кошмар... В такие моменты проекции этих особей на земле осеняются гигантскими, гениальными мыслями, которые они стараются быстрее перенести на бумагу, холст или в музыку... После двух-трех столкновений подобного рода сущности как будто бы столбенеют и долго не двигаются, обессилев от увиденных бездн, но потом успокаиваются и продолжают снова идти по дороге в правильном направлении, минуя столбы без рывков и метаний. Хозяин позволяет этой уникальной скотине уходить в никуда и появляться из ниоткуда без всяких ограничений, поскольку манипуляции эти никакого ущерба сознанию Художников не наносят, за исключением того, что, вернувшись из ниоткуда, они еще долго могут искать не существующее в Божественной плоскости, с сожалением мыча, ржа или блея: «Где моя чашка? Где моя ложка? Где ноты, которые я записал? Где солнце? Где мои кисти? Где галстук? Где мой кусок мяса?..» — хотя последнее выражение считается на плоскости варварством и, если Подслушиватель услышит, может последовать наказание, которое, впрочем, для всех Художников является символическим: Хозяин призывает на Большую дорогу какую-нибудь самоуверенную корову со стороны, склонную к сочинительству, но не имеющую для этого необходимого мышления, и просит ее промычать свои сочинения или спеть, а провинившегося заставляет все это терпеливо прослушать, пока последний не падает в обморок от несовершенства издаваемых звуков.

— Пастух, — сказала Джума, — если я правильно поняла, здесь, на этой дороге, топчутся сущности тех великих проекций, которые создают в проекционном мире великие книги, музыку и все подобное остальное — в частности, те книги, которые я прочла...

— Да, ты правильно поняла, Джума.

— Ага! Вот где все начинается! — сказала Джума. — Теперь я все поняла, теперь я избавилась от иллюзий! Скажите, Пастух, а являются ли эти сущности великими здесь, на плоскости?

— Нет, Джума, здесь, в Божественном стаде, они не являются великими сущностями, но и не являются также последними и середняками, поскольку представляют собой нечто отдельное, не поддающееся сравнению с другими особями нашего стада. Да и сравнение здесь неуместно в том понимании, в котором пока что находится ваш неокрепший, наполовину проекционный, телячий разум.

— Но как же, Пастух, — удивилась Джума, — ведь этим сущностям открываются бездны...

— Не сами же они их открывают, — ответил Пастух, — но непостижимый Создатель и могущественное Намерение открывают их перед ними, сами же они лишь необычно воспринимают открывшееся, и поэтому ничего великого в этих сущностях нет, хотя проекции их действительно можно назвать великими — насколько это созвучие подходит для иллюзорных теней. Здесь, в стаде, Джума, есть примеры действительно великих Божественных сущностей, образы которых в мертворожденном нигде могут восприниматься как незначительные и часто даже ненужные, лишние, поскольку видом своим, названием и поведением вызывают у бесплотных проекций брезгливость, презрение и отвращение. Здесь есть, например, великая Паршивая Заблудшая Овца, есть великая Тупая Корова, есть также великий Вонючий Козел... Эти трое, да и другие, подобные им, возведены в ранг великих только за то, что существуют в единственном варианте и, главное, являются крайним выражением тех замечательных качеств, которыми хотела бы обладать любая скотина.

— А чем же необыкновенным, Пастух, отличается от других великая Тупая Корова? — спросила Анна.

— Корова эта, — ответил Пастух, — именно и отличается тупизной, которая дает ей существовать в Божественном стаде в высшей степени беззаботно — благодаря отсутствию каких-либо мыслей в ее голове. Скотина иной раз даже приходит к этой корове советоваться: как это ей удается не думать вообще ни о чем и жить совершенно беспечно? На что Тупая Корова только и отвечает: «Я просто не думаю, что я — думаю...»

— А что же за качество имеет великая Паршивая Заблудшая Овца? — спросила Буянка.

— Ну, она частенько теряется, и тогда все Пастухи начинают искать ее, подключая к этим поискам и скотину, — это единственная сущность, которая способна сосредоточить на себе внимание всего стада, Божественных Пастухов, Подслушивателя и даже Хозяина, который всегда в нетерпении ждет, когда же эта Овца найдется, поскольку несет ответственность за каждую голову перед великим Создателем и непостижимым Намерением, создавшими все эти головы.

— А почему, например, какой-то Вонючий Козел возведен в ранг великих — не так уж, кажется, это качество и замечательно? — удивилась Рябинка.

— А как же можно обойтись без Божественной вони? — ответил Пастух. — Это нарушит целый спектр обоняния скотины, равно как если убрать из проекционной палитры какой-то цвет. Даже бывает, что скотина встревоживается и говорит: что-то давно Козла Вонючего не было, куда подевалась наша любимая, ни с чем не сравнимая вонь?.. Что же касается Художников, которые перед вами, то молока они почти не дают — коров среди них раз, два и обчелся, да и молоко от этих коров попахивает какой-то тиной, навоз этих особей совершенно не ценится, поскольку, постоянно что-то обдумывая, они довольствуются исключительно сеном и не ищут хорошей, сочной травы, которая и дает высокосортный навоз; ягнят, телят, козлят и жеребят они рожают тщедушных и слишком заумных, таких, что становятся потом посредственными, неопределенными сущностями... С одним примером этой неестественной заумности, переданной по наследству, которую сразу после рождения пришлось изолировать, вы столкнетесь на дальнейших столбах и поймете несостоятельность продолжения родов этих Божественных особей, движущихся по Большой дороге, компанию которых я бы назвал химерическим сборищем реальной, но бесполезной для нашего стада скотины... Хотя воздействие ее на мертворожденные тени, несомненно, огромно и помогает Создателю и Намерению ограничивать ту степень реального взгляда на порядок вещей, превышение которой может привести к самоуничтожению этих бесплотных призраков. Все сущности этих больших и малых Художников не подчиняются не только нам, Пастухам, но даже Хозяину, который способен лишь наблюдать это сборище, подкармливая его, чтобы оно не свалилось от голода, и иногда вступать с этими особями в контакт — для своего удовольствия.

— Интересно, Пастух, а что это за красивый бык с белым пятном на лбу, который плетется довольно уверенно, не совершая лишних движений? — спросила Елена. — Он, кажется, жует вовсе не сено, а просто кусок чего-то...

— Ага! — отозвался Пастух. — Это достойнейший бык, Художник с Большой дороги — бык по имени Джеймс. Он обстоятелен и большую часть своего поступательного движения, в отличие от многих, проводит в правильном, сущностном мышлении, выгодно выделяясь из большинства на этой дороге тем, что занимается развенчанием бессмысленной так называемой жизни проекций, к тому же в описаниях своих охватывая некоторые области существования и нашего стада, правда, не умея воспроизвести Божественную картину в целом, поскольку этому, образно говоря, ему мешают его копыта, увязшие в потусторонней иллюзии. Хозяин весьма благоволит Джеймсу и за его правильный взгляд на положение вещей, взгляд, который редкие из проекций могут понять, а также за небольшие исследования по существованию скотины здесь, в стаде, наградил его ценным подарком, подарив ему настоящую проекционную шляпу из ниоткуда, которую так обожают проекции всех Художников с этой Большой дороги, не исключая и проекций художников-козочек и даже овец... Невиданное дело, скажете вы, телки, здесь — шляпа, да и как носить-то ее быку с рогами? А все просто, Хозяин велик и щедр в своих дарах: это несживаемая шляпа, которую Джеймс постоянно и с удовольствием жует, крайне довольный особенно тем, что лишь у него есть такого рода предмет.

— Пастух, — сказала Джума, — я вижу, что за Джеймсом идут бок о бок еще двое быков, они, кажется, тоже не мечутся и идут довольно спокойно и ничего не жуют.

— Это, Джума, тоже замечательные быки! Крайне достойные сущности Федор и Лев! Они неразлучны, можно подумать, что они даже пришиты боками, даже за сеном Федор и Лев ходят бок о бок, пережевывая его, в отличие от остальных, возле стогов и не таская к дороге, поскольку эпическое спокойствие их взгляда на существующий мир не создает у них нервозности мышления, как у большинства остальных на этой дороге, которые постоянно тревожатся, что могут что-нибудь не успеть... Быки эти разделяются только в моменты возникновения идей, когда начинают метаться от прошлого к будущему... Оба они обладают абсолютно правильным взглядом на сущностную реальность, но мышление их различно: у одного оно — сущностное, у другого же — чисто проекционное, но это различие как раз и создает необходимое равновесие. Проекция первого, Федора, того, у которого хвост подлиннее и рога более закручены, растолковала самоуверенным мертворожденным теням, что существует реальная жизнь, которая никаким образом не относится к проекционной иллюзии, и что жизнь эта возможна лишь в двух плоскостях — небесной, со своими законами той самой души, которая стремится на небо, и сущностной. Правда, сделал он это, применяя язык и употребляя обстоятельства жизни проекций, но тем не менее не оставил даже сомнений в мыслях проекций, что то, что они видят обычно и ощущают вокруг, — нереально, бессмысленно и никчемно. Самовлюбленные призраки — из тех, что думают про себя, что понимают больше, чем говорят, — назвали воззрения Федора фантастическим реализмом, — как хорошо, что я покурил душистого сена, возвысившего мою эфирную плоть! — в силу своих ограниченных мыслительных способностей — слава Создателю и Намерению! — не понимая того, что сами являются фантастическим реализмом! Правда, Федор несколько неосторожно приблизился к истине, разговаривая в своих сочинениях не с проекциями, но с сущностями, и некоторые читающие его мертворожденные тени падали в обморок и были на грани самоубийства и поэтому даже старались не читать его, просто зная о нем... Второй же из этих быков, по имени Лев, у которого хвост покороче, а рога подлиннее, настолько изящно увел проекционное мышление от истинной сути, описывая иллюзию с такой сверхъестественной красотой, что, придя в смятение от Федора, проекции, переключившись на мышление этого Льва, сразу же успокаивались от живописнейших описаний последнего, сумевшего нереальность наделить Божественными чертами реальности и уравновесить, таким образом, неосторожное приближение Федора к настоящей реальности. Обоим этим быкам по высшей воле Создателя и желанию Намерения дано общаться с небесными Пастухами, язык которых непонятен ни нам, Божественным Пастухам, ни тем более обыкновенной скотине. Общение это происходит недолго, лишь в промежуточной плоскости, при прохождении нулевого столба, и его не видит никто. Но после этих общений Федор и Лев вдохновляются новыми смыслами, что выражается в неописуемо медленном и задумчивом прохождении первых столбов очередного нового круга, — оба быка плетутся на этих столбах, опустив головы чуть ли не до поверхности, в глубочайшей задумчивости, видимо, в мыслях своих пытаясь постигнуть всю глубину откровений, открытых им Пастухами небесной загадочной плоскости. Великий Хозяин, понимая прекрасно, что эти два бесполезных для нашего стада быка все же находятся под покровительством высших, непостижимых даже для его понимания сил, наделил Льва и Федора привилегией: через эфир, безмолвно, они способны переговариваться с быками-философами, которые вытаптывают свои затейливые тропинки в стороне от главных дорог, поскольку нуждаются в полном уединении. Переговоры эти ведутся особыми — тонкими — колебаниями эфира, которые не воспринимает вся остальная скотина, и являются лучшим подарком для Федора и для Льва, которые чувствуют себя в Божественном стаде глубоко одинокими, и лишь вышеназванные быки — топчущие в размышлениях своих собственные тропинки, могут утолить их жажду общения, поскольку других сущностей, интересных для Федора и для Льва, на плоскости больше нет.


 

34. Вилли. Великий Конь и великий Осел. Ремог и Йилигрев

— Пастух, ура! — сказала Елена. — Я наконец высмотрела корову, которая движется хотя и вперед, но почему-то задом, как будто бы пятится... И голова ее развернута в сторону движения — как, Пастух, можно так вывернуть голову?!

— Ха! — воскликнул Пастух. — Вообще, это замечательная корова, зовут ее просто: Вилли. В проекционной иллюзии она сознательно притворялась быком, то есть призраком не коровьего рода! Талантливая корова — талантливейшая из коров на этой Большой дороге! Это единственная корова, имеющая доступ к Хозяину — разумеется, только через эфир. Бесплотная тень этой Вилли развлекала проекции как могла страстями и смехом, иногда, правда, злорадным, но здесь, в Божественном стаде, Вилли прославилась тем, что исхитрилась однажды с помощью одного Пастуха отослать записку с вопросом недосягаемому для скотины Хозяину. Услышав вопрос, который Вилли, разумеется, промычала, Пастух этот, сколько ни думал, ничего ответить не смог и, озадачившись, изобразил вопрос Вилли на куске кожи несущностного непарнокопытного и прикрепил эту записочку к хвосту одного провинившегося быка, которого гнали в скором гурте на подпилку рогов — за увечья, нанесенные другому быку. Таким образом, вопрос, заданный Вилли, попал к Гуртоправу, который и занимается подпилкой рогов, но Гуртоправ тоже не смог ответить и, в полном недоумении, передал кожу с вопросом высшему Гуртоправу, имеющему прямой доступ к Хозяину. Этот высший среди Пастухов, тоже, сколько ни думал, ничего не придумал и, понятно, встревожился: простая корова ввела в заблуждение Божественных Пастухов... Вроде запахло проникновением на плоскость несуществующего искаженного, но, с другой стороны, вопрос Вилли касался существенного... Гуртоправ высшего ранга рассудил приблизительно так: «Если бы вопрос этот задал любой Пастух, я бы воспользовался прямым доступом ко все ведающему Хозяину, но, поскольку исходит он от коровы, Хозяин может разгневаться: получится, что корова обращается к непостижимому для нее разуму через пастуховские головы...» — и этот высший из Гуртоправов оставил записочку возле нулевого столба, подсунув ее под первоосновный камень, из-под которого сам Хозяин забирает все посланное ему и под которым, как я уже говорил, оставляет послания нам, Пастухам. Так наконец неразрешимый вопрос дошел до Хозяина, который, прочитав то, что промычала Вилли первому Пастуху, просто расхохотался, хотя, вообще, он редко смеется... Мало того, Хозяин никак не мог остановиться от хохотанья — так что эфир не то чтобы задрожал, но затрясся, округа впервые порозовела от настроения Хозяина, скотина, не понимая, что происходит, почувствовала доселе неведомый страх, решив, что солнце взошло из-за предела скотского видения и свет, заполняющий жизнь, скоро погаснет... Хозяин конечно же ничего не ответил хитроумной корове, но тут же потребовал, чтобы Вилли промычала в эфир все то, что написала ее мертворожденная тень, и, слушая эти сказки, над трагедиями смеялся, поскольку написано все это было для несчастных проекций, которые иллюзорную смерть почитают за жирную точку и обозначают трагедией, а над комедиями плакал, поскольку там проекция Вилли издевалась над сущностными недостатками, которыми действительно обладают сущности иллюзорных теней... С тех пор, если Хозяин нуждается в кратковременном отдыхе или же настроение у него паршивое от выкрутасов какой-нибудь великой Паршивой Заблудшей Овцы, которая вечно теряется, заставляя себя искать, он вновь и вновь перечитывает записочку Вилли, и настроение у него делается хорошим, веселым, он смеется, с трудом останавливая себя. Что же было в записочке, спросите вы? «Быть или не быть?» — вот какой вопрос умудрилась задать Хозяину Большая Художница Вилли, в проекционной иллюзии именующая себя быком. Хозяин — велик и наградил эту простую, но не страдающую, правда, от скромности, веселую по своему нраву корову необыкновенной способностью: идти, двигаться вперед не только передом, но и задом, причем с повернутой головой... Вам, будущие коровы, но сейчас всего лишь неопытные телки, в которых пока что еще, видимо, велико проекционное мышление, способность эта может показаться малозначительной, а то и совсем непонятной или смешной, но я открою ваши глаза: дело в том, что при здешних однообразных передвижениях от пункта А до пункта Б способность эта является исключительным разнообразием: представьте себе удовольствие идти и помахивать перед собой хвостом! Многие быки и коровы хотели бы разнообразить подобным образом свое поступательное движение, но, к сожалению, одна лишь Вилли имеет эту неповторимую привилегию.

Впрочем, привилегии от Хозяина бывают самыми необычными. Вот, кстати, вы видите появившихся из-за поворота этой Большой дороги Коня и Осла, которые тоже награждены уникальной особенностью: туманные призраки, которые восседают на спинах этой неразлучной, сдружившейся парочки, — это единственный пример, за исключением земных пастухов, обратного отображения на Божественной плоскости потусторонних теней. Привилегия, таким образом, заключается в том, что Конь и Осел могут общаться со своими проекциями, не уходя сущностью в никуда, но оставаясь в реальности... Надо сказать, что этот великий Конь, величайший из всех коней, а может, даже из всей скотины на этой Большой дороге, выбрал себе Осла для путешествия по проекционному, нереальному миру, которое и решил описать. Но, подумав, сообразил, что нереальные призраки не поймут, как могут сами по себе путешествовать и попадать в разные приключения мыслящие конь и осел, не сопровождаемые никем... И тогда выдумал для них двух реально мыслящих всадников, выбрав для этого собственные же проекции — чтобы не ходить далеко — и пожертвовав истиной в пользу фантазии, которая так по душе мертворожденным теням. Так что содружество, которое вы наблюдаете, представляет собой проекционно-сущностную картину реальности, спроецированной также в иллюзию, и подобных примеров смешения вечного с так называемым временным на плоскости больше нет. Но если бы этот великий Конь не посадил на себя и своего друга Осла этих двух призраков, тогда бы перед читающими проекциями открылась вся бездна нашей Божественной плоскости — что привело бы к смятению умов, а так, со всадниками, понукающими Коня и Осла, все сочиненное этим великим Конем выглядит глубокомысленнейшей правдивой историей, которую мертворожденные тени не перестают перечитывать, выискивая в ней все новый и новый поучительный смысл. Вы, телки, даже не помнящие себя, конечно же догадались, кем являются эти четверо, соединенные воедино на этой дороге, и поэтому я не буду называть их проекционных имен. Здесь же они так и зовутся: Конь и Осел, и выразить правильно их имена можно только мычанием, простой же конь и осел на коровьем звучат совсем по-другому: Ида, промычи и то и другое.

Ида коротко промычала раз и второй, и все услышали действительно разные по тональности звуки.

Телки с большим вниманием и даже каким-то благоговением проследили, как Конь и Осел, оседланные прозрачными привидениями, степенно проследовали по видимой части дороги и скрылись за поворотом, после чего Елена сказала:

— Да, картина — эпическая, я, правда, книгу Коня полностью не читала, но те страницы, в которые я заглядывала, помню, побуждали меня размышлять о проекционной бессмысленности.

— А я, — сказала Джума, — знаю эту книгу чуть ли не наизусть.

— А я, — сказала Кувшинка, — не знаю, читала я эту книгу или не читала, но про Коня и Осла где-то слыхала...

— Я тоже слышала, — добавила Стрекоза.

— А мне, Пастух, — сказала Дуреха, — интересна вон та вот овечка темно-серого цвета, которая движется перебежками, — чем она занимается?

— Сущность эта блеет стихами, отображение ее в нереальности переводит блеяние на доступный для проекций язык, — ответил Пастух.

— Скажите, Пастух, а могут ли эти Художники участвовать в карнавальном движении? — спросила Роза. — Чтобы хоть как-то развеяться от непосильных раздумий...

— Могут, Роза, как и любая сущность, но обычно к движению этому присоединяются с Большой дороги лишь козы, барашки и иногда две-три коровы, а все остальные — быки, кони и лошади — ведут замкнутый образ жизни, предпочитая не уподобляться основной массе скотины, тем более в ее желании покрасоваться перед другими... Дело тут еще в том, что, попадая на Большую дорогу, все сущности, склонные к сочинительству разного рода, сразу же, возле второго столба, сталкиваются с двумя полубыками-полубаранами, похожими на иллюзорных овцебыков, с двумя первородными сущностями Художников, от одного взгляда которых скотина, ступившая на Большую дорогу, приходит в трепет и ужас, если не цепенеет: у одного из этих существ вместо глаз — мутные бельма, у другого же глаза так проникновенно искрятся, что кажется — просвечивают тебя насквозь. Даже мы, Пастухи, побаиваемся взглядов этих двоих, которые, говорят, на своем первом кругу еще застали тех самых двенадцать быков и одну корову, о которых рассказывает предание. Эти двое прошли бесконечно много кругов, после чего Хозяин оставил их на Большой дороге, выбрав подходящее место: неподалеку от второго столба, возле единственного во всей округе ручья, по берегам которого растет сочная, вкусная, нескончаемая трава. Первый зовется Ремог, второй — Йилигрев, взглядами своими, наводящими ужас, они предупреждают Художников, что дорога, которую они выбрали, не имеет ничего общего с тем тернистым путем, который проходят в проекционной иллюзии их мертворожденные тени, стремящиеся к совершенству и славе, что дорога эта в Божественной плоскости никакой славы скотине, следующей по ней, не приносит, что скотские развлечения на ней отсутствуют, что если кто-то, обладая тщеславием, надеется возвыситься над реальностью, то пусть оставит эти надежды своим бесплотным теням, души которых, возможно, попав в небесную плоскость, и получат какое-то преимущество — неизвестное здесь, и что ступившие на Большую дорогу будут лишь размышлять, мечась между прошлым и будущим, жевать свое сено, правда пахучее, и никаких веселых или важных событий их на дороге не ждет. Все будет исключительно просто. И так круг за кругом. Вот поэтому, помня строгие взгляды первородных существ, мало кто из Художников ищет себе развлечений на стороне, боясь потерять необходимый для прохождения столбов серьезный настрой...

— А сами-то эти полубараны-полубыки, которые, как я поняла, стоят как ворота в начале этой дороги, что-нибудь сочинили? — спросила Рябинка.

— Они не сочиняли, Рябинка, но отображали миры, а сочинять начали после них, исходя из отображенных ими реальных миров. Вон видите, показался суровый, упрямый на вид рыжий бык? Слышите, он не ревет, но как-то гудит? Это бык по имени Иоганн, тоже отобразитель миров, проекция его на земле переводит бычье гудение в звуки, воспринимаемые тенями как величайшую музыку, которую, кстати, иногда слышим и мы, Пастухи, поскольку она способна странным образом проникать сквозь межплоскостное пространство и отдаваться как здесь, в эфире, так и в плоскости неба, — о чем сообщали небесные Пастухи Пастухам нашим, исполняющим свои пастушеские обязанности в промежуточной плоскости, где соединяются несколько плоскостей и есть возможность межплоскостного общения особыми способами, здесь недоступными. Ну как вы считаете, пойдет этот бык в карнавальное стадо слушать те звуки, которые издает веселящаяся напропалую скотина? Он даже здесь, на дороге, не терпит ржание, блеяние и тем более мычание, и все Художники замолкают, как только появляется Иоганн и начинает гудеть. Вон видишь, Дуреха, интересующая тебя овечка при виде его сразу же перестала блеять стихи и даже спряталась за того вон коня в серых яблоках — кстати, конь этот с белой гривой: поэт ковыльных степей и иногда убегает с дороги и носится в табуне по степям, заряжаясь чувством свободы, необходимым ему для его вольных, раскатистых песен...

— А для чего же, Пастух, — спросила Сметанка, — все эти сущности выбирают Большую дорогу, если она так бесславна на плоскости, движение по ней требует полный отказ от всяческих удовольствий и развлечений, доступных скотине, и ко всему — глубоко одинока, поскольку стада или гурта, теперь понятно, из этих Художников не составишь?

— Не сущности выбирают, Рябинка, но непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение определяют дорогу каждому существу. К тому же воображение этих Художников наполнено таким количеством персонажей, что в головах у них наберется не то что одно, но пять или десять стад и еще двадцать гуртов вдобавок, так что с внутренней стороны они одиночества не испытывают. Все эти сущности привлекают внимание скотины только в том случае, если последняя хочет не посмотреть — как в области последних иллюзий, — но послушать какие-то сказки проекционного мира и, бывает, приходит сюда целым стадом или гуртом, располагается вдоль дороги и слушает, отдыхая от повсесветных забот, подоблачные истории, сочиненные этими странными особями, копытами своими увязающими в проекционной бессмысленности, но телами находящимися здесь, в стаде. У каждой из вас, телки, кто перейдет на следующий круг, еще не однажды будет возможность посетить Большую дорогу и более подробно познакомиться с теми примерами и особенностями не скотского мышления, которыми обладает каждая из этих почти бесполезных для нашего стада химерических сущностей. Сейчас же пора двигаться дальше, и мы возвращаемся на свою основную дорогу, где вас ожидают следующие столбы и где, кстати, неподалеку от тридцать восьмого столба вы сможете познакомиться уже не просто с безвредными, но крайне опасными и исключительно вредными для нашего стада химерическими созданиями, созданными по воле Создателя и желанию Намерения в образе Божественных сущностей, но не имеющими никакого контакта со стадом по распоряжению Хозяина, который, бывает, не сразу распознает смысл всего исходящего из недосягаемых сфер.


 

35. Область туманных грез. Катерина

Пастух повел стадо назад не по сенным тропинкам, но левее стогов, обходя каменистую местность, так что к очередному столбу, под номером тридцать пять, телки вышли по ровной поверхности, избежав, таким образом, подворачивания и соскальзывания копыт с круглых камней, не испытывая усталости, и поэтому, не отдыхая и лишь напившись воды из лужи, тянувшейся вдоль обочины, сразу же повалили вперед по дороге нестройной толпой, окружив Пастуха и вовлекая его в свое поступательное движение.

Скоро под ногами у телок появились перья тумана, затем клочья тумана — уже знакомого им, и Пастух, находившийся в центре коровьей толпы, принялся объяснять:

— Снова, телки, вы попадаете в область туманных грез, то есть снова пойдете по облакам, утопая в них до голов, и поэтому держитесь меня, идите бок о бок друг с другом, не отдаляясь, поскольку туман может скрыть вас совсем и вы заплутаете, забредете куда-нибудь не туда, сбившись с дороги. Сейчас вы воспринимаете окружающий мир более отчетливо, чем на первых столбах этой великой дороги, и поэтому я могу объяснить поподробнее, что означает область туманных грез, которую посещает — правда, не очень часто — скотина. Блуждая в тумане, сущности встречают здесь то, что им то и дело мерещится в полусне или снится и чего они никак не могут увидеть в обычной реальности, то есть блуждание это равносильно пребыванию в сне, в грезах, в иллюзиях... Сон скотины прерывист и короток, вы это знаете по себе, грезы как появляются, так и быстро уходят, Божественные создания не успевают проникнуться ими, растолковать их себе, но, попадая сюда, в область тумана, где ощущение реальности частично утрачивается, могут подолгу блуждать и видеть желаемое, находясь практически в состоянии самовнушения. Мертворожденные призраки также видят во снах эти заоблачные иллюзии, но их бесплотные тени не имеют реальной возможности находиться в области грез столь долго, сколько им этого хочется, и поэтому довольствуются лишь теми непродолжительными обрывками реальных иллюзий, которые дает им увидеть обыкновенный проекционный сон или же состояние глубокой, потусторонней задумчивости. Область тумана распределяется по поверхности подобно огромному облаку, лежащему под ногами и имеющему весьма причудливые очертания, в ней нет идущих за вами и впереди вас ваших отображений будущего и прошлого — что позволяет скотине ходить туда и сюда, не опасаясь столкновения со своими же двойниками, от которого может наступить помрачение ума. Мы, Пастухи, лишь поверхностно понимаем и можем представить себе, что видит здесь, предположим, какая-нибудь корова, поскольку сущности делятся своими личными грезами весьма неохотно — как будто они составляют какую-то сокровенную тайну, скрытую в глубине каждого существа.

Слушая Пастуха, телки вошли в плотный туман, который поднялся им постепенно до холок, и, не видя поверхности, ориентировались теперь по фуражке с лаковым козырьком, стараясь держаться к ней как можно поближе. Снова им показались далекие бычьи и коровьи головы и на этот раз еще и две лошадиные головы, блуждающие в тумане, и снова они услышали блеяние невидимого барана или овцы.

— Пастух, — спросила Антонина-гадалка, — а что ищут в этой области кони и лошади? Вернее, я хотела узнать хотя бы поверхностно про лошадиные грезы — я очень люблю этих непарнокопытных еще с тех пор, как отчасти помню себя проекцией...

— Кони и лошади ищут и видят здесь, кажется, свой идеал красоты, — ответил Пастух, — то есть какого-то фантастического коня, который обладает неповторимо красивой и совершенной статью, искристой гривой и таким же искристым хвостом, которыми хотели бы обладать все кони и лошади. Одна корова-Художница с той самой Большой дороги, часто блуждающая в этих местах в поисках вдохновения — после наступления которого ее проекционная тень как раз и зарисовывает увиденные здесь красивые лошадиные головы, — рассказывала мне это, а с ней в свою очередь делилась этим одна гнедая кобыла...

— А блеющие овцы или бараны — чем грезят они? — спросила Ромашка.

И тут за Пастуха ответила Ида:

— Одна овечка, с которой я двигалась как-то раз в карнавальной процессии, признавалась мне в том, что в состоянии реального восприятия мир ее у нее в голове чрезвычайно убог, скуден и ограничен мыслями о жевании травы, здесь же, в тумане, когда она приходит сюда, в голове у нее открывается как будто бы что-то огромное, наполненное самыми разными чувствами и эмоциями, которыми она наслаждается, блуждая в этом тумане. Она говорила, что все бараны и овцы испытывают в области грез нечто подобное, — наверное, эти парнокопытные находят в тумане свой настоящий внутренний мир.

— А мы, Ида, когда станем коровами, тоже будем искать в тумане свой внутренний мир? — спросила Джума.

— Нет, — ответила Ида, — как корова, которой бесконечно много кругов, скажу вам, что мы, коровы, в реальности обладаем абсолютной самодостаточностью и поэтому не ищем в тумане свой внутренний мир, который и без того наполнен гаммой великих коровьих чувств, непередаваемой этими дисгармоничными проекционными звуками, с помощью которых мне приходится разговаривать с вами, но приходим сюда совсем за другим: коровам возрастом до пятого круга грезится здесь идеал бычьей сущности, который, как они полагают, встретится им впереди, ну а после пятого круга они находят здесь идеал того же быка, который, как оказалось, уже встретился им на предыдущих кругах, но они не распознали в нем свой идеал.

— А что здесь ищут быки? — спросила Елена.

— Трудно сказать, — ответила Ида, — быки не откровенничают ни с кем, даже друг с другом; что снится быку, чем он грезит — знает только сам бык, но мы, коровы, подозреваем, что они ищут и наблюдают здесь ту несуществующую корову, к которой мы, коровы, всегда ревнуем быков...

— Это, Ида, — вмешался Пастух, — возможно, чисто коровий взгляд... Мне, например, рассказывал один бык, что, находясь в этой области в полусне, он наблюдает как раз обратное: свободные от коров луга, на которых пасутся только одни быки... Быку этому, как он признавался, коровы надоели настолько, что ему грезится мир без коров, которые раздражают его огромным разнообразием тех смыслов, которые и вложили в первую из коров мы, Пастухи, и в которых бык этот совершенно запутался...

— Быка этого, Пастух, — ответила Ида, — я не знаю, но, видимо, он пресыщен вниманием коров, которые липнут к нему как к какому-то дураку, которых коровы всегда предпочитают умным быкам, поскольку последние слишком уж проявляют свою независимость во всех отношениях...

Тут неожиданно все телки почувствовали, что вступили в какую-то лужу и что снизу их начало поливать, как будто тонкие струи чего-то били им в животы.

— Пастух, — сказала Елена, — у меня странное ощущение какого-то душа снизу...

— Да уж, как будто биде, очень даже приятно, — заметила Куролеска.

— Комфортно, — призналась Ромашка, — только щекотно...

— Это и есть единственное место с дождем, о котором я говорил, — ответил Пастух, — то есть дождь всегда поливает скотину на выходе из тумана, выводя ее тем самым из полусонного или сонного состояния, в котором, если не дождь, она будет двигаться еще долго и подобно слепой и может забрести куда-нибудь совсем не туда, куда необходимо идти, а именно возвращаться на свою основную дорогу, по которой она совершает великое поступательное движение. Но, как видите, делается это щадяще и нежно, поскольку если дождь хлынет сверху, то это ошарашит скотину, и она может, быстро очнувшись, испугаться и начать метаться в тумане и так и не выбраться из него без помощи какого-нибудь Пастуха, поскольку, находясь в трезвом уме, выйти самостоятельно из области туманных грез сущность не в состоянии, путая сон и реальность...

— А кто это делает: щадяще и нежно? — спросила Марта. — Кто это установил?

— Ты, Марта, — ответила Ида за Пастуха, — не в первый раз задаешь вопросы, не касающиеся нашего коровьего разума, и если так дальше пойдет, то, я уверена, в начале второго круга тебя ожидает участь того козла с бородой, о котором я тебе уже говорила...

Тут Солдатка и Стрекоза, не выдержавшие щекотки, остановились и пустили длинные струи.

— Какая пошлость! — воскликнула Сонька. — Все хорошее нужно испортить, — коровы! — Но тут же сама не выдержала и тоже пустила струю.

Дождь этот не поднимался выше коровьих боков, так что спины у телок оставались сухими, и Куролеска с сожалением сказала:

— Вот только зонтики здесь ни к чему, а мне нравятся зонтики...

— А откуда ты знаешь про зонтики, — удивилась Мария-Елизавета, — ведь ты — непомнящая себя телка?..

— Ну, — ответила Куролеска, — я, конечно, не помню, что было, но кое-что из того, что бывает в проекционной иллюзии, я откуда-то знаю... Например, про зонтики и биде...

Дождь снизу постепенно затих, туман разредился, превратившись снова в клочья и перья, и стала видна дорога, за очередным поворотом которой телки увидели мощный зад одиноко бредущей коровы темно-рыжего цвета, которая медленно шла, не оглядываясь, помахивая хвостом и что-то мыча.

Ида прибавила шагу и поравнялась с этой коровой, тоже стала мычать, но телки, лишь избирательно понимая коровий, улавливали только одно, чему, в числе пока немногого прочего, научились у Иды. «Я люблю...» — повторяла темно-рыжая сущность, идущая впереди. Ида ей отвечала, но что — непонятно, и Пастух объяснил, предвосхищая телячье любопытство:

— Эта вышедшая из области грез яловая корова знакома всем Пастухам, всему стаду, и зовут ее Катерина, иногда по-стадному: Катька. Это корова шестого круга, особо отмеченная Хозяином двумя колокольчиками за преданность своему скотскому идеалу, который она хранит в глубине своей сущности и общается с ним лишь в той области, которую мы только что миновали. Шестой круг подряд она не может найти себе пару — никто ее не устраивает, и, когда она приглянется какому-нибудь быку и он, поухаживав, уже хочет на нее взгромоздиться, она вдруг так взбрыкивает, что быки отлетают, копытом своим она уже повредила не один бычий лоб. Разумеется, она не дает молока, насчет навоза ее ничего не скажу — не курил, но является для молодых, распыляющих себя в своих чувствах туда и сюда коров тем примером Божественной святости «Му», который во всем стаде только один: эта самая Катерина. Сейчас, выйдя из области грез, она потеряла из виду тот идеал быка, о котором мечтает, и теперь горюет о том, что видела его только во сне... Что это за бык у нее в голове — не знает никто, но есть подозрение, что она ищет не сущностную любовь, поскольку она признавалась одному Гуртоправу, повесившему ей по воле Хозяина второй колокольчик на шею, что ищет любовь, «расположенную за сводом», — а там расположены другие сферы и плоскости, где не существует коров... Вот и пойми Катерину! Мы, Пастухи, обсуждая эту корову, предполагаем, что в воспитании той самой первой коровы на плоскости, о которой рассказывает единственное предание, каким-то невидимым образом поучаствовал и небесный Пастух, вложив в коровью сущность загадочный для нас здесь небесный смысл, который и передался всего лишь одной корове — той самой, что размахивает хвостом впереди вас на дороге. Ида умна, но и она никогда не могла понять Катерину и теперь, успокаивая ее и вселяя в нее надежду на будущее сложным мычанием, тем не менее пытается в который раз разузнать, что это за любовь — «расположенная за сводом». Проекции Катерины в потусторонней иллюзии ведут себя точно так же, как сущность, вбив себе в голову идеал, находящийся за пределами понимания, что, впрочем, не останавливает их поиски этого идеала в окружающей ирреальности.

Гурт вскоре догнал Катерину и Иду, и телки увидели действительно сразу два колокольчика на шее у темно-рыжей коровы, причем колокольчики эти издавали разные звуки, образовывая какую-то даже мелодию, очень приятную для уха коров. Так что к тридцать шестому столбу телки вышли сопровождаемые этой мелодией, поднимающей настроение после несколько мрачноватой, туманной области грез, и, увидев по левую сторону дороги зеленый, пестревший еще и цветами луг, весело веером разошлись по нему, приступив к поглощению травы, оказавшейся необыкновенного вкуса — такой сочной и сладкой, какая еще не встречалась. И только Катерина и Ида, пока не притрагиваясь к траве, отправились к дальнему краю этого цветастого поля, где виднелись маленькие силуэты других, неизвестных коров, пасущихся возле небольшого строения.


 

36. Божьи коровки. Птицы небесные. Избранные коровы

Скоро все телки, жадно выщипывающие траву, почувствовали, что на носы им что-то садится, щекочет и раздражает, не давая спокойно пастись, и одна за другой стали подходить к Пастуху, который, как и обычно, устроился на поверхности, сбросив сумку и бич, соорудил большую козу и выпускал дым за дымом, выполняя свои пастушеские обязанности только в том смысле, что находился рядом со стадом.

— Пастух, у меня невыносимо чешется нос! — пожаловалась Рябинка. — Кажется, на него село что-то летающее!

— И у меня, Пастух, что-то ползет по носу! Не могли бы вы посмотреть? — попросила Джума.

Подошедшие Марта, Рябинка и Стрекоза одновременно чихнули и попытались слизать себе с носа то, что его раздражало. Другие телки тоже лизали себе носы, к тому же еще и сильно размахивали хвостами, как будто бы прогоняя налетевшую мошкару. Поедание травы, таким образом, прекратилось, и весь гурт, чихая, облизывая носы и покручивая хвостами, окружил Пастуха, ожидая от него объяснений.

— Наверное, — предположила Джума, — начались какие-то насекомые, которые будут теперь докучать нам на всех лугах и полях, как они делают это в мертворожденной иллюзии, не давая никакого покоя проекционным коровам.

— Вот радость, — сказала Лисичка, — ходи теперь и чихай...

— Да, — согласилась Кувшинка, — они как пристанут — так и на дорогу потянутся вместе с нами... Тут позавидуешь Вилли: идешь и машешь перед собой хвостом, разгоняя этих букашек...

— Возможно, — предположила Марта, — это что-нибудь вредное...

— Вы, телки, — сказал Пастух, невозмутимо дымя козой, — сейчас напридумываете такого, что фантазиям вашим позавидует даже эта самая Вилли, не говоря уж о малых Художниках — довольно посредственных сочинителях... На самом-то деле вас допекают своим вниманием всего лишь божьи коровки — чудеснейшие создания, единственные в Божественной плоскости летающие субъекты, которые облагораживают существование скотины своей наивностью, непосредственностью, безумышленностью поведения. Коровки эти принадлежат, как ни странно, небу, но попадают сюда сквозь межплоскостное пространство целыми, бывает, роями, возникая из ниоткуда именно на тех лугах и полях, где много цветов и обязательно пасутся коровы. Мы, Пастухи, объясняем поведение этих созданий тем, что в небесной плоскости нету коров, носы которых, как вы уже убедились, божьи коровки не просто любят, но обожают. Так что не беспокойтесь и, если вам будет уж чересчур щекотно, произнесите про себя, мысленно, проекционное заклинание, которому вас может научить любая помнящая себя телка, присутствующая среди вас, и божья коровка тут же снимется с вашего носа и полетит туда, откуда и прилетела. Правда, не принесет того, о чем вы ее попросили... Но лучше перетерпеть щекотку и дать насладиться небесному существу тем, ради чего оно проникает сюда из ниоткуда... И уж ни в коем случае не слизывайте этих букашек с носов, поскольку ваши грубые коровьи языки могут повредить их нежные крылья и они не смогут летать, а это равносильно тому, как если бы у коня отобрать возможность скакать галопом... Кстати, о лошадях... — заметил Пастух, сделав паузу и важно выпустив дым. — Есть еще и Пегасы, тоже летающие, — кто им дал крылья, известно, видимо, только Создателю и Намерению, — эти крылатые кони принадлежат нашей Божественной плоскости, но существуют в небесной по воле тех сил, которые и наделили их крыльями. Так что на своде можно увидеть лишь отображение Пегаса, летящего в небе, да и то очень редко, поскольку для этого необходимо стечение как внешних, так и внутренних обстоятельств внутри сущности, которая загадывает желание и просит исполнить его, обращаясь к Создателю и Намерению, минуя Хозяина. Стечение подобных обстоятельств — это и есть видение Пегаса на своде, и для скотины, да и для нас, Пастухов, отображения эти, в отличие от божьих коровок, являются скорее объектами, чем субъектами. Чаще всего их видят Художники с той самой Большой дороги в те исключительные моменты, когда на них снисходит так называемое Божественное вдохновение, символом которого они и выбрали себе отображение Пегаса... Все остальное летающее, телки, всякая мошкара и птицы, которые ее поедают, находится в потусторонней иллюзии на земле, но совершенно не связано с проекционным воображением и существует реально, вне мертворожденного мышления... Птицы, кстати, которые так любят небесные храмы и потусторонние элеваторы, также относятся к небу, и ваши бесплотные призраки прекрасно знают об этом, поэтому и называют их «птицы небесные». По случайности птицы эти, бывает, залетают сюда, превысив допустимую скорость или высоту полета, но здесь, у нас, птица может только мелькнуть, как тень, и разглядеть ее невозможно. Так что не пугайтесь, если случится заметить два стремительных крыла, вылетевшие из ниоткуда и тут же исчезнувшие в никуда, — это птицы. Да и то увидеть их случается редко, а в основном — перышко опустится перед вами, сброшенное на лету как будто кем-то невидимым, и все. Перышки эти мы, Пастухи, ценим как небесные знаки, посланные нам нашими братьями, небесными Пастухами, и собираем их в пастуховские сумки для своего удовольствия, я запрещаю вам к этим перышкам прикасаться, поскольку любопытными языками своими вы скоро будете слизывать все, что вызовет у вас интерес, а перышки — совершенно не для коров. Но иногда птицы роняют здесь не только разноцветные перышки, но и бесценные зерна, из которых мы, Пастухи, выращиваем овес, ячмень и пшеницу — фураж для гордо пасущихся лошадей, а также лакомство для тех самых коров, которые по воле Создателя и желанию Намерения являются избранными... К ним, между прочим, в сторону того далекого стойла на краю поля, сразу же и направились Катерина и Ида — в траве там не докучают божьи коровки, сама трава еще вкуснее, чем здесь, и близость избранных сущностей даже коровам высших кругов, уже набравшимся мудрости и степенности, доставляет огромное удовольствие, поскольку сущности эти настолько высокоразвиты и умны, что воспринимаются остальными коровами не как коровы, но как пасущийся рядом божественный интеллект, который распространяет вокруг себя ощущения не омраченной ничем беззаботности, полной гармонии с окружающим миром и принадлежности к великому порядку вещей — чем и заряжается лишний раз любая скотина, находящаяся поблизости, и особенно та, которая приходит сюда, испытывая по тем или иным причинам недостаток всех вышеназванных ощущений. Поэтому оставьте божьим коровкам цветы — они обожают их ничуть не меньше, чем ваши носы, и отправляйтесь за Катериной и Идой, чтобы побыть возле Божественных сверхкоров, тем более что вашей согуртнице Анне будет исключительно интересно познакомиться с особями, к которым она будет принадлежать и сама после прохождения нулевого столба, если такое произойдет...

Телки, подталкиваемые любопытством, довольно быстро перешли цветастое поле и приблизились к избранным сущностям, которые, как оказалось, на вид ничем не отличались от обыкновенных взрослых коров разной окраски: тут были и черно-белые, и бурые, и палевые... Так что внимание телок сразу сосредоточилось не на самих коровьих телах, не представлявших собой пример какой-то особой изящности, совершенности или красоты, но на пышных, разнообразных по форме и сочетанию цветов венках, украшавших головы этих созданий, часть которых спокойно, с коровьим достоинством щипала траву, другая же часть разлеглась на поверхности так раскидисто беззаботно, что при виде их поз телок действительно охватило ощущение той самой гармонии с окружающим миром, которое за всю дорогу они вдруг почувствовали впервые. Всего этих коров насчитывалось чуть более десяти, стойло их, похожее на все тот же сарай, стояло на берегу озерца и было окружено копенками сена, к одной из которых пристроились Ида и Катерина, невозмутимо выхватывая и глотая пучки, видимо, вкуснейшего корма, предназначенного для избранных. Телки же остановились поодаль и не двигались с места, не решаясь пересекать ту невидимую границу, по другую сторону которой пасся, как выразился Пастух, Божественный интеллект. Впрочем, картина перед глазами у телок была совершенно обычной и не требовала никаких объяснений, за исключением того, в чем именно заключается интеллект этих сущностей, благодаря которому они называются избранными и единственные из всего огромного стада имеют право постоянно носить венки. Пастух, наверное предвидя этот вопрос, принялся объяснять сам, начав, правда, как-то издалека:

— Коровы, пасущиеся перед вами, весьма скромны, нетребовательны во всем, что касается коровьего быта, но тем не менее каждый Пастух, проходящий мимо этого места, обязан проверить их стойло: почистить внутри, если там набралось слишком много Божественного навоза, подсыпать подстилки, подбавить сена в кормушки, насыпать зерна в дробилку, раздробить его и запарить подогретым эфиром — для лучшего усвоения коровами ячменя и овса, осмотреть крышу и стены — не образовались ли щели, а также внимательно оценить все венки: не засох ли венок, не сбился ли набок, не потеряла ли его корова вообще. В последнем случае Пастух должен бросить все остальные дела, срочно сплести венок и украсить им потерявшую его сущность... Коров этих, как видите, единицы, они не составляют стада или гурта, являя собой просто некую общность пасущихся вместе, и поголовье их по количеству особей не уменьшается, но и не увеличивается. Круги свои, кроме самого первого, они совершают умозрительно, мысленно, подобно уже известному вам волу по имени Ян, и, в отличие от всех остальных коров нашего великого стада, пройдя бесконечно много кругов, не отправляются в горы, превращаясь в турих, не восходят к вершинам и не становятся звездами, поскольку существование их на поверхности намного важнее, чем появление новой звезды, и, соответственно, новой коровы в стаде...

Тут неожиданно Анна отделилась от столпившихся телок, слушавших Пастуха, смело пошла вперед и, нарушив невидимую границу, оказалась, таким образом, в компании избранных, которые с коровьей медлительностью, мыча что-то непонятное телкам и вытаращив глаза на молодую корову, как на какое-то чудо, тем не менее удостоили ее самого ласкового внимания: обступили ее и принялись с любовью облизывать, как собственного теленка, так что Анна вскоре стала мокрой настолько, что как будто бы только что родилась...

— Мне, Пастух, — сказала Елена, — не очень понятно, ведь Анна после нулевого столба, как понятно, окажется здесь и увеличит поголовье избранных на одну единицу, хотя с ваших слов количество этих коров неизменно...

— Анна, идущая позади, в своем будущем, уже здесь, — ответил Пастух, — то есть сейчас, в том моменте движения, в котором находитесь вы, не хватает одной единицы: с точки зрения всеобщего круговорота событий коров этих должно быть ровно пятнадцать, и Анна на втором своем круге как раз дополнит недостающее, выйдя прямо из этого стойла...

— Скажите, Пастух, — спросила Танька-красава, — а быки вступают в какие-то отношения с этим Божественным интеллектом? Или последний совершенно недосягаем для обычной скотской реальности?

— Быки сюда, к избранным, не приходят, не признавая умных и тем более сверходаренных коров, с которых, как я уже говорил, по своей бычьей прихоти могут даже сорвать венок, — ответил Пастух, — и поэтому если некоторые из этих уникальных созданий пожелают отношений с быком, то выбирают его себе сами в ближайшей воловне, расположенной не так уж и далеко, где появляются под видом обычных коров, предварительно попросив какого-нибудь пастуха снять с них венок, и, как следствие, рожают потом телят, которые, несмотря на родство, становятся просто обычной, хотя и великой скотиной, совершающей безостановочное поступательное движение по плоскости, переходя с круга на круг. Те же из этих коров, которые не давали потомства, не считаются яловыми — бубенчиков для привлечения быков им не вешают, да и вообще все у этих особ как-то не по-коровьи, не в том порядке, который предписан Хозяином остальным, поскольку лично для них порядок этот установлен великим Создателем и могущественным Намерением: от избранных не требуется ни отела, ни эфирного молока, и это единственные в нашем реальном мире коровы, от которых не требуется даже навоза, хотя они, разумеется, облагораживают поверхность — потому-то трава на этом лугу чрезвычайно вкусна, пестрит тут и там цветами, и сено из этой травы настолько нежно, что не годится для коз — дым от него совершенно не пахнет, крепости не имеет и похож на эфир... Проекции сверхкоров в потусторонней иллюзии довольно немногочисленны, их, я бы даже сказал, какие-то единицы, они отличаются скромностью, молчаливостью и покорностью тем обстоятельствам, в которых находятся, — словом, ведут себя подобно теням, которыми и являются, и, кажется, знают об этом и занимаются в нереальности в основном ручным производством елочных украшений, кукол, а также изготовлением бисерных ниток. Одни выдувают стекла, придавая им форму шаров, другие раскрашивают эти шары; одни набивают куклу, другие обшивают и одевают ее; одни сортируют бисер по цветам и размерам, другие насаживают его на нити. Все это они делают с невозмутимым спокойствием, в течение работы не думая ни о чем, но непрерывно чувствуя великую связь с внутренним миром сверхсущностей, которым принадлежат и которые, в отличие от своих потусторонних теней, думают обо всем, причем так напряженно и глубоко, как даже не думаем мы, Пастухи, по своему развитию стоящие выше скотины.


 

37. Интеллект

— Да, — продолжил Пастух, — чисто внешне эти коровы, коровы коров, сущности сущностей, просто лентяйки, живущие, говоря проекционным понятием, совершенно безоблачно, но, с другой стороны, они непосильно работают, думая за скотину, которая постоянно обращается к ним с просьбой помочь ей не думать самой, — а также довольно нередко употребляют свои исключительные способности в тех ситуациях, разрешить которые умеют не хуже, чем Пастухи, как, например, это сделала Анна, возвратив оцепеневшую Вербу в ощущение реальности...

— Пастух, а что это за работа: помогать скотине не думать самой, думая за нее? — спросила Елена. — Вот странно...

— И правда, Пастух, хочется знать, — добавила Куролеска, — чем таким озадачены головы наших старших сестер по стаду? С виду они действительно совершенно беспечны, и, находясь возле них, чувствуешь полную беззаботность...

— И в чем, интересно, выражается интеллект этих сверхбожественных сущностей? — поинтересовалась Джума.

— Дело заключается в том, — ответил Пастух, — что основная масса скотины вообще-то думать не любит, дается ей это с трудом и даже вредит — что сказывается у коров, например, на удоях и качестве молока, а у быков бычьи мысли часто приводят к неадекватности поведения и равнодушию к своим обязанностям по отношению к коровам, причем и у тех и других навоз от глубоких раздумий становится второсортным, уже не облагораживая поверхность, но просто засоряя ее. Но разные мысли, бывает, так неотвязчиво и упорно преследуют Божественную скотину, что она просто не знает, куда деваться от них — куда бы их деть! — и в этом случае обращается к сверходаренным коровам с просьбой освободить себя от раздумий, от мыслей самого разного направления, от беспорядочных до сосредоточенных, но одинаково не дающих покоя и переходящих иной раз в ненужное действие, — то есть просит Божественный интеллект взять эти мысли себе. Коровы приходят сюда и обращаются к избранным сущностям напрямую, приходят поодиночке, маленькими гуртами и даже стадами, охваченными какой-то одной общей неотвязчивой и бессмысленной мыслью, которая тормозит их великое безостановочное движение по плоскости; быки же, поскольку не появляются здесь, не признавая ни в чем коровьего превосходства, тем не менее передают через своих знакомых коров то, о чем, как они бы хотели, избранные подумали бы за них. Так что создания эти думают также и за быков, хотя последние все же решают сами, что им в итоге делать и как поступать, но зато решают это без всяких лишних раздумий, не отягощая себя работой ума. Мы, Пастухи, не обладая мышлением скотского направления, в данном случае бессильны — мы не способны думать за корову или быка, хотя, имея такую возможность, не погнушались бы умственно потрудиться, поскольку пастушеские обязанности предполагают заботу не только о внешнем, но и о внутреннем состоянии скотины, — так что сверхсущности, пасущиеся перед вами, просто несказанно выручают и нас, Пастухов: представьте себе, что было бы, если бы вдруг вся скотина взялась думать сама! Все бы остановилось, если не хуже — пошло бы напоперек! Из всего этого вывод один: избранные коровы — сверхсущности умственного труда — совершенно незаменимы, и интеллект их заключается в том, что они способны абстрагироваться от своих собственных мыслей и думать за другую скотину, оберегая тем самым ее от бесполезного, вредного, а иногда и опасного своими последствиями состояния скотской задумчивости, которая ко всему прочему бывает и заразительной, как какое-то всеобщее наваждение. Поэтому, как вы, наверное, заметили, эти коровы молчат — им не до слов, в их головах крутится такое количество мыслей, собранных со всего стада, что они еле справляются с ними, удерживая их в себе и не давая им возвратиться назад, к тем быкам и коровам, которые избавились от них как от чего-то ненужного. Бывает, правда, какая-нибудь из сверхсущностей не сдерживается и раздраженно мычит обратившейся к ней корове: «Да как только ты могла подумать подобную глупость!..» — но тут же берет на себя думать про эту глупость, из-за которой у этой коровы упал надой молока... Конечно, не зная о тяжком труде сверхкоров, можно и позавидовать: все у них вроде под боком, от них же самих ничего и не требуется — полная беззаботность... Но, телки, попробуйте так устроиться, не обладая Божественным интеллектом! Не выйдет! Хозяин мудр и велик и любую скотскую сущность, неоправданно проявившую лень, равнодушие к насущным делам, быстро приводит в порядок встряской мозгов, после которой коровы с удвоенной скоростью поглощают траву, дают молока втрое больше обычного, а быки так и бегают от одной коровы к другой, не вступая даже в знакомство и охаживая подряд все то, что на вид имеет признак коровы, причем и те и другие после встряски мозгов унаваживают поверхность даже тогда, когда им этого не хочется делать. Так Хозяин оберегает смысл и непрерывность созидательного движения, установленного высшим законом из недосягаемых для нашего понимания сфер.

— Скажите, Пастух, — поинтересовалась Рябинка, — а козьи и бараньи сущности приходят сюда?

— Бараны и овцы, — ответил Пастух, — думают такими короткими мыслями, что можно сказать, они и не думают, то есть, пройдя пару шагов, они тотчас же забывают то, о чем только что думали, и мысли свои в это место они просто не донесут. Козлы же и козы, напротив, думают так длинно, закрученно и заумно, что мысли их представляют собой какой-то клубок, и обратиться к избранным сущностям они не могут в силу того, что сами не знают, где там начало их мысли, где продолжение и где конец, и бесконечно разбираются в этом клубке, отыскивая хотя бы начало того, с чем можно было бы обратиться.

— А кони и лошади, — спросила Джума, — появляются здесь?

— Непарнокопытные, — ответил Пастух, — думают на бегу, и мысли их похожи на нечто летящее, не поддающееся улавливанию, к тому же не мешают движению и даже подстегивают его, поэтому у лошадей и коней нет нужды освобождаться от мыслей, которые иной раз им даже приходится догонять.

— Пастух, — сказала Елена, — я понимаю этих коров и всю ту степень непосильных, великих обязанностей, возложенных на их головы высшим законом, но почему же тогда их отображения в потусторонней иллюзии заняты совершенно другим: однообразным трудом, не требующим особого мышления и напряжения ума, и не нуждаются в каких-то познаниях, тягой к которым и отличается, как я понимаю, любой интеллект?.. Ведь сущности хотя бы частично должны передавать свои качества проекционным теням? А надувание шаров и набивание кукол, как кажется, не выражает совсем возможности этих высших созданий...

— Ты, Елена, опять опережаешь столбы, но я отвечу тебе, поскольку ты и сама обладаешь определенного уровня интеллектом, хотя и не таким исключительным, как избранные коровы, но вполне достаточным для того, чтобы понять то, что я тебе сейчас объясню. Божественный интеллект, которым наделены, как выразилась Куролеска, твои старшие сестры по стаду, в проекциях их в потусторонней иллюзии странным образом превращается в так называемую духовность, то есть в понятие небесное, связанное с душой и не имеющее отношения к нашей великой реальной плоскости, то есть переходит в ту категорию, рассуждать о которой могут лишь небесные Пастухи. Так что выдувают шары и набивают куклы эти проекции вполне одухотворенно — что и является в потусторонней иллюзии одним из проявлений скотского интеллекта и небесного духа. К тому же, Елена, надо бы тебе знать, что истинный интеллект, пасущийся перед твоими глазами, и так называемый проекционный на самом-то деле совершенно разные вещи... Последний, то есть интеллект мертворожденных теней, ограничен познанием и пониманием иллюзии, созданной воображением самих же теней, и не переходит в духовность, являясь чем-то подобным питательной, поддерживающей среде для нереально мыслящих призраков, среде, образно говоря и с точки зрения всеобщего порядка вещей напоминающей тот самый второсортный навоз, в котором не нуждается Божественная поверхность и тем более небесная плоскость, поскольку законы реальности в обоих случаях установлены свыше, неизменимы и отвергают бессмысленное познание... Здесь, в стаде, сущности тех самых потусторонних теней, являющих собой многочисленные примеры бесплодного интеллекта, сосредоточенного в определенных менталитетных скоплениях, представлены безынтереснейшими коровами и быками, которые чаще других особей нашего великого стада посещают, используя из ниоткуда и в никуда, потустороннюю ирреальность и поддаются там иллюзиям своих же отображений, беря за основу их ложные принципы познания действительного, вступая в проекционное словоблудие и еще более отдаляя себя от истинного интеллекта скотины, на самом-то деле непознавательного и безмолвного, заранее приспособленного к условиям существования — как эти избранные коровы. Погибель, по некоторым сведениям, придет к мертворожденным теням как раз через этот так называемый их интеллект, и, зная или догадываясь об этом — во всяком случае, на вашей точке движения, — наиболее сметливые ваши отображения уже стараются избавиться от него, своим поведением подражая истинным сущностям и не стесняясь возникающих при этом признаков настоящей скотины... Но — видит непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение! — делают это лишь внешне, внутренне же продолжая считать себя какими-то исключительными созданиями, ставя себя по пониманию реальности выше собственных сущностей и продолжая плести чудовищные, запутанные паутины в своем бессмысленном разуме, уходя, попросту говоря, в проекционное сумасшествие. Причем многие делают это, даже не обладая скотской Божественной сущностью, то есть являясь бессущностными проекциями, не имеющими даже малейшего основания угадывать в своем облике быка, корову, барана или овцу... И главное, в них продолжает расти степень проекционного словоблудия, которое заражает, как мы уже обсуждали, несуществующим искаженным нашу великую плоскость... Но исчезнет луна! — нет ничего страшнее для проекционного мира, как говорил мне однажды Пастух той самой промежуточной плоскости, где разбирают и взвешивают хорошее и плохое и где ему, в свою очередь, намекали об этом небесные Пастухи, — исчезнет луна, и мертворожденные призраки наконец замолчат!

Тут, при звуке «луна», Катерина и Ида, слышавшие речь Пастуха, неожиданно оторвались от поедания сена, срыгнули его, начали усиленно пережевывать и, не сговариваясь, бок о бок быстро пошли куда-то по лугу...

Телки же, мало что понимая, тем не менее сделали вид, что пережевывают сказанное и переваривают услышанное, и, тактично выдержав паузу, одна из них, а именно беззвездная Стрекоза, спросила:

— Пастух, а можно, я спрошу о насущном?

— Спрашивай, Стрекоза, если только это насущное включает в себя что-то существенное, а не будет просто телячьим вопросом, обсудить который ты можешь и со своими согуртницами, поскольку я уже устал говорить и только курение расслабляет меня и дает отдохнуть, но обычный табак в моем кисете закончился, местное сено не дает никакого эффекта, а сушеным навозом мы, Пастухи, разживаемся исключительно от обычных, глупых коров: чуть корова умнее — дым от ее навоза сразу горчит, раздражает эфирную плоть...

— Вопрос, Пастух, включает существенное, — ответила Стрекоза. — Можно ли нам попробовать как раз этого сена, которое не годится для коз, но которое с таким наслаждением и долго поглощали Катерина и Ида?

— Трава на плоскости — общая, — ответил Пастух, — сено тоже, и любая скотина может поедать все это где угодно и сколько угодно, и только пшеница, ячмень и овес, занесенные птицами и с огромным трудом, но в малом количестве выращенные специальными Пастухами, приставленными к этому делу, предназначены лошадям и коровам высшего интеллекта, требующего усиленного питания... Так что пробуйте сено, а когда оторветесь, мы пойдем за Идой и Катериной, чтобы вы познакомились с сущностями, равных которым по отрицательному влиянию на стадо больше не существует, и поэтому они — по высшей воле Хозяина — находятся в изоляции, и, к сожалению, среди них содержится неизлечимо больная, остановившаяся в развитии на первом столбе своего первого круга темно-рыжая телка — дочь нашей Иды, первоначально названная Луной, но впоследствии, опять же по воле Хозяина, переименованная в Химеру номер четыре, со строжайшим запретом упоминать ее изначальное имя Луна.

Телки, голодные, не очень-то обратив внимание на последние слова Пастуха, все как одна устремились к вызывающим слюнотечение копнам и, с опаской косясь на Божественный интеллект, стали выхватывать сено, оказавшееся по вкусу действительно выше всяких похвал. Анна, вывернувшись из-под опеки своих будущих старших сестер, тоже пристроилась к сену, и копны, можно сказать, на глазах начали таять. Пастух же направился к стойлу, скрылся в нем, и скоро оттуда донеслись те самые звуки, которые телкам уже были известны: шуршание, шлепанье и переливание воды, сопровождаемое беззлобными возгласами: «Навоза наделали много, но на табак не пойдет! Луж напустили — утонешь!.. Слякоть тут развели!..»

Наевшись, напившись из озерца и чувствуя, что зарядились от избранных еще большим пониманием реальности, телки потянулись за Пастухом, который погнал перед собой мокрую, то и дело пытающуюся повернуть назад Анну, не желавшую, видимо, покидать подобных себе и, в особенности, луг с неповторимо вкусной травой.

Гурт теперь двигался параллельно дороге, на которой обозначился очередной, тридцать восьмой столб, и телки, догоняя Анну и Пастуха, говорили:

— Анна, а не можешь ли ты за меня подумать о том, какой бык мне в будущем подойдет: черный, рыжий или пятнистый?

— Анна, подумай, пожалуйста, за меня: мертворожденное мышление не дает мне покоя, и я постоянно вижу себя в проекционной одежде и обуви, да еще с сумочкой из крокодиловой кожи, о которой всегда мечтала...

— Анна, подумай что-нибудь за меня, а то я не думаю ни о чем, и это как-то беспокоит меня...


 

38. Малый отстойник. Химера номер один

Вскоре телки остановились перед не очень большим загоном, то есть участком поверхности, отделенным от остального пространства жердями и поперечными слегами, сочетание которых можно было бы назвать загородкой, если бы не частота этих жердей, превращавшая все это сооружение в обыкновенный, почти сплошной забор. Там, внутри, сквозь узкие щели телки разглядели одинокое дерево, стог сена, маленькое озерцо, по существу лужу, и немногочисленную скотину, которая, со слов Пастуха, обладала отрицательным влиянием на стадо и поэтому находилась в загоне: двух обыкновенных на вид коров — черно-белую и палевую, серого козла с бородой и внушительными рогами, и малахольную, тощую, как будто только что вышедшую из стойла на свет телку бурой, как у Анны, окраски. Одна корова то и дело ревела в пространство, другая выла как-то не по-коровьи, козел блеял, бегая от угла к углу ограждения, как будто в поисках выхода, телка же, высунув свой розовый нос в щель забора, разговаривала к Идой и Катериной.

— Не буду мычать, и все, я — не корова, — говорила она, используя проекционный язык.

— И не стыдно тебе? — опечаленно упрекала Ида. — Пожуй хоть немного сена — ты совсем отощала!

— Не стыдно, я не корова и сено жевать не буду.

— Может, попросить Пастуха — он принесет тебе свежей травы?

— Не буду травы.

Катерина мычала, видимо уговаривая «больную» вести себя по-коровьи, телка грубила:

— Не мычи непонятного мне, глупое существо, ты — корова, и не тебе меня поучать...

Наблюдая все это, телки не знали, что и подумать, и только Джума с сочувствием спросила:

— Пастух, а чем же питается эта капризная телка?

— Действительно, — удивилась Рябинка, — ведь так она откинет копыта.

— Копыта здесь не откидывают, Рябинка, — ответил Пастух, — и поэтому приходится доставлять этой телке обычное молоко отелившихся сущностей.

— Ну и дела. Чем же она больна? — спросила Овсянка.

— И почему такое прекрасное имя Луна заменено на отвратительную Химеру, причем номер четыре? — вставила Стрекоза.

— Да и вообще, почему эти четверо находятся в изоляции и в чем состоит их отрицательное влияние на стадо? — спросила Елена.

— Конечно, — ответил Пастух, — все это нуждается в объяснении, и я, пожалуй, начну с самого главного: любая скотская сущность неприкасаема, исправить ее нельзя, и в этом смысле она является той точкой отсчета, с которой должны считаться мы, Пастухи, и даже Хозяин, то есть, оберегая стадо от нежелательного, мы не имеем права воздействовать на существенное, и поэтому остается одно: изолировать это самое нежелательное, не задевая его Божественных свойств и не пытаясь переиначить созданное великим Создателем и непостижимым Намерением... Поэтому эти четверо и находятся здесь, в месте, называемом Малым отстойником, — малым в силу того, что в загоне, как видите, содержатся всего лишь четверо особей и прибавления не будет, поскольку просто провинившихся сущностей гонят в гуртах на исправление ошибок в другие места, здесь же заперто то, чего исправить нельзя, не нарушая великий закон, исходящий из непостижимых для нашего понимания сфер. Скотина эта содержится за оградой по высшей воле Хозяина, и выпускать ее отсюда запрещено, хотя она и рвется наружу, поскольку ограниченное пространство и отсутствие общения со стадом не то чтобы не дают ей возможности нормально и гармонично пастись, совершая свои круги по Божественной плоскости, но не позволяют воздействовать своими идеями на поголовье скота, в которых, как твердо уверены эти четверо, это поголовье нуждается. О телке — дочери Иды — я расскажу в последнюю очередь, ее появление на свет не связано с замыслом высшего разума, она была направлена в этот отстойник, не успев нанести никакого вреда, и тем самым роль ее в распространении лжесущностного так и не состоялась, так что она является лишь единичным примером обратного, необратимого, дефективного восприятия действительности — что тоже не исправляется в силу закона неприкосновенности сущности, — и поэтому она здесь. Козел же и две коровы — дело другое. Великий Создатель и непостижимое для понимания Намерение создали этих троих не для нашего стада, но для нереального мира, чтобы проекции их целенаправили, организовали и окультурили несчастных, бесплотных призраков на определенном этапе их бессмысленного, хаотического развития и возвратили им принципы существования свободнорожденной скотины, которые они потеряли, начав развиваться, фантазировать и говорить. Но, как оказалось, коровы эти, прозванные в мертворожденной иллюзии коровами демократии, а также козел, в воображении проекций тоже почему-то угодивший в коровы и названный тоже коровой, принципы эти заменили идеями, превратив изначальную независимость потусторонних теней в пародические свободу и демократию в тех менталитетных скоплениях, которые нуждались в этих проекционных понятиях... Что же, иллюзия — достойна иллюзии, и все бы ничего, но, гуляя по плоскости, эти три сущности попытались и здесь, — а может, и в первую очередь здесь — продвинуть свои химерические идеи, нарушающие всеобщий порядок, установленный свыше, и тогда великий Хозяин отобрал у них имена — коровы были названы при появлении из стойла Фемидой и Феодорой, козел — Альбертом, — объявил их Химерами, назначив им клички: Химера один, два и три, и изолировал их навечно как нежелательных в стаде персон. Но сразу необходимость этих жестоких мер по отношению к вроде бы безобидным созданиям не определили ни мы, Пастухи, ни Хозяин, и поэтому после первого круга, как только две телки превратились в коров — правда, яловых, ни одна из них не дала приплод, и, заметьте, у них нет бубенчиков и других украшений для привлечения быков! — а козлик в козла, — они были выпущены гулять бесконтрольно со стороны Пастухов, с возможностью не соблюдать поступательного движения по великим кругам, и объявлены существами священными, поскольку Хозяину был подан в отношении этого какой-то особый знак — из недосягаемых нашему пониманию сфер. Но это была ошибка — идеи Создателя и Намерения не всегда так просты, как воспринимаются поначалу Хозяином и тем более нашим пастушеским разумом, — и отрицательное воздействие на плоскость этих троих выяснилось не сразу... Приступим к козлу. Представьте себе, этот козел с бородой гулял по поверхности, как и любая скотина, щипля траву, лакая воду из озерец и вроде бы наслаждаясь гармонией, но при этом подозрительно постоянно спрашивал то Пастухов, то коров и козлов высших кругов: почему свод голубой? почему трава зеленого цвета? откуда берутся звезды на своде? почему свет и тьма чередуются с разными интервалами? почему?.. почему?.. почему?.. Закончилось все это для него довольно печально, а именно: он выдумал колесо! Откуда у козла взялась такая несозидательная идея — думали долго после того, как уже изолировали козла. Думали Пастухи, Гуртоправы, высшие Пастухи, думал Хозяин... Где этот козел взял понятие круга? Ведь солнца нет, луны тоже нет. Где? А вот где: вспомнили, что козел этот подолгу, бывало, стоял и смотрел на великого Яна, вола, который раз за разом очерчивает своими копытами окружность, дожидаясь свою любимую Хею, — и, видимо, насмотревшись, решил воплотить эту окружность в круг и даже более того — в колесо... Для этого бородатый козел попросил одного Пастуха, чтобы тот принес ему срез ствола круглого дерева, — чувствуете, будущие коровы, проекционно-геометрическое мышление козла? — да и не просто принес, а сделал бы дырочку в центре этого среза и вставил бы в эту дырочку палочку, чтобы срез дерева мог свободно крутиться, поскольку ему, козлу, очень хочется знать: крутится что-нибудь на плоскости или не крутится — нет такого движения? Пожаловался, что от незнания этого факта у него просто пропал аппетит, болит голова, затупились рога и даже пить он не хочет, хотя погибает от жажды... Пастух пообещал все это сделать и принести, но Пастухи не такие уж и дураки, как полагает некоторая скотина, у которой ум иной раз заходит за разум, и поэтому, помимо всеведающего Подслушивателя, странная просьба козла была донесена до Хозяина и самим Пастухом, не знавшим, что делать, как реагировать. Ответ от Хозяина последовал сразу и не содержал оговорок: категорически никаких срезов не делать, дырочек не сверлить и палочек в них не вставлять, козлиную сущность увести в далекую пустынную область, привязать к надежному колышку — пусть скачет пока по кругу, а Пастухам — начать возводить вот этот самый забор, который и отделяет теперь Химеру номер один от нормальной скотины.

— Бедный Альберт... — сказала Солдатка.

— А в чем же, Пастух, провинился этот козел, выдумав колесо? — удивленно спросила Джума. — И чем же несозидательна эта идея?

— А тем, будущая корова, — ответил Пастух, — что этот химерический замысел, воплотись он в реальность, мог превратить бы любую Божественную скотину просто в скотину, наподобие той, которая существует в проекционной иллюзии. Хозяин безмерно мудр и прозорлив — колесо! Ведь дальше пойдет еще одно колесо, еще и еще, а затем образуется и телега! Я лично видел, что такое телега! Мой друг, пастух Николай, как-то раз, возвышенный опилочными напитками до ощущения реальности, катал меня на этой телеге, запряженной старой, одряхлевшей проекционной кобылой, которую вскоре распряг и поменял на корову, сказав, что мы с ним сейчас понесемся по своду, — зрелище было ужасное... А здесь, у нас, кто захочет впрягаться? Кони и лошади, кобылы высших кругов — все одно, к ним с уздечкой не подойдешь... Коровы? Ты вот, Солдатка, пожалела козла, а ты будешь впрягаться?

— Ну уж как-нибудь нет! — возмутилась Солдатка. — Я хотя и неопределенная, но свободнорожденная сущность, а не кобыла какая-то проекционная или корова, над которой можно подобным образом издеваться...

— Вот видите... Быки? Не смешно... Есть, правда, в Божественном стаде пара послушных ослов и ослих, но они, бывает, застывают на месте, как камни, думая о великом, и нет силы на плоскости, способной их сдвинуть... Единственный вол, который вечно ходит по кругу, неприкасаем... Но если есть что-то, то это надо использовать, вот и пришлось бы воздействовать на скотину грубо, приучая ее к проекционной покорности, чтобы запрячь в телегу, а это уже покушение на сущность, которая не создана для кручения колес и любой другой неестественной для нее работы! Так что Хозяин упредил возможные осложнения, оставив козла наедине со своими выдумками и защитив скотину от воздействия его чисто проекционных идей, потенциально способных разрушить все созданное Великим Создателем и непостижимым Намерением. И действительно, многочисленные проекции этой козлиной сущности в потусторонней иллюзии, эти геометры нереального мира, в итоге накрутили таких колес, что на вашем моменте движения и без того мертворожденные призраки уже и не знают, продолжать им себя ощущать или лучше сразу исчезнуть! То же самое испытывали бы и вы — продвинь этот бородатый козел свои дырочки и вставленные в них палочки в реальность, где все существующее установлено однажды и навсегда, где нечего открывать и нет такого понятия, как доказательство, которым пользуются проекционные тени этого козлиного существа, изучая созданный их же воображением мир. Изучатели эти, в нереальности именуемые учеными, в изучениях своих дошли до безграничного мыслеблудия, прикрытого логикой, этими самыми доказательствами, причем как прямыми, так и обратными, и принципом относительного, бесконкретного понимания положения вещей. Выглядит это так, что сначала они находят закономерность и равновесие во всем и объявляют, что все, что ни есть, уравновешивается самим же собой, причем случайность закономерна и подчиняется всеобщей гармонии, но тут же сомневаются в том, что только что доказали, и после упорных раздумий и кропотливых исследований закономерность уже относят к случайности, в гармонии обнаруживают частичку, намекающую на хаос, и заявляют тогда, что хаос это и есть на самом деле гармония, а гармония — это не что иное, как хаос, задуманный свыше... Представьте себе, если бы подобными размышлениями заразилась скотина! И все это, телки, изначально исходит именно от Химеры номер один, от козла с бородой, который, впрочем, как разгадал великий Хозяин, создан лишь для того, чтобы занять головы проекционных теней неразрешимыми уравнениями со многими неизвестными и тем самым отвлечь эти головы от понимания действительного, понимание которого может им навредить и даже разрушить потустороннюю нереальность раньше срока, установленного Великим Создателем и непостижимым Намерением.


 

39. Химера под номером два

— Получается, — сделала вывод Джума, — что ученость на плоскости строго запрещена и любые попытки открыть что-то новое грозят если и не этим загоном, то, во всяком случае, каким-нибудь наказанием.

— Не совсем так, Джума, — ответил Пастух, — я бы сказал, что научность запрещена, а ученость разрешена... Разницу двух понятий ты могла бы различить по мычанию Иды, но мне не хочется отрывать ее от общения с собственной дочерью... Так что ученость — возможна, и на плоскости существует скотина, которая, чувствуя тонкую грань между научностью и ученостью, занимается мышлением, не способным нанести вред Божественным особям, окружающему пространству и лишь углубляющим познание великих законов, установленных в плоскости непостижимым для понимания разумом из недосягаемых даже воображением сфер. Таковы, например, быки, вытаптывающие тропинки, о которых я уже говорил и с которыми общаются через эфир и с одобрения Хозяина Художники Федор и Лев. Быки эти совершенно безмолвны и, уйдя в глубокое созерцание себя, не реагируют на мычание и рев, мысли из них не способна вытянуть никакая скотина, и, когда тому наступит момент, я расскажу вам о жизни этих уникальных, безвредных и чрезвычайно ученых созданий. Но вызывает сожаление одно: проекционный язык постепенно стал инструментом мышления отображений этой скотины в потусторонней иллюзии, где молчаливое созерцание и понимание тем самым переродилось в обыкновенное словоблудие. Есть на плоскости и другие примеры учености, и вы, телки, наверное, удивитесь, узнав, что сущность Елены, вашей согуртницы, находящейся среди вас, принадлежит именно к ученой скотине, и на круге четвертом великого безостановочного движения у нее появится в потустороннем мире проекция, которую называют Блаватской и которая являет собой в мертворожденной иллюзии пример как раз ученого, но не научного мышления...

— Пастух, — перебила Джума, — я очень люблю Елену, но я читала Блаватскую! Елена умна, но у нее нет и намека на те великие знания, которыми обладала Блаватская, если только не считать за ученость много умных вопросов, которые мы хотели бы тоже задать, но из-за нашей коровьей ограниченности не можем их сформулировать.

— Знаниями этими, — ответил Пастух, — будет обладать проекция, но не сущность Елены, соединяя небесные знания со знаниями нашей плоскости, то есть соединять несоединимое и тем самым тоже вставлять своеобразные палки в колеса, что не приведет, правда, к печальным последствиям и в проекционной иллюзии лишь озадачит многих научных призраков, которые не найдут способа возражать ей по существу, поскольку мышление ее будет опираться исключительно на реальные факты существования в двух плоскостях... Корова Елена займется внутренним созерцанием, ученость ее проявится постепенно и, как ни странно, будет заимствована у собственной же проекции, которая по высшей воле Создателя и желанию Намерения получит небесные знания и поделится ими со своей же Божественной сущностью, возвысив смысл коровы, таким образом, до ученого направления — что в Божественном стаде является исключительной редкостью; также связь между сущностью и проекцией будет основана на скотском начале...

— А почему же, Пастух, вы до сих пор не сообщали главного о Елене и отмечали лишь то, что по вопросам своим она опережает столбы и, видимо, тяготеет к учености? — спросила Танька-красава.

— На предыдущих столбах вы бы, включая Елену, не поняли этого, не зная другого, и поэтому я ограничился общими сведениями о вашей согуртнице, — так, постоянно, мне поначалу приходится лишь очерчивать основное из-за ваших незнаний... Приступим теперь к деяниям палевой коровы, которая на ваших глазах воет в пространство, поскольку Хозяин отобрал у нее способность мычать. Эта вторая Химера несет собой еще большую нежелательность, чем бородатый козел, и в проекционной иллюзии нет ничего, способного утихомирить и усмирить ее самоуверенные, лживые и вредоносные тени, которые, впрочем, как и отображения козла, отвлекают мертворожденное мышление от реально значительного, конкретного и существенного. Но здесь — не иллюзия, и великий Хозяин быстро утихомирил эту корову (которую и коровой-то не хочется называть!), хотя она успела наколобродить такое, какого не было и, надеюсь, больше не будет в нашей великой Божественной плоскости никогда. Отпущенная свободно пастись после прохождения нулевого столба, она почти сразу же совершила непредсказуемое: так подкатилась к всезнающему Подслушивателю, играя на любознательности этого существа, что он вступил с ней в своего рода сговор. «Я бы могла, — сказала эта корова по имени Феодора, — передавать тебе то, о чем ты, даже обладая способностью бывать везде и повсюду и все сразу слышать, все равно не услышал бы...» «А что такое ты можешь услышать помимо того, что слышу и знаю я? — удивился Подслушиватель. — Ведь я — одновременно во всем и везде». — «Скажу тебе так: ты слышишь только мычание, ржание, блеяние и тому подобные звуки, а я слышу еще и другое: воспринимаю эфирные волны из потустороннего мира, так что если ты будешь сообщать мне, что происходит на плоскости, я в свою очередь буду информировать тебя о событиях в проекционной иллюзии». Подслушиватель — бесхитростное создание и одинокое существо — подумал, что, во-первых, в этой корове он приобретет себе друга, с которым можно делиться всякими новостями, а во-вторых, получая сведения из мертворожденного мира, он тем самым расширит область своего слышания и будет передавать Хозяину еще больший объем информации, за что последний только похвалит его, поскольку на плоскости запрещено появление нового, не установленного изначально великим законом, но допускается и даже приветствуется усовершенствование имеющегося. «Я, — ответил Подслушиватель, — не знаю, что такое эфирные волны потустороннего мира, но, поскольку тебя объявили святой, я тебе доверяю и готов делиться с тобой новостями и на этой почве даже дружить», — и он тут же выдал корове порцию новостей, так что та сразу узнала, что происходит в данный момент на лугах и дорогах, в воловнях и стойлах.

Пообещав наивному существу, что как только поймает волну, так в свою очередь тотчас же передаст все, что услышит, вторая Химера пристроилась к полноценному стаду коров, бредущему по дороге к ближайшему водопою, и стала рассказывать то, о чем сообщил ей Подслушиватель. Стадо начало нервно пережевывать информацию, спотыкаться на ровной дороге от удивительных новостей и в искаженном виде передало пережеванное уже другому стаду, возвращавшемуся с водопоя, а коровы последнего, разойдясь вскоре по огромному лугу, где паслось множество стад, разнесли все услышанное по округе, и, таким образом, на плоскости и под сводом очень быстро распространились всякие небылицы, сущности принялись беспрестанно мычать, ржать и реветь, обмениваясь якобы новостями, и даже бараны и козы заголосили на своих малых кругах, неся околесицу, не понятную никому. Эхо усиливало и разносило в пространстве, по всем столбам, кругам и дорогам, это ужасающее своей бессмысленностью многоголосие, превратившееся в конце концов в скотский гул, который заполнил эфир, сотрясая даже наши, пастушеские тела... Мы, Пастухи, ужаснулись!.. Мы не могли справиться с этим явлением!.. Но, к счастью для всех, великий Хозяин, уже имея опыт с козлом, для которого уже был сделан загон, названный Малым отстойником, изловил с помощью Пастухов палевую сущность на подходе к ковыльным степям и отправил сюда, изолировав этот вредоносный источник информационного зла не только от стада, но и от нас, Божественных Пастухов, запретив нам вступать с этой Химерой даже в самые безобидные разговоры и отобрав у нее способность мычать, чтобы другие коровы, по случаю проходящие мимо, не понимали сообщений из потустороннего мира, — вой этой Химеры никому не понятен. Эфир успокоился, умиротворенность вернулась. Правда, два гурта несчастных коров успели сойти с ума, — не хочу вас расстраивать описанием этого состояния, — и теперь находятся в длительной изоляции, до полного обретения себя... Два полноценных стада послушных, высокоудойных коров, не очень-то говорливых, но жадных до всяческих новостей, не лишились ума, но стали давать молоко, которое тут же скисало, навоз же этих коров приобрел запах зловонности, от которого шарахались даже козлы, — и до сих пор оба стада выпасаются на дальних лугах, на целебной траве — говорят, молоко уже не скисает, но с навозом — беда!.. Целый табун коней, на лету ухватив порцию пережеванной информации от ревущих быков, унесся в пустыню делиться новостями с верблюдами и там до сих пор плутает в отсутствие воды и привычного корма — двадцать две кобылицы то и дело заскакивают в пустыню и делают по ней большую петлю, разыскивая этот табун по просьбе Божественных Пастухов, способность которых управлять скотиной теряется на границе ковыльных степей и песчаных барханов... Были и еще прецеденты... И только Подслушиватель, не зависящий от воли Хозяина и лишь приставленный к нему высшими силами, не перестал общаться с этой Химерой, передавая ее сообщения из иллюзорного мира напрямую Хозяину, который, как правильно полагает Подслушиватель, не будет сходить с ума, давать молоко, которое тут же скисает, и убегать к верблюдам в пустыню...

— Мне, Пастух, очень хочется кушать, — вдруг сказала Рябинка, — и я вижу слева наплыв аппетитной травы, но присутствие поблизости нереального разума, чуждого обыкновенной корове, вызывает во мне ощущение какой-то опасности, существующей, но невидимой, так что никакую траву не заставишь меня жевать рядом с этим загоном, и, пожалуй, я дослушаю вас и помчусь от этого места со всех своих ног...

— Ты, Рябинка, права, потому что реальность этих созданий и в то же время какая-то эфемерность настораживает и нас, Пастухов, как будто бы сочетание это представляет собой то, что в проекционной иллюзии именуется радиацией, про которую мне рассказывал пастух Николай, сетуя, что понятием этим пропитано все молоко его любимых коров и, употребляя его, он добавляет в него опилочные напитки, нейтрализуя невидимую опасность... Я, например, Рябинка, хотел бы скрутить большую козу, да и вообще пополнить хоть чем-то курительным свой опустевший кисет, но опасаюсь навоза этих коров и даже сена, к которому они постоянно притрагиваются. Все Пастухи обходят со своими стадами этот неприятный загон, но телок первого круга мы просто обязаны познакомить на плоскости с нежелательным, и поэтому дослушай меня до конца и тогда уже мчись, Рябинка, со всех ног на дорогу — разрешаю тебе возглавить в этом быстром движении гурт.


 

40. Химера под номером три. Данте на небе и его несчастная дочь

— Итак, черно-белая особь, — продолжил Пастух, — Химера под номером три, не воспользовалась своей привилегией гулять в одиночестве, не совершая кругов, а пристроилась к полноценному стаду и, как рядовая корова, начала двигаться в нем, проходя столб за столбом, пасясь на лугах в сообществе своих новых подруг, знакомясь с быками и вроде бы постигая Божественную реальность тем новым взглядом, который возникает у сущностей после прохождения нулевого столба. Единственное, чем она отличалась, как заметил Пастух, приставленный к этому стаду, было то, что она то и дело уходила в потустороннюю нереальность, на что, впрочем, имела, как сущность второго круга, полное право. Обычно коровы используют эту возможность: уйти в никуда и вернуться из ниоткуда, то есть побывать сущностью в одной из своих проекций, — только для развлечения, иной раз даже из баловства, как будто играя в своих же призраков, рассеянных по нереальному миру в разнообразных менталитетных скоплениях, и, возвратившись, быстро забывают о том, что делали в этом мире и кем побывали. Несуществующий мир для полноценных коров подобен игрушке, которой они забавляются в своих мыслях, не относясь к ней серьезно, но с тем же сами не понимая, что, переигрывая с этой игрушкой, заносят в плоскость буквально заразу: в виде несуществующего искаженного, оттенков проекционного словоблудия и даже иллюзорных понятий, — из-за чего мы, Пастухи, с высшего одобрения Хозяина немедленно отправляем запутавшуюся скотину на исправление мозгов. Химера же номер три, названная поначалу Фемидой, не подчинялась общим законам, и, зная об этом, а также о том, что она может по своему усмотрению двигаться в стаде или покинуть его, Пастух, сопровождавший коров, не обращал никакого внимания на ее частое пребывание в нигде, думая, что это не его ума дело — думать об этой корове, самим великим Хозяином объявленной чем-то вроде святой. Пастух этот, помимо пастьбы, обслуживал также плантации общего пастуховского табака, и, когда стадо, набив животы, разлегалось для отдыха где-нибудь на лугу, он отлучался по табачным делам, оставляя коров на попечение святой, почему-то считая, что в присутствии этой коровы другие коровы не позволят себе никаких выкрутасов. Сначала эта Химера озадачила Пастуха тем, что, пока он возился с грядками табака, стадо его, расположившись полукольцом, стоя слушало мычание святой как какое-то поучение, смысл которого сводился к тому, что коровы обязаны соблюдать закон и порядок — что само по себе Пастуху очень понравилось, и лишь построение, не характерное для скотины, вызвало в нем озадаченность. В следующий раз, вернувшись с табачных плантаций, Пастух обнаружил, что форма коровьего сборища приобрела уже какой-то порядок, ему неизвестный: три коровы стояли отдельно, слева и справа от них стояло еще по корове, остальные же головы образовали все то же полукольцо, охватывая отдельно стоящих, а Химера номер один, находясь в центре этой фигуры, мычала в пространство понятиями из иллюзорного мира, такими, как право и власть, собственность, наказание, суд... На вопрос Пастуха о смысле происходящего здесь одна из коров ответила коротко: «Мы разбираем конфликт...» Не дожидаясь третьего раза, Пастух, углядев проникновение не сущностного, щелканьем своего бича разогнал собрание коров, которые разбежались по лугу, от страха быстро и часто облагораживая поверхность, привязал Химеру к ближайшему дереву и — что редко бывает — напрямую обратился к Хозяину: разрешено ли этой святой говорить с коровами на подобные темы, по существу иллюзорные? Как стало известно потом, Хозяин незамедлительно связался с Химерой через Подслушивателя, а тот, не удержавшись впоследствии, передал Пастухам смысл разговора между коровой и недосягаемым разумом.

— ...Ну, поскольку Намерение и Создатель, — говорила корова, — власть отдаленная, с которой связаться нельзя, значит, единственным представителем власти реальной являетесь вы, Хозяин, то есть вы — высший судья.

— Да, это так, корова, — вроде бы отвечал Хозяин.

— Ну, в таком случае вы и определите наши права: конкретные и практические, а также теоретические и общие...

— Ты, Фемида, хоть и святая корова, но за такое мычание, порожденное в твоем коровьем мозгу, видимо, частыми пребываниями в проекционной иллюзии в собственных отражениях, я просто обязан отправить тебя в одно из мест наказания. Я быстро обдумаю степень твоего помрачения, выберу место и сообщу о нем твоему Пастуху.

— Тогда, — сказала корова, — поскольку, как я улавливаю, здесь существует закон неотвратимости наказания и вы, помимо права судить, беретесь за обвинение и заявляете степень моего наказания, которое сами же и утверждаете, — я, как свободная сущность, свободорожденность которой и устанавливает изначально мое законное изначальное право, обращусь к адвокату, и давайте устроим процесс, на который соберем тех коров, которые захотят быть свидетелями, да и вообще поучаствовать в прениях...

Хозяин, как выяснилось потом, и слышать не слыхивал, что такое иллюзорный «процесс», и поэтому разговор оборвал, корову пока оставили привязанной к дереву, правда, сводили на водопой и кинули ей охапку свежей травы. Хозяин на этот раз торопиться не стал и, как и всегда, поступил более чем мудро: потребовал к себе сочинения двух или трех быков — с той самой Большой дороги, — описывающих «процессы» с участием потусторонних судей, адвокатов и обвинителей, а также мертворожденных свидетелей и заседателей, поскольку художники осведомлены о происходящем в мире теней лучше, чем какая-либо другая скотина, и, просмотрев несуществующее искаженное, говорят, помрачнел от того, что святая эта корова успела нагородить в проекционной иллюзии всего лишь за пару десятков уходов в свои бесплотные тени. И даже записочка Вилли, которая всегда поднимала Хозяину настроение, не рассмешила его, мало того, на вопрос, содержавшийся в ней, он мрачно ответил: «Не быть... — И добавил: — Эта святая погубит все стадо...» Так что черно-белая особь отправилась прямо сюда, получила новое имя и позволение мычать всего одну фразу, причем проекционного смысла: «Дайте мне адвоката!..» — что она и мычит как пример того неразумного, о чем не нужно просить Божественным сущностям нашего великого стада, чтобы не превратить великое безостановочное движение в единый и непрерывный судебный процесс. Пользоваться же своими правами в полной мере осталось потусторонним теням этой святой, но нежелательной для нашего стада коровы, чем и занимаются бесплотные призраки, превратив свой воображаемый мир в этот самый беспрерывный судебный процесс с помощью адвокатов, прокуроров и заседателей, которые создают круги процессуального словоблудия, опираясь на изначальный закон.

— Скажите, Пастух, — спросила Елена, — а к кому здесь, в стаде, хотела обратиться эта Химера? Что за скотина является сущностью адвокатов?

— В том-то и дело, — ответил Пастух, — что адвокаты — бессущностные проекции, вторичные порождения призраков этой Химеры, и поэтому ее обращение к Хозяину было бессмысленным — появление вторичных потусторонних теней на Божественной плоскости четырежды невозможно. Разобравшись во всем, Хозяин и упрятал ее сюда.

— А я, Пастух, — сказала Джума, — подумала было, что эта малахольная телка, которая не считает себя коровой, и есть адвокатская сущность, посаженная сюда для того, чтобы Химере номер четыре не было скучно.

— Эта малахольная телка, — ответил Пастух, — не только не адвокатская сущность, но даже не представляет собой той четвертой коровы, которую в проекционной иллюзии нарекли коровой искусства, поскольку одной коровы искусства на самом-то деле не существует, но каждая особь с Большой дороги художников, имея собственное неповторимое имя, является коровой, быком, лошадью и конем, овцой и бараном, ослом и ослихой, а также козой и козлом — искусства. В проекционном стремлении объединять даже частично похожее в одну категорию мертворожденные призраки в воображении своем свалили всю Большую дорогу в единую кучу и сделали из нее почему-то корову, хотя, как вы видели, там больше быков, да и вообще эти художники не подлежат собирательному понятию, и здесь, и в потусторонней иллюзии неприкасаемость их бесспорна, а святость установлена высшими силами. С Химерой же номер четыре история другая. Она родилась от Иды пятого круга после ее знакомства в одной из воловен с быком по имени Данте — с сущностью, побывавшей на небе, притом что Данте вовсе и не Пегас... Но таково было странное пожелание Хозяина, отпустившего Данте погулять в загадочной области, законы которой вас совсем не касаются и затрагивают только умы ваших несчастных проекций. Может быть, замысел высшего разума состоял в том, чтобы испробовать боковое движение скотины, расширить область пастьбы, освоить неизведанные пространства, возможно, что-то еще, но, так или иначе, Данте после этого путешествия объявил, что мыслит совсем по-другому — не как остальные особи нашего стада, замкнулся и совершает круги по Большой дороге в обратном порядке, то есть нисходяще, причем цепенеют от ужаса его двойники, встречаясь со своим прошлым, а не сам Данте, который, наталкиваясь на будущее, проходит сквозь него совершенно спокойно и лишь молодеет, двигаясь постепенно к своему первому кругу. Подобное на плоскости невозможно без одобрения высших, непостижимых нашему пониманию сил, и великий Хозяин, видя в этом замысел Создателя и Намерения, ограничивается одним: «Данте виднее...» — отвечает он Пастухам, которые удивляются невиданному поведению быка... Другое дело дочь Данте, маленькая Химера номер четыре, которая, не пройдя и столба, еще не научившись мычать, еще стоя на первом столбе, когда Ида пятого круга еще только облизывала ее и дала ей имя Луна — так бывает, что некоторых одиноких телок сопровождаем не мы, Пастухи, а их матери, которые награждают их именами и ведут пять-шесть столбов, до соединения с каким-то гуртом, — эта Луна сразу уже заговорила о том, что думает по-другому, что права ее на плоскости нарушаются и она не будет жевать траву, а объявляет бессрочную голодовку! Представьте себе, о коровы, телка эта даже не ведала в тот момент, где находится, кто она и что вокруг происходит! Ида завыла, не умея справиться с подобным явлением, примчался Пастух и спросил, по каким причинам объявлена голодовка. Телка ответила, что она не корова, что ее права ущемляются тем, что все вокруг создано так, чтобы она испытывала ощущение скотины, и что сущность ее отказывается мычать наперед, а право свое на существование в нормальных условиях она будет отстаивать словом, и выкрикнула в пространство: «Свободу проекционному слову!» Если бы она, телки, провозгласила: «Свободу мычать!» — то не попала бы в изоляцию, Пастуху просто нечего было бы и ответить на законное требование коровы. А так дело моментально дошло до Хозяина, который тут же не стер Луну, поскольку, не сделав по дороге ни шагу, она ничего не нарушила, но изолировал ее в этот загон, отобрал красивое имя и лишил возможности развиваться, остановив в зародыше ее инакомыслящее движение, которое у ее отца заключается в полном молчании и обратном отсчете кругов, у Химеры же номер четыре — просто в коровьем чудачестве, для плоскости нежелательном, заразиться которым может и другая скотина. Есть надежда, что телка эта одумается, и поэтому Ида раз за разом приходит сюда; здесь был однажды и Данте: помотал головой, проревел что-то про ад — понятие небесное и побрел спускаться со своего шестого круга на пятый. Проекции этой Химеры, еще находясь в колыбели, когда они еще умеют короткий отрезок мычать, то есть разговаривать правильным сущностным языком, мычат о несоблюдении прав, ущемлении разного рода свободы и объявляют бессрочные голодовки — что, впрочем, не понимая коровьего, проекционные тени относят к обыкновенным капризам младенцев.


 

41. Места наказания. Борьба за права коров

— Пастух, вы сказали, что это Малый отстойник, значит, есть и большой? — спросила Копейка.

— Да, есть и большой, — ответил Пастух, — он именуется Главным отстойником, размеры его таковы, что поместиться в нем может сколько угодно коров, и огорожен он только продольными слегами, поскольку скотина, направленная в него, не проявляет агрессии, не рвется наружу, страдая лишь легким помрачением ума, которое быстро излечивается в пространстве отстойника и при участии нескольких Пастухов, знающих свое дело. Мании бесконечны и связаны как с существованием на плоскости, так и с посещением проекционной бессмысленности. Так, например, корова может возомнить себя избранной и потребовать себе на рога венок, или уйти на Большую дорогу, вообразив себя неповторимым Художником и требуя особого к себе отношения, или, предположим, не так уж давно, в стаде третьего круга, сопровождаемом мной в обычном порядке, корова по имени Зорька, пока жевала траву, ушла в никуда и, вернувшись из ниоткуда, вдруг заявила своим согуртницам, что понесла, причем сама не ведает от кого, и что она хочет выпить чашечку крепкого кофе, чтобы спокойно обдумать свое положение... Замечу, с просьбой о чашечке она обратилась ко мне, попросила без сахара и промычала еще: нельзя ли у меня стрельнуть табаку?.. Дорога прямая — в Главный отстойник. Но есть серьезные помрачения, за них отправляют в Загон для сумасшедшей скотины, по виду напоминающий этот, но намного объемнее, где исправляют персон, поддавшихся как нереальному, так и реальному искаженному, которое надолго застревает в мозгах и требует особенного излечения, — так, например, два стада коров, пострадавших от действий Химеры, распространившей на плоскости информацию, были направлены именно в этот Загон, которым заведуют Гуртоправы, безжалостно изгоняющие все искаженные и лишние мысли, застрявшие в головах. Быки в основном подобные мысли долго не держат и переводят их сразу же в действия, то есть нарушают существующий, умиротворенный порядок пастьбы, агрессивно ведут себя с Пастухами и воинственно вызывают на бой высший разум недосягаемых сфер, недоступный скотскому пониманию. И поэтому бычьи сущности, ослепшие и охваченные свирепостью, отправляются на Великие скотобойни, рассказывать про которые я пока что не буду, поскольку описание этого места может вызвать у вас, нежных телок, помрачение ума. Коровы на эти Великие скотобойни попадают в исключительных случаях, когда Загон для сумасшедших коров производит обратный эффект — скотина там иногда сатанеет от своего окружения, и Гуртоправы вынуждены бывают прибегнуть к усиленной мере воздействия, предназначенной для непокорных быков. Есть и еще одно наказание на плоскости для тех быков и коров, которые нарушают великий закон, пытаясь изменить в себе первородное, сущностное начало, деформируя принципы поведения, заложенные великим Создателем и непостижимым Намерением в каждую особь, пасущуюся под сводом. Так, вторжение в менталитет тех бычьих сущностей, которые им обладают и отражают его в иллюзию, попытки поедать плоть подобных себе, передвигаться на двух ногах, покушаться на самоубийство, а также наскакивать на Божественных Пастухов с целью поддеть их рогами или ударить копытом, а также пребывать в проекционной иллюзии на протяжении более девяти десятков столбов одного и того же круга — неминуемо влечет за собой направление коров и быков в Пантеон скотских ужасов, куда не заглядываем даже мы, Пастухи, и откуда существует только два выхода: один, для вернувших себе себя, — снова на плоскость, другой, для безвозвратно потерянных, — в несуществующий мир в виде проекционной скотины, хотя последнее, как я уже говорил, использовалось давно. Сказав все это, я ничего не сказал, поскольку проекционный язык не может выразить и доли того, что ожидает непослушных коров в зависимости от степени нарушения Божественного порядка, установленного высшим законом. Ида, — обратился он к Иде, — вырази правильным языком наименьшее из тех наказаний, которые я перечислил, промычи смысл понятия «Главный отстойник»!

Ида, оторвавшись от разговора с Химерой, на мгновение задумалась и затем выдала короткий мычащий звук особенной интонации, услышав который телки так испугались, что все как одна пустили длинные струи и потянулись в сторону дороги, как будто бы уходя подальше от смысла, произнесенного Идой. Рябинка возглавила это шествие и, доскакав до дороги, жадно набросилась на наплыв зеленой травы, примыкавший к обочине. Пастух, Катерина и Ида двинулись вслед за гуртом, вдогонку им из отстойника понеслось: «Свободу проекционному слову!..» и: «Дайте мне адвоката!..» — и все это сопровождалось истошным, капризным блеянием химерического козла.

Телки, занявшись травой, то и дело подрагивали от этого далекого блеяния, раздражавшего их, и, даже не уничтожив наплыв, самостоятельно выстроились в колонну и пошли по дороге, надеясь найти более спокойное место для поглощения травы.

— Пастух, — сказала Джума, не останавливая движения, — получается, что корова совершенно бесправна, некому ее защитить, и если она потребует что-то или просто захочет чего-то выходящего за рамки установленного порядка, то ее ждет неминуемое наказание, и это не обсуждается.

— Нет, — ответил Пастух, — если корова, да и любая скотина требует что-то или ведет себя как-то не так, то за этим не обязательно следует наказание: смотря что она требует и в чем заключается это не так. Обычно, к примеру, мы, Пастухи, решаем, на какое поле идти, и перегоняем стада с луга на луг, но иной раз коровы делают это сами, упрямо по своему усмотрению выбирая область пастьбы, мотивируя это тем, что табуны лошадей перемещаются без пастуховской опеки, согласно безумным порывам, возникающим в их головах, — то есть смысл подобного поведения коров и своего рода протест заключаются в том, что они хотят получить лошадиную свободу пастьбы... Желание это не наказывается никак, поскольку самостоятельность выбора в итоге благоприятно влияет на качество и количество молока и Божественного навоза, производимого особями, — что является сутью существования коров на плоскости и под сводом. Или, скажем, часто бывает, что корова требует личной встречи с Хозяином, чтобы задать вопросы, возникшие у нее в голове, напрямую высшему разуму и от него же получить вразумительные ответы, не прибегая к посредничеству Подслушивателя или Пастухов, которые, не обладая сущностным восприятием, при передаче туда и сюда теряют нюансы, важные для точного понимания обеих сторон. Особенно провинившиеся коровы, которым назначено направляться в одно из мест наказания, встают, бывает, подобно ослам и не желают идти туда, куда им назначено, требуя прямого контакта с Хозяином в надежде, что всеобъемлющий разум в мычании уловит разумные доводы и снизит степень вины или вообще оправдает пострадавшую от помрачения сущность. Последний вопрос, кстати, рассматривается Хозяином и ожидает решения, и сложность вызывает только одно: Хозяин не выносит звука мычания, другим же образом корова изъясняться не может... Вообще, попытки коров расширить свои права и возможности определяются как разумное действие и вызывают всеобщее уважение, и все Пастухи, Гуртоправы и даже великий Хозяин считают эти попытки достойными, поскольку скотина пытается узаконить вполне допустимый порядок, не нарушающий изначальный закон, причем — не лишь для себя, но и для всех многочисленных особей нашего стада, а также для двойников, которые бесконечно тянутся позади, в будущем каждого Божественного создания. И в этом смысле проекционные отражения коров настроены даже более серьезно, их методы воздействия на существующий потусторонний порядок можно назвать даже борьбой, а целью — всеобщую иллюзорную справедливость. Правда, смыслы этой самой борьбы порождены исключительно устройством потустороннего мира и не имеют никакого значения для настоящей реальности. Так, например, в Божественном стаде борьба коров за равноправие с быками четырежды невозможна, поскольку право скотины, установленное великим законом, не допускает преимущества в чем-то быков над коровами или наоборот, и, таким образом, на плоскости в отношении этого сохраняется полное равновесие, нарушать которое будет уже преступлением. Борьба же бесплотных призраков за иллюзорную справедливость приобретает иной раз такой накал, что отражается даже на сущностях, кажется, не участвующих в бесконечных претензиях одного проекционного рода к другому, но тем не менее страдающих, бывает, даже физически от выходок своих потусторонних теней. Так, однажды одна из этих коровьих теней в пылу борьбы за равноправие иллюзорных полов выбежала прямо перед проекционным конем, бросившись ему под копыта, и это проекционное действие — редкий случай! — передалось через межплоскостное пространство в обратную сторону, и сущность этой проекции — корова Эмилия, особь третьего круга, — в этот момент умиротворенно поедая траву, но находясь при этом в потустороннем нигде, тоже бросилась вдруг под копыта пробегавшего по полю гордого иноходца, остановив своим телом его поступательное движение... Проекция этой коровы, что называется, умерла, после чего потусторонние тени определили ее поступок как смертельный великий подвиг и увековечили память о ней, вписав ее в историю несуществующего иллюзорного. Эмилия же, не совершив никакого реального подвига, кроме хромоты после этого столкновения, не приобрела ничего, а иноходец обходит теперь коров далеко стороной, полагая, что они завидуют втайне лошадиной свободе, да и вообще что все коровы хотят стать лошадьми.

— А разве, Пастух, на плоскости такое возможно: хотеть стать скотиной другого вида? — спросила Джума.

— Конечно, — ответил Пастух, — в мыслях своих никакая скотина не хочет переменить парнокопытность на непарнокопытность и наоборот, но существуют редкие в стаде быки и коровы, которые скачут галопом, держат осанку, подстраиваясь под лошадиную стать, трясут головой так, как будто позади у них развевается грива, топчут одной ногой, начинают вдруг пробовать ржать... Встречаются также понурые лошади, по поведению своему похожие на коров, ковыльным степям они предпочитают луга, восьмерки свои проходят не бегом, но шагом, а кони, бывает, насупятся, подобно быкам, и прут вперед головой, как будто хотят поддеть кого-то несуществующими рогами... Причина этих чудачеств никому не ясна: на плоскости невозможно раздвоение вида, и, скорее всего, руководит подобными нелепыми странностями врожденное отклонение скотины от поведения вида — что, впрочем, вполне допустимо и никак не наказывается, поскольку сущности в этом случае не разрушаются проникновением извне. Но есть в Божественном стаде примеры раздвоения рода, то есть плотью корова ведет себя подобно быку, плоть же быка уподобляется в своих действиях корове, и эта особенность поведения влечет за собой проекционный обман: в иллюзию эти особи отбрасывают тень того рода, соответственно которому ведут себя здесь, на поверхности, в результате чего их потусторонние призраки вынуждены доказывать, что внешний вид не соответствует реальному положению вещей, и даже вступают в борьбу за утверждение своего законного права на сущность изначального рода, присоединяясь к движению за общую иллюзорную справедливость. Под сводом же ничего подобного нет, раздвоенность сущности в отношении поведения и рода воспринимается как оригинальный характер скотины, не подлежит обсуждению и смыслом своим входит в то равновесие, которое установлено великим законом из недосягаемых сфер. Мы, Пастухи, наслаждаясь совместным курением коз, расположившись где-нибудь неподалеку от дремлющих стад, иногда все же обсуждаем эту раздвоенность и приходим к тому, что в создании сущностей с поведением обратного рода принимала участие лишь одна из великих условностей, удаленных бесконечно от нашего понимания: либо Создатель сотворил эти особи при отсутствии Намерения, либо наоборот. Так или иначе, но свобода двойственной плоти в Божественном стаде не ограничивается никак, и известны примеры, когда сущности добиваются определенных высот в обстоятельствах, кажется, не соответствующих их изначальному роду. Так, например, бык по имени Огонек — в проекционной иллюзии имеющий тень по имени Марианна, — бесконечно идущий по великому Тракту в карнавальной толпе и украшенный Пастухами не хуже любой коровы, признан в Божественном стаде на зависть другим коровам самой красивой коровой и уподоблен звезде, сияющей на поверхности... Телка по имени Рыбка, с круга второго, проявив свой бычий характер, получила новое имя: Буян, и Хозяин распорядился надеть на нее усмирительное кольцо и позволил ей посещать великие скотобойни, где она вместе с наказанными быками в первых рядах по собственному желанию участвует в кровопролитных сражениях, от одного вида которых скотина обычно немеет, теряет рассудок и падает в обморок... Есть, впрочем, на плоскости уникальные случаи изменения парнокопытности на непарнокопытность, связанные с влиянием на сущность потусторонней иллюзии, то есть прыгая в никуда, молодые бычки, телки, а иногда и особи второго и третьих кругов возвращаются из ниоткуда скотиной другого вида, причем в том моменте движения, на котором находитесь вы, явление это становится не таким уж и редким, теряя свою уникальность, но подробнее об этом я расскажу на сорок восьмом столбе, когда вы реально столкнетесь с подобного рода примерами...

Конец второй части.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0