«Какая странная штука жизнь...»

Светлана Георгиевна Замлелова родилась в Алма-Ате. Окончила Российский государственный гуманитарный университет. Кандидат философских наук (МГУ имени М.В. Ломоносова). Автор романов «Блудные дети», «Скверное происшествие. История одного человека, рассказанная им посмертно», «Исход», философской монографии «Приблизился предающий... Трансгрессия мифа об Иуде Искариоте в XX–XXI веках», книг «Гностики и фарисеи» (рассказы и повести), «Разочарование» (рассказы и фельетоны), «Нам американцы объявляли санкции», «В переплете» (сборники статей), «Французские лирики XIX века» (переводы французской поэзии), «Посадские сказки», «Эдуард Стрельцов: воля к жизни» и др. Отмечена благодарностью министра культуры РФ. Член Союза писателей России и Союза журналистов России. Живет в Сергиевом Посаде.

* * *

Одним из самых известных произведений И.С. Тургенева, наряду с романами и рассказами, стало стихотворение в прозе «Русский язык»: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»

В самом деле, где бы ни заговорили о русском языке, непременно вспомнят и тургеневские строки. А слова «великий и могучий» давно стали перифразом, обозначающим русский язык. Стихотворение это появилось отнюдь не случайно и написано не под влиянием мимолетного порыва. В предельно сжатой форме Тургенев выразил отношение к теме, давно и горячо его волновавшей. С полным правом можно назвать Тургенева настоящим борцом за чистоту и правильность русского языка. В этом отношении он считал себя учеником и последователем Пушкина.

В знаменитой речи на открытии памятника А.С. Пушкину Тургенев назвал заслуги поэта перед Россией достойными национальной признательности, поскольку русскому языку Пушкин сумел дать окончательную обработку. В результате этой обработки, считал Тургенев, русский язык «по своему богатству, силе, логике и красоте формы признаётся даже иностранными филологами едва ли не первым после древнегреческого».

Известный западник, Тургенев даже и славянофилов недолюбливал из-за... русского языка. Ведь мечты славянофилов вернуться к прежнему, допетровскому укладу неизбежно подразумевали и возвращение к прежнему языку. Но тот, допетровский язык, по мнению Тургенева, был настолько тяжел, что и мысли-то свои излагать на нем было трудно. И только с Пушкина русский язык достиг наконец своего совершенства, «развился так богато, сложился так поэтично».

Эта горячая, ревнивая любовь к родному языку сочеталась у Тургенева с верой в народ, в его «прекрасное будущее», о чем он неоднократно писал и говорил. В том числе в знаменитом стихотворении в прозе: «Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» В воспоминаниях о Тургеневе писатель-публицист Н.В. Щербань рассказывал, как однажды, участвуя в разговоре о «судьбах России», Тургенев заметил: «И я бы, может быть, сомневался в них, но язык? Куда денут скептики наш гибкий, чарующий, волшебный язык? Поверьте, господа, народ, у которого такой язык, народ великий!» О том же примерно поведала и детская писательница С.И. Лаврентьева, в разговоре с которой Тургенев также говорил о своей вере в «прекрасное будущее» народа, «выработавшего такой язык».

В своих собственных воспоминаниях писатель признавался, что преданность его «началам, выработанным западною жизнью, не помешала <...> живо чувствовать и ревниво оберегать чистоту русской речи».

Это чувство языка у Тургенева было настолько же обостренным, настолько тонким, насколько у выдающихся композиторов и музыкантов бывает тонким музыкальный слух. Неуместное, неточное слово, коряво построенная фраза, иностранные заимствования вызывали у него почти физические страдания. Именно такое впечатление производят его высказывания о языке, рассыпанные в письмах и статьях, в воспоминаниях и романах. Едва ли не первое, на что он обращает внимание в любом тексте — будь то переписка, литературно-критические или естественнонаучные изыскания, поэзия или проза, — это язык, то, как именно автор владеет словом. И первым делом он отмечает, насколько точен, уместен, красив и правилен язык пишущего. Так, выше и лучше пушкинского языка нет ничего, по мнению Тургенева. Из Пушкина целиком вышел, выработался и Лермонтов — та же сжатость, точность и простота. Но у Лермонтова, считает Тургенев, «кое-где проглядывает рисовка, он как будто красуется». Самый талантливый из русских беллетристов — Л.Н. Толстой, но... «слог его крайне неправилен, полон галлицизмов, запутан и т.д. У Толстого прекрасное понимание красоты, образов, положений — грамматического же чутья никакого». Выдающимся по праву писателем считал Тургенев Гончарова. А вот с точки зрения языка Гончаров «правилен, широковещателен, сух и скучен». Гениален Гоголь. Однако «что же касается до его слога, то он никуда не годится, Гоголь почти не знал по-русски <...> Слог его запутанный, отличающийся чисто малороссийской мешковатостью...» Другое дело русский язык Белинского — это «славный язык, ясный и здоровый». Язык же Герцена «до безумия неправильный», однако же приводит в восторг: «живое тело». А вот у кого по-настоящему хорош язык, так это у А.Н. Островского — «эдаким славным, вкусным, чистым русским языком никто не писал до него».

Читая тургеневские письма, убеждаешься, что не было для него худшего оскорбления, чем обвинения в написании художественных произведений не по-русски. «Я никогда, ни единой строки в жизни не напечатал не на русском языке!» — восклицал он с обидой, обращаясь к разным лицам. Такое обвинение, по его мнению, равносильно отрицанию всякого таланта и зачислению в бездари (или в графоманы, как сказали бы сегодня). Писатель, пишущий, а уж публикующийся и подавно, не на родном языке, вовсе никакой не писатель, утверждал Тургенев. Это всего лишь «мошенник и жалкая, бездарная свинья».

Но долг писателя не только в том, чтобы использовать родной язык, но и беречь его, хранить чистоту его «как святыню» и — Боже упаси! — не заимствовать иностранных слов, не брать у тех, кто беднее. Такие советы Тургенев дает и собратьям по перу, и тем, кто еще только начинает, делает первые шаги в литературе. Кого-то он призывает избавляться от красивостей, лишенных точности и живой, настоящей красоты; кому-то настоятельно советует не допускать в язык галлицизмы, понимая под галлицизмами не просто французские слова, но обороты, не типичные для русского языка, появившиеся после перевода с французского на русский — ведь во времена Тургенева для многих его соотечественников французский язык был первичен. Любопытно, что сегодня, несмотря на засилье англицизмов в русском языке, большинство сограждан, совершающих, в соответствии с «трендом», свой «шопинг» в дни «сейла» с целью, например, изменить «лук», отнюдь не владеют английским языком в совершенстве. Зато и по-русски начинают говорить коряво, не просто смешивая английские слова с русскими, но и повторяя вслед за плохими переводами голливудских фильмов обороты, неправильные для русского языка. То и дело можно услышать, а то и прочитать: «ты в порядке?» или «мне было десять» (вместо «мне было десять лет») и т.д.

В свое время Тургенев утверждал, что добросовестному писателю следует избегать такого подхода. Нужно взять за правило, призывал он, не заимствовать бездумно иностранные слова, не использовать штампов или ходячих выражений, которые, в большинстве своем, неточны и даже пусты. Нужно стремиться к тому, чтобы «ясно, просто и сознательно верно воспроизводить словом то, что пришло в голову».

Другой совет, постоянно встречающийся в письмах к писателям, это писать проще. Надо писать, чтобы рассказать, а не чтобы доказать. Писать уверенно, бойко, быстро, искренно. В художественном тексте не нужны доказательства, подробные и многословные разъяснения, что делает текст вязким и скучным; не нужна слащавость или вычурность, заменяющая обычно посредственность и пошлость. Советы эти Тургенев раздавал не для того, чтобы ответить что-нибудь вопрошающим, он и сам следовал изложенным правилам. Оттого-то проза его и остается по сей день образцом стиля и языка.

В историю русской литературы Тургенев вошел как один из выдающихся мастеров слова, для которых владение родным языком как инструментом литературной работы стало настоящим искусством. Это искусство владения языком не сводится только к грамотному построению фразы, точному выражению мысли или передачи образа. Например, когда современный писатель пишет «густой, как мед, коньяк», читателю только и остается, что догадываться, о чем идет речь. О меде и в самом деле можно сказать «густой», чего никак не скажешь о коньяке. Зато коньяк оставляет на стекле подтеки, о которых действительно можно сказать, что они напоминают мед — ведь густой и тягучий мед тоже оставляет на стекле подтеки. Современный автор уловил это сходство между коньяком и медом, но передать его не сумел, а точнее — сделал это неумело, коряво, что и говорит об отсутствии чувства слова и способности точного, правильного его использования.

А что же Тургенев? И что это вообще такое — владение языком? Откроем хотя бы «Записки охотника». В рассказе «Хорь и Калиныч» автор описывает домашних животных, которых не видит, а только слышит: «Корова подошла к двери, шумно дохнула раза два; собака с достоинством на нее зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво хрюкая; лошадь где-то в близости стала жевать сено и фыркать...» Здесь, так же как и в примере с коньяком, все сравнения: животные наделяются человеческими чертами. Но сравнения эти не просто художественные, употребленные красоты ради, а и весьма точные. Свинья, применительно к которой вроде бы неуместно говорить о задумчивости, действительно может похрюкивать, как будто задумавшись о чем-то. Представим себе задумавшегося человека, но при этом вынужденного, например, отвечать на вопросы. Такая речь будет медленной, отрывистой, негромкой... Вот именно так и похрюкивала, вероятно, свинья, которую Тургенев назвал задумчивой. Кто же знаком близко с собаками, не усомнится, что рычать они могут так, словно и впрямь наделены чувством собственного достоинства, принимая при этом весьма характерный вид. Поэтому слова «собака с достоинством зарычала» — это не только рассказ о происходящем, но и портрет животного. Тургенев описал внешность зверя через издаваемые им звуки. Мы видим, насколько точны и выразительны тургеневские сравнения. Но это еще не все. Язык Тургенева полон тончайших стилистических и смысловых оттенков. Авторский выбор слова — это всегда отдельный, о многом говорящий творческий процесс. У Тургенева он кропотливый, а конечный выбор — до мелочей продуманный. Так, Калиныч из того же рассказа отправляется на пасеку «вырезать нам сот». И в то же время он «сидел на пороге полураскрытой двери и ножом вырезывал ложку». В одном случае используется глагол «вырезать», в другом — «вырезывать». Герой рассказа «Касьян с Красивой Мечи» «беспрестанно попевал вполголоса». И опять же: не «пел», не «напевал», а вот именно «попевал». Как видим, все эти слова имеют немного разные оттенки, и задача автора — выбрать не просто нужное, но и самое уместное в определенной обстановке слово.

Таковы особенности именно русского языка, способного к передаче едва уловимых оттенков. Потому и литература, созданная на русском языке, не может замыкаться единственно на сюжете, а писатель, пишущий по-русски и не утруждающий себя выбором слова, напоминает художника, не владеющего рисунком.

Словесный рисунок Тургенева безупречен. Помимо точности и емкости, помимо способности передавать оттенки происходящего с помощью одного нужного слова, Тургенев подвижен и артистичен. Его крестьянин, помещик, разночинец — все говорят со свойственными родной среде особенностями. Но колорит этот сдержанный, осторожный, продиктованный чувством меры. Тургенев противник как чрезмерного увлечения просторечием, так и напыщенности, вычурности, претенциозности. Устами Базарова он будто и сам восклицает: «О друг мой, Аркадий Николаич! Об одном прошу тебя: не говори красиво». Красивости, по мнению Тургенева, изрекать проще, чем создавать настоящие, живые описания с точно подобранным словом, с верно понятой и метко отображенной сутью. Проще греметь «всеми громами риторики», нежели вникнуть и живо рассказать простыми словами. «Попробуйте понять и выразить, что происходит хотя бы в птице, которая смолкает перед дождем, и вы увидите, как это нелегко».

Рассуждения о языке Тургенев перенес и в другие романы. Так, в романе «Дым» Потугин, затеяв спор о славянофильстве и необходимости учиться у других народов, обращается за примером к русскому языку. Ведь когда Петр I начал реформы и привнес в Россию разные новинки, в языке оказалось огромное количество неизвестных прежде слов. Но со временем эти слова словно бы растворились, язык поглотил их, а в собственных недрах нашел, чем заменить, — новое было усвоено и переработано. Так и во всем: не нужно бояться перенимать новое и незнакомое — усвоенное новое непременно становится своеобразным и оригинальным.

О чем бы речь ни шла, русский язык для Тургенева всегда является примером, к которому писатель обращается постоянно. Язык всеобъемлющ и вездесущ, он объясняет прошлое, скрашивает настоящее и предсказывает будущее. Поистине, он один — поддержка и опора. Удивительно, но слова Тургенева о русском языке звучат и сегодня злободневно. В самом деле, «как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома»? И снова, как и сто пятьдесят лет назад, вся надежда в России на родной язык, на то, что народ, его породивший, достоин прекрасного будущего и что будущее это наконец-то настанет...
 

* * *

Значительную часть своей жизни И.С. Тургенев прожил за границей — в Германии, во Франции. Бывал он, конечно, и в других странах и всюду был знаком с лучшими людьми, всюду неизменно уважаем. В Лондоне, который, по воспоминаниям журналиста Е.Я. Колбасина, Тургенев знал как свои пять пальцев, он встречался с Чарльзом Диккенсом и Уильямом Рольстоном, с Томасом Карлейлем и Уильямом Теккереем. С последним даже отчаянно спорил, заступаясь за русскую литературу и настаивая, что Гоголь во всех отношениях стоит выше самого Теккерея.

В Германии Тургенев общался с Людвигом Пичем, Бертольдом Ауэрбахом, Теодором Штормом, Адольфом фон Менцелем. Искренне восхищавшийся русским писателем Л.Пич стал большим его другом. О душевной близости с Тургеневым Пич рассказывал Т.Шторму: «Столько импозантной величавости в сочетании с такой глубиной и утонченностью духовной жизни, столько нежности и привлекательности в сочетании с такой силой, такой восприимчивостью и чуткостью я едва ли когда-нибудь еще встречал. И к тому же такое верное, горячее сердце друга...»

Во Франции друзьями Тургенева были Проспер Мериме и Альфонс Доде, Гюстав Флобер и Ги де Мопассан, братья Гонкур и Эмиль Золя. И конечно, искусствовед и критик Луи Виардо, супруг Полины Виардо-Гарсиа, ставшей, наверное, главной причиной, что понудила русского писателя жить почти безвыездно за границей. В России говорили, что Полина Виардо, или, как называли ее соотечественники Тургенева, «Виардиха», украла писателя у России, чем навлекла на себя недовольство и нелюбовь многих русских современников. Тургенев действительно стал практически членом семьи Виардо: переезжал вместе с ними из города в город и даже из страны в страну; отправлялся в аптеку за лекарствами, если кто-то в доме заболевал; подыскивал подходящий курорт, когда приходила пора отдохнуть. И все же он был одинок, о чем не раз говорил с грустью и друзьям, и даже новым знакомым, постоянно являвшимся то поглазеть на великого русского писателя, то передать привет с Родины, а то и показать свои произведения и получить совет мастера. В одном из писем он посетовал, что «прилепился к краешку чужого гнезда».

С некоторых пор он появлялся в России изредка и ненадолго. Однако принадлежал он к тому типу людей, что сохраняют национальное сознание и в отрыве от родной среды. Те из русских, кто хорошо знал Тургенева, утверждали: любовь писателя к немецкой, например, культуре нисколько не вошла в плоть и кровь его. Превосходное знание Тургеневым культуры Германии, Франции, Англии, Италии никак не отражалось ни на его привычках, ни на пристрастиях. Будучи прекрасно образованным русским, он не переставал из-за этого быть русским. В молодые годы в литературной среде Петербурга он был едва ли не единственный, кто досконально знал европейскую литературу, прочитав великие произведения в подлиннике. И тем не менее иностранные друзья неизменно воспринимали его как русского, да и сам Тургенев никогда не ощущал себя французом или немцем.

Его считали и считают западником. Но, пожалуй, уместнее было бы говорить о здравом смысле и непредвзятости, чем о слепом и восторженном поклонении Западу. И в частных беседах, и в литературе — например, в романе «Дым» — он категорически выступал против всякого рода шапкозакидательства и квасного патриотизма. Его точка зрения сводилась к тому, что Россия во многом отстала от западной цивилизации, и там, где можно поучиться, стоит именно прилежно и последовательно учиться, воспринимая новое и полезное для себя. При этом он не испытывал восторга или какого-то особенного благоговения перед Западом как таковым. Даже в произведениях его достаточно осуждающих высказываний в адрес тех же немцев. Французы тоже во многом ему не нравились, он признавал, что никогда не поймет до конца их воззрений и взглядов на жизнь. Характерен в этом отношении известный эпизод, описанный и братьями Гонкур, и П.А. Кропоткиным, и еще несколькими мемуаристами. Тургенев, побывавший на спектакле «Госпожа Каверле» по пьесе Эмиля Ожье, воскликнул: «Никогда еще я не видел так ясно, насколько различны человеческие расы!» Кропоткин позже, со слов Тургенева, записал по тому же поводу: «Существует неизмеримая пропасть между многими воззрениями иностранцев и нас, русских: есть пункты, на которых мы никогда не сможем согласиться». В пьесе Ожье женщина с двумя маленькими детьми вторично выходит замуж. Отчим воспитывает детей как своих собственных. Но со временем дети узнают, что вырастил их не родной отец. И вот однажды, когда семья собирается за завтраком и отчим хочет поцеловать падчерицу, пасынок бросается на него со словами: «Не смейте целовать эту девушку!» Публика приходит в восторг и встречает выходку юноши бурными аплодисментами. «Как же так?» — недоумевает Тургенев. Но все его французские друзья, и даже Флобер, с кем они были так близки и так хорошо понимали друг друга, в этом случае не разделяют негодования русского писателя. Тургенев уверен, что соплеменники восприняли бы эту сцену точно так же, как и он. Но не то французы.

«Да, вы люди латинской расы, — говорит он Гонкурам, — в вас еще жив дух римлян с их преклонением перед священным правом; словом, вы люди закона <...> А мы, хотя у нас и самовластье, мы люди <...> более человечные». Известно, что крайние проявления любых, даже самых прекрасных, человеческих качеств могут стать отвратительными явлениями. И преклонение перед священным законом, и человечность вовсе не исключения. Человечность может обернуться расхлябанностью и безответственностью, а преклонение перед законом и правом — как принятием диких законов в защиту несуразных прав, так и требованиями к их исполнению. Все это Тургенев прекрасно понимал и видел, отчего и не было в нем безусловного приятия, предпочтения иностранного отечественному. Хорошее он признавал хорошим, а с тем, что считал плохим, не мог согласиться. Со стороны или на первый, поверхностный взгляд такой подход мог быть воспринят как некая раздвоенность или даже лицемерие. Но здесь проявлялись здравомыслие и непредубежденность, внутренняя свобода, высокая культура, незашоренный ум и широта взглядов.

Временами его знание заграницы и непредвзятое отношение к автохтонам создавали ситуации почти комические. Так, Е.Я. Колбасин, описавший свое путешествие с Тургеневым в Лондон, сообщает, как писатель рассказывал ему об англичанах и показывал их нравы. Возле театральной кассы какой-то хорошо одетый господин грубо оттолкнул Тургенева, на что писатель молча, со всего размаха ударил того кулаком в грудь так сильно, что он едва не упал. Колбасин был убежден, что дуэли теперь не избежать. Но Тургенев успокоил его, заверив, что хорошо одетый господин думает совсем о другом: «Англичанину пока не дашь в зубы, до тех пор он не уважает вас. Вот этот джентльмен, по всему видно, из самого высшего круга, поверьте, уважает теперь меня за то, что я дал ему сдачи». В другой раз, когда Колбасин с Тургеневым пытались вразумить извозчика ехать быстрее и короткой дорогой, чтобы поспеть к поезду, тот лишь огрызался невнятно и продолжал еле-еле тащиться. Тогда Тургенев, велев остановиться, выскочил из экипажа, выволок возницу на мостовую и принялся его мутузить. Едва он отступился, как извозчик уже вскочил на козлы. Теперь они мчались по Лондону самой короткой дорогой. Прощаясь, возница даже снял шляпу перед своими седоками. «Поверьте, — заметил Тургенев, — он никогда не коснулся бы даже полей своей шляпы, если б я не поступил с ним по-джентльменски».

Но несмотря ни на что, ни на какие расхождения в воззрениях и нравах, он был любим и на Родине, и за границей. Многие воспоминания о нем, особенно о зрелой поре его жизни, полнятся настоящим восторгом, касающимся равно его писательских и человеческих качеств. «Великий, красивый и добрый», — говорили о нем французы. «Что за человечище этот скиф!» — писал Гюстав Флобер к Жорж Санд. «Можно всех немцев в ступе истолочь, и все равно не добудешь капли его дарования», — уверял французский писатель и философ Ипполит Тэн датского литературоведа Георга Брандеса. Открытая, тонкая и проникновенная душа, пленительный талант, честное, благородное сердце — таким запомнил Тургенева Ги де Мопассан.

Немецкий художник и писатель Л.Пич рассказывал, как впервые встретил Тургенева в Берлине, когда оба они были еще молодыми людьми. Внешность Тургенева поразила Пича, решившего для себя, что перед ним какой-то необыкновенный человек. Первое впечатление не обмануло Пича: познакомившись спустя время с русским писателем, он отметил утонченный ум, добрую и мягкую душу Тургенева. Пич уверял, что ни в ком никогда не встречал такой изысканности чувств, такого оригинального видения жизни, такого искусства все виденное и пережитое представить наглядно и живо, со всеми подробностями, но сжато, с «очарованием поэтического изображения». Для Пича Тургенев оставался непревзойденным художником, отличающимся чистотой души и изяществом облагороженного вкуса. К слову сказать, и сам Тургенев полагал себя в первую очередь именно художником. И когда соотечественники упрекали его в отсутствии направления, в том, что он не предлагает и не проводит идей, писатель возмущался. «Дело художника — образы, — говорил он, — образное понимание и передача существующего, а не теории о будущем, не проповедь, не пропаганда». «Вы — проповедник, — объявил он одному наиболее досаждавшему визитеру, — ну и проповедуйте себе на здоровье! А мы будем — с вашего позволения или без оного — изображать...»

Его изображение было, как сказали бы сегодня, трехмерным. Он не просто живописал, но умел передавать звуки, запахи, объем. И прежде всего, его внимание как литератора было приковано к людям. Сюжет его произведений начинался с изображения людей, которых он заставлял действовать сообразно характеру каждого. Придумав героев, он писал их биографии и даже вел за них дневники, чтобы лучше понять и вжиться в образ. Потом он словно бы отпускал этих придуманных людей, и они начинали жить своей жизнью, которая становилась романом или повестью за подписью «Иван Тургенев».

Но как не бывает у большого художника персонажей, преисполненных одними достоинствами или, напротив, исключительных дураков и негодяев, так же и к образу самого Тургенева примешались в какой-то момент уравновешивающие черты, превращающие предмет поклонения в живого человека. Восхищавшийся русским писателем, считавший себя его другом А.Доде был и озадачен, и удручен, когда уже после смерти Тургенева ему принесли книгу, со страниц которой русский писатель поносил своего французского друга последними словами. Можно лишь представить горечь, испытанную несчастным Доде! Дело же было в том, что в 1887 году журналист И.Я. Павловский издал на французском языке свои мемуары о Тургеневе. В книге приводились такие слова писателя: «Доде! Какое ничтожество! Он всего лишь подражатель Диккенса... А как человек!.. Что за тип, что за тип! Хитрый южанин, притворщик, себе на уме, умеющий устраивать свои делишки. Его друзья знают ему цену и рассказывали мне о нем побасенки». При этом в русском варианте 1884 года слова эти звучали несколько мягче. Видимо, Павловский намеренно усугубил французскую версию.

Между тем Тургенев покровительствовал и помогал Доде, который был младше русского писателя на 22 года, много сделал для популяризации его творчества в России, рекомендовал его немецким переводчикам. Хотя при этом и не стеснялся критиковать французского романиста, не скрывая ни от кого своего мнения.

«Кто принуждал добросердечного славянина к этой показной дружбе? — записал впоследствии Доде. — Я вспоминаю его в моем доме, за моим столом: он мил, ласков, целует моих детей. У меня сохранились его письма, письма хорошие, дружеские. Так вот что скрывалось под этой доброй улыбкой! Боже мой! Какая странная штука жизнь и как прекрасно прекрасное греческое слово “притворство”!» Очевидно, что в момент, когда человек называет слово «притворство» прекрасным, он переживает что-то сродни отчаянию. Но, к счастью для Доде и к чести русской словесности, история эта полностью разрешилась.

Филолог и переводчик, собиратель писем Тургенева И.Д. Гальперин-Каминский решил выяснить, слышал ли кто-нибудь, кроме Павловского, чтобы Тургенев называл Доде ничтожеством. «Тургенев даже в самых откровенных беседах, — вступился за друга Я.П. Полонский, — отзывался с большим уважением о своих друзьях — французских писателях, как то о Флобере, Золя, Доде, Мопассане, Гонкуре и других, которых очень любил. Он гордился своими дружескими отношениями с знаменитыми французскими писателями и этого никогда не скрывал». «Я никогда не замечал в характере Тургенева ни малейшего следа лицемерия», — заявил Салтыков-Щедрин.

Когда наконец труд Гальперина-Каминского увидел свет, Доде написал ему благодарственное письмо. «Письма Тургенева, собранные Вами и сопровождаемые Вашими умными и тонкими комментариями, изменили мои чувства к великому русскому писателю. Да, Вы правы, Тургенев не был вероломным, он не двуличен...»
 

* * *

Что ж, прав был Альфонс Доде: какая странная штука жизнь, какие странные картины рисует она порой. Вот русские люди зачем-то оговорили великого своего писателя перед французами и сами же потом его выгородили. Другие русские люди шлют человеку, прославившему Отечество, письма с угрозами убить его за неправильные взгляды, за неверное изображение передовой молодежи. А вот и сам русский писатель, живущий почти безвыездно во Франции, но принципиально пишущий только на родном языке и взывающий к путешествующим соотечественникам: «Будет вам шататься за границей, поезжайте в Россию. Здесь вы только истреплетесь и извертитесь. Как ни тяжела для мыслящего человека русская атмосфера, там все-таки вы на родной почве, которая постоянно воздействует на вас, дает пищу и направление вашей мысли, поддерживает жизнь и энергию...» Говорил он так, вероятно, имея в виду себя, тоскуя и сознавая, что напрасно столько времени провел вдали от «родной почвы», напрасно ютился на краешке чужого гнезда, напрасно обрек себя умирать в одиночестве.

Иван Сергеевич Тургенев умер 3 сентября 1883 года от рака спинного мозга во французском Буживале. Тело его было перевезено в Санкт-Петербург, где 9 октября писателя похоронили на Волковом кладбище. Желающих проститься было так много, что процессия растянулась на несколько верст.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0