Открытые письма «архитектору перестройки» А.Н. Яковлеву

Письмо пятое

Это конец июня 1968 года. Тут всплывают и еще очень интересные воспоминания, связанные с тобой. Где-то незадолго до провала моей защиты — возможно, это было, впрочем, зимой 1968 года — я напечатал статью Ф.Кузнецова о новом поколении крупных писателей-«деревенщиков», а по существу, — теперь это ясно, — о тех, кто сразу громко заявил о себе как именно о надежде на расцвет в русской литературе: Ф.Абрамов, В.Астафьев, В.Белов, Е.Носов, Б.Можаев, В.Шукшин... Статья со всех точек зрения была справедливая. С сегодняшних позиций — тем более. Как же ты поступил? Ты настолько был весь в тенетах реакционнейшей конъюнктуры, что очень резко аттестовал мне эту публикацию как политический грех... Для меня и до сей поры остается тайной, а почему же ты в собственной-то твоей статье, «Против антиисторизма», в 1972 году, все-таки ни одного из этих имен не затронул (хотя объективно пафос твоей статьи направлен был против именно этих писателей). Не М.Кочнев же или В.Яковченко (они, конечно, тоже ни в чем не повинны), на которых ты тогда напал, не они же войдут в историю самыми масштабными защитниками русской деревни. Ты, я уверен, даже и фамилий их ныне не помнишь... Впечатление, ей-богу: когда ты писал статью «Против антиисторизма», то уже не кто иной, а как раз Ф.Кузнецов, за опубликование статьи которого в «Правде» ты меня укорял в 1968 году, на этот раз, в 1972 году, — не он ли мог вполне быть твоим советчиком? А кто бы еще мог убедить тебя выстроить совсем другой ряд имен прозаиков (а не Ф.Абрамова, В.Астафьева, В.Белова, Е.Носова, Б.Можаева, В.Шукшина, В.Солоухина...)?

Ну а уж имен критиков тебе просто не хватило на то, чтобы и тут оставить в стороне наиболее крупных: к примеру, М.Лобанова, В.Кожинова, Л.Аннинского... Но и здесь имеется «деталь»: почему же у тебя нет в этом ряду Ф.Кузнецова, за публикацию статьи которого в «Правде» о «деревенской» прозе ты пытался завести мне руки за спину?

Не подтверждает ли все это еще и еще раз, что тебя лично тогда увлекала задача все-таки действительно откреститься от каких бы то ни было твоих симпатий именно к «Молодой гвардии», которую ты ранее долго опекал в борьбе против журнала «Новый мир»?

Тут впору выразить настроение по отношению к неотвратимости словами шекспировского героя: «Ты хорошо роешь, старый крот!» Труженик иронии истории, этот крот надул вас всех. Конечно, в течение 1965–1973 годов, когда ты был исполняющим обязанности главы идеологической инквизиции, было бы естественно, чтобы именно ты и стал заведующим Агитпропом, а потом идеологическим секретарем, членом Политбюро ЦК. П.Демичев явно случайная фигура. И не только потому, что он ошибся в выборе мафии, но более потому, что он — химик. Не гуманитарий. Я именно тебя ожидал видеть — рано или поздно — на его месте. Но тогда этого не случилось. Судьба готовила тебя к другому часу.

И все же не интересен ли такой вот поворот? Ведь если бы ты тогда волею обстоятельств оказался в шлейфе не А.Шелепина, а Л.Брежнева и, стало быть, без всякого «канадского» промежутка в твоей жизни вышел бы на социальный верх, то на чьей же стороне оказался бы ты в марте–апреле 1985 года? На этот вопрос правильно ответить самому тебе ныне труднее, чем кому угодно. Ты, скорее всего, скажешь, что в принципе ничего бы иного в твоей позиции и при этом варианте не было бы — по сравнению с тем, что реально оказалось с тобой в 1985 году. На самом же деле (как неизбежно вытекает из всей логики твоего поведения, описанной выше мною) ты бы не только не стал «архитектором перестройки», но и, скорее всего, в марте 1985 года как раз твой голос перевесил бы чашу весов в пользу В.В. Гришина (кандидатура которого на пост Генерального секретаря ЦК КПСС тогда противостояла кандидатуре малоизвестного в то время и к тому же вызывающе молодого М.С. Горбачева).

Слишком уж вольное, скажешь, предположение? Отнюдь. Как раз всякое иное менее всего доказуемо. Ты — политик. И политик именно из того ряда, который состоит из эгоцентриков. А люди подобного типа, составляя безусловное большинство среди всех вообще политиков, держат свои самые главные цели в неприкосновенной тайне. Декларации у них имеют лишь тактическое предназначение. Даже если и отражают истинную их позицию.

Политиков, не являющихся эгоцентриками, почти не бывает. Идеальным же эгоцентриком был Сократ. Для него действительно не было ничего более дорогого, чем его убеждения (и право их открыто отстаивать). Когда пришлось делать выбор между сохранением жизни (ценой отказа от убеждений) и смертью, он выбрал смерть. В подобных случаях этого требует сама по себе неизбежная трагедия судьбы.

В принципе так поступают, однако, и все те, кто именно до конца отстаивает позицию, если считает ее верной. Для таких не существование, не жизнь самая высокая ценность, а именно совесть, честь, чувство человеческого достоинства.

С этим убеждением ушли в мир иной миллионы людей, для кого духовное выше телесного. Тут человек становится рядом с богами.

Ныне все это представляется в наших средствах массовой информации как... убогость человеческая. Самоценность человеческой жизни, согласно этой позиции, предстает как абсолютное самовыживание — причем за счет чего и кого угодно. И напротив, даже если и ныне кто уходит из жизни из-за осознания крушения идеалов, то многие и многие не могут себе представить даже возможность столь реального перевеса именно души над прагматикой бытия.

Но, в самом принципе, именно так поступают ведь и те люди идеи, кому не грозит опасность смерти, но грозит какой-либо позор, глубоко нравственное порицание. Да и просто самоанализ. Это еще мучительнее. Так у людей принципа.

А как с этим у эгоцентриков? Их в жизни и в истории бесконечно больше. Они убеждены, что других вообще нет.

Самый содержательный их прообраз — Н.Макиавелли. Все он понимает изначально правильно. Потому-то неизбежно теряет, с изменением обстоятельств, свой пост государственного секретаря во Флоренции, когда к власти приходит бесконечно коварная династия Медичи.

Н.Макиавелли — поэт, историк, социолог, моралист, но он более всего — политик. Он не мог смириться с потерей своего влияния на государственные дела. Для возвращения к реальной политике, как он полагает, все средства хороши, вплоть до аморальных. Будучи в дружеских отношениях с высшими выразителями человеческого духа своего времени: Леонардо да Винчи, Микеланджело, Фичино и другими, Макиавелли пишет, однако, свою чудовищную по смыслу книгу «Государь», в которой заключено, в сущности, оправдание самых гнусных форм деспотизма и тирании. И это при том, что лично сам он не разделял подобных взглядов... Он просто рвался к власти. Любой ценой, искренне веря в то, что он будет каким-то образом полезен в борьбе за гуманистические идеалы...

Макиавелли не скоро, но все-таки дождался, что его вернули на государственную службу и на высокий пост... Но — какой ценой?

Ну а какой — неизмеримо большей! — ценой ты, Александр Николаевич, удерживался на плаву с 1965 по 1973 год, будучи официально в шлейфе Брежнева, а неофициально — в резерве того, кто не очень умно копал под Брежнева? В пресловутой статье твоей «Против антиисторизма» ты создал тоже своего, яковлевского «Государя»... В твоих отступнических работах «Муки прочтения бытия» и «Обвал» ты утверждаешь, что после 1956 года всегда стоял на позициях «двухпартийной» системы. Я могу подтвердить это, напомнив, что ты и в Шелепине (как о том говорил мне на сталинской даче в 1965 году) надеялся найти, в сущности, всевластного борца за установление в СССР двухпартийности.

Ну а что означает твое заявление, что, прослушав секретный доклад Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС о культе личности Сталина, ты стал совсем другим человеком? В каком же это смысле — другим? Только в том,  что стал ты на короткое время сознательным сторонником Хрущева и более не был уже столь ревностным сталинистом? Но когда пришел к власти Брежнев, ты же — на практике — вновь становишься все более и более именно сталинистом. Разве тут есть что-либо похожее на отстаивание истинных убеждений?

И наконец, просто ужасный факт. Как понимать признание твое в предисловии к книге «Обвал»: «Начал писать их (заметки, составившие эту книгу. — Г.К.) еще где-то в 1987 году, а кое-что и раньше. Потом долго не мог вернуться к рукописи. Но к лету 1990 года две главы в черновом варианте были готовы» (Яковлев А.Н. Обвал. Новости. М., 1992. с. 13)?

Книга эта — отступническая...

Стало быть, в 1987 году (а в чем-то и раньше) ты уже пришел к отказу от своих прежних убеждений, которые ранее называл марксизмом и научным социализмом? В этом отказе, собственно, вся суть твоей книги «Обвал». И все это тогда были твои пока тайные писания? Но ведь вплоть почти что до августовского путча 1991 года ты совершенно открыто морочил голову и всей КПСС, и народу (и конечно, мне лично) противоположными этому утверждениями...

Вот полюбуйся на этот прием теперь как бы со стороны.

В потаенных текстах, предназначенных тобой для недалекого будущего, ты писал (повторяю, не для себя, а именно для будущих читателей), — писал, начиная, по меньшей мере, с 1987 года — о том, что марксизм — ложное учение, социализм — беспросветная утопия. Писал, заметь, с торжественностью первооткрывателя.

К примеру, так: «Основные уроки социалистического преобразования общественной жизни опровергли основные социальные и политические рецепты марксизма» (Там же. С. 89).

Далее же целый приговор: «Большевизм — родное дитя марксизма.

С точки зрения исторической — это система социального помешательства... это кладбищенский крестосеятель... это античеловеческие заповеди...

С точки зрения философской — это субъективное торможение объективных процессов...

С точки зрения экономической — это минимальный конечный результат при максимальных затратах...» (там же. с. 89–90; выделено тобой. — Г.К.).

В те же самые дни, однако, даешь такое наставление (на коллегии Минвуза СССР 27 ноября 1987 года): «Сейчас яснее, чем раньше, видим мы гуманистический смысл социализма: свободное общество, свободный человек. Если исходить из этого высшего критерия зрелости и эффективности социального строя, то мы находимся еще где-то на подступах к реализации преимуществ, заложенных в природе социализма» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки: Избранные выступления и статьи. М., 1990. С. 273).

Ну просто соловей социализма...

Что же ты, интересно, имел в виду, употребив выражение «на подступах» к социализму, который ты же — вечером, для себя, в тайне от всех тогда — назвал «системой социального помешательства»? А вот: «Социализм не может быть не интеллектуален» (там же. с. 363).

А вот для тебя и совершенно исключительно важное выступление. В Праге 15 ноября 1988 года.

Жизнь тебе все-таки мстила за предательство в твоей же практике, твоих же убеждений. Я полагаю, ты действительно — втайне — сочувствовал тому, что делалось в Чехословакии во времена А.Дубчека.

Но в своих поступках ты никак уж не человек идеи, не рыцарь убеждений. И жизнь тебя за это топтала. И ты все это скрываешь. В частности, самым важным событием в твоей судьбе (если оценивать это с последовательно нравственных позиций) была вовсе не ссылка в Канаду в 1973 году, а поездка с чрезвычайной (и строго секретной) миссией в Чехословакию в августе 1968 года...

В сущности, что может быть трагичнее для человека, лелеющего мысль о многопартийности (в идеале — о двухпартийности) в своей стране, когда его вдруг посылают ликвидировать демократию в соседней стране? А тебя в августе 1968 года ввезли в Чехословакию буквально же на советском танке...

Что это была за миссия? Я готов держать пари, что об этом ты не поведаешь своей подушке, и все же кое о чем могу догадываться из рассказов чехов и словаков, когда я бывал в Чехословакии позже.

Очень у меня сильны впечатления от того, с какой гордостью держал себя один из самых активных твоих сподвижников — И.Н. Кириченко. Если помнишь, мы с ним в начале 60-х работали в Агитпропе в одном секторе, а в дни чехословацких событий он был у тебя опорой в выполнении функции идеологической (а возможно, и не только) инквизиции в этой поруганной вами стране.

Что же вы там делали? Расскажи людям честно! Ты был в составе войск? Ты как-нибудь иначе выполнял там роль оккупанта? А кого же?

Но — опять поворот самой истории.

Не в ранге функционера, хотя и на уровне самом высоком, имперском, а уже в качестве самого высшего миротворца, хотя и несколько насмешливо, но называемого «архитектором перестройки» в Третьем Риме, появляешься ты в 1988 году в Злата Праге... Повинная? Да нет! Выступаешь-то ты все еще в Высшей партийной школе ЦК КПЧ... Это означает: в президиуме собрания сидят именно те, кого ты и твои сподвижники или находили в 1968 году прямо на месте, или привезли тоже на танках. В зале сидят тоже те, кого тщательно отбирали сидящие (на твоем выступлении 15 ноября 1988 года) в президиуме же... Гавела еще нет.

Ты, стало быть, удачное время выбрал и на этот раз для Праги. Удачное в том смысле, что ты и здесь, в Чехословакии, все еще можешь морочить людям голову. Завтра-то этих людей уже свергнут (буквально завтра), а сегодня (в ноябре 1988 года) ты им говоришь вот ведь что: «Спора о том, нужен ли социализм, нет. Социалистический выбор сделан не по воле случая. Он осознан и целенаправлен. Оплачен весьма дорого. Социалистические идеалы и ценности стали нравственными устоями», они вошли в быт и психологию. И сегодняшние «перестроечные» споры идут уже о том, каким хотим мы видеть и строить дальше социалистическое общество» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 371).

Ну как возможно не поражаться такому старательному следованию по пути классического макиавеллизма?

Разве не кощунство это по отношению к самой обычной человеческой совести, Александр Николаевич, когда ты предпосылаешь выше процитированным твоим словам и вот еще какие: «Нравственное, гуманистическое это и значит сегодня социалистическое»?

Что же, в самом деле, с тобой произошло? Ты, конечно, не случайно назвал 1987 год рубежом, после которого ты уже не марксист и не социалист. В подтверждение этого вот что пишет и твой стрелоносец А.Ципко в его рекламном предисловии к твоему «Обвалу»: «А.Яковлев при нашей первой встрече тем меня и поразил (тогда, осенью 1988 года, он был фактически вторым человеком в аппарате ЦК КПСС, в руководстве нашего государства), что поставил вопрос ребром. “Настало время сказать, — говорил мне А.Яковлев, — что марксизм был с самого начала утопичен и ошибочен”. Уже тогда у меня сложилось впечатление, что Яковлев думал об этих вопросах давно. Говорил веско, неторопливо, в своей обычной манере. “Никак не могу понять, почему Маркс, несомненно умнейший человек, не видел, что в его теории нет самого главного — свободы выбора. Вопреки пафосу и декларации марксизма, — развивал свои мысли А.Яковлев, — в его социализме нет места для личности, а тем более условий для ее всестороннего и гармонического развития”» (Яковлев. А.Н. Обвал. С. 5).

Тут четко указано: говорил ты это своему А.Ципко «осенью 1988 года», а «думал об этих вопросах давно»... Так сильно хочется и тебе, и А.Ципко «застолбить» именно приоритет в охаивании марксизма и социализма... Но вот что ты же 15 ноября 1988 года, после уже твоей «первой беседы» с А.Ципко, заявляешь в Праге активистам КПЧ: «При определении нового общественного строя классики марксизма чаще всего использовали понятия ”рациональность”, “благосостояние”, “личность”, “счастье”. Они видели социалистичность прежде всего в освобождении общественных отношений от всего противоестественного, вредного для индивида и общества, несовместимого с нормальными человеческими представлениями о добре и зле, нравственности и справедливости» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 376).

Какая прелесть, не правда ли? В сущности, это просто-таки непревзойденный образец истинно эгоцентрического двоедушия.

Я не хочу пока затрагивать вопроса конкретно о том, где ты не прав и где прав. Этому-то и посвящен почти весь мой дальнейший разговор с тобой и с читателем. Я просто теряю дар речи от твоего пренебрежения тем, что тебя ведь тоже читают! К тому же ты писал свои тексты именно сам, если даже и давал тебе какой-то черновой материал А.Ципко. Как же ты можешь столь много перенапрягать невнимательность своих читателей? Привык к безнаказанности в условиях трусливой прессы?

Хочу продолжить презентацию твоего выступления перед чешскими и словацкими коммунистами 15 ноября 1988 года. Кстати, 15 ноября — день для тебя в чем-то фатальный, ведь статья «Против антиисторизма» (не заметил?) появилась в 1972 году тоже 15 ноября...

В книге «Обвал» и также в беседе со своей идеологической тенью (А.Ципко) ты обрушиваешься на марксизм за его невнимание к человеку, к человечности самих условий его жизни. Но явно уже после перехода на противомарксистские позиции ты говоришь — в Праге же — о Ленине такие слова: «В последних трудах он напоминал о человеческой цене прогресса, о том, что главной ценностью является не борьба, не революция, а человеческие жизни».

Дело, конечно, не в том, что эти слова твои во всех пунктах неправда. Многое и верно. Дело, однако, в том, что, перестав быть чьим-либо функционером, сделался ты адекватнейшим воплощением до смерти надоевшего всем двуликого Януса: скорее всего, ведь из одной пачки брались те листы бумаги, на которых ты от своего лица излагал несовместимые концепции — социалистическую и, в те же дни, буржуазную (впрочем, слово «буржуазная» тоже теперь тебе кажется устаревшим).

Если ты вдруг станешь исповедоваться, то мир обретет, возможно, самый душераздирающий «Плач доктора Фауста»...

«Увы», — отреагировал на это мой внутренний голос...

Ну а ты после Злата Праги вскоре поехал  в самом деле в страну и «Фауста», и «Доктора Фаустуса». И 6 января 1989 года выступил на IX съезде ГКП во Франкфурте-на-Майне. И как ни в чем не бывало продолжал там разыгрывать грандиозную сцену «продажи души дьяволу». Явно при этом не чувствуя себя ни доктором Фаустусом,  ни Леверкюном. Скорее Мефистофелем.

«Октябрь 1917 года открыл эпоху социального освобождения, дал мощный изначальный импульс раскрепощению трудящихся», — летели эти твои коварные слова в зал, где сидели немцы, представители, возможно, самой доверчивой нации в мире. Наряду, конечно, с русскими... И самозвано от имени, разумеется, русских ты продолжал (в январе 1989 года!) так: «Мы гордимся тем, что социализм в нашей стране прочно встал на ноги, накопил внушительный исходный потенциал... Мы гордимся тем, что освободили человека труда от унизительной зависимости по отношению к частному капиталу и его государству» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 408, 410).

Разве это не социалистический реализм в политике?

И такое не моргнув глазом говорилось в ФРГ. Накануне объединения ее с ГДР. А значит — ты, как член тогдашнего высшего руководства КПСС, уже знал об этом. Стало быть, и немцам лапшу на уши вешал умышленно... И вот теперь и ты, и все твои единомышленники по бегству в капиталистический рай все сваливаете на саму идею социализма и коммунизма... В то время как вы же, все вместе, начиная, по меньшей мере, со Сталина и кончая М.Горбачевым и тобой, именно вы загубили вообще все великие идеи — в самую первую очередь именно ложью. А во вторую очередь — своим раскрашенным невежеством. Оно же чаще всего в СССР выступало (и теперь в России выступает), между прочим, в форме своеволия властвующего верха. На троне обычно оказывается или фельдфебель, или размазня.

Но я предъявляю тебе также и свой личный счет. Конечно, он не просто личный. До недавнего времени продолжавшееся слепое мое доверие к тебе делало невозможным правильное понимание твоей роли в моей личной судьбе. А теперь вот как-то все сразу в моем сознании персонифицировалось. Сначала, впрочем, не по отношению именно к тебе, а по отношению к Горбачеву. Я ведь стал именно ему писать буквально с апреля 1985 года... Моего искреннего уважения к нему хватило настолько, что я успел написать ему в жанре писем до марта 1988 года целую книгу. Примерно в 600 машинописных страниц. Вложил туда и свою душу, и свои знания, стремясь раскрыть глубинную специфику истории России и указать «перестроечному» руководству на подводные камни, на которых отечественный корабль ранее не раз терпел крушение. Пока я все это излагал, жизнь шла, конечно, быстрее осуществления моего замысла. И М.Горбачев, и ты (я видел, разумеется, и тебя рядом с главным моим адресатом) не оказались оригинальными и направили корабль носом в берег... Я прекратил писать М.Горбачеву. Прекратил на том именно месте, где кончилась моя вера... На Карабахе. И стало быть, я не высказал ему — пока — того, что он заслуживает как обманувший мои — и многих других — надежды. Ложный кумир. Надеюсь сделать это.

Но, между прочим, так же как я имел в виду тебя рядом с ним, когда писал ему, я имею в виду и его рядом с тобой теперь, когда пишу тебе. Так что не на тебя одного (и даже не столько на тебя), но и на него (чаще всего на него) ложится та вина, которую я здесь, в этих моих письмах, пытаюсь как можно яснее обозначить.

И все же тот конкретный пункт, к которому я сейчас перейду, касается совсем не Горбачева, а именно тебя. Тебя — совершившего свое личное преступление передо мной, перед нашим фронтовым поколением.

Мы с тобой оба — воины Великой Отечественной. Но если, напомню, я не согласился даже и на то, чтобы пойти министром кинематографии с предписанными мне в адрес кинематографистов несправедливыми всего лишь идеологическими обвинениями, и в конце концов оказался на улице, под преследованием (и отнюдь не жалею об этой своей тогдашней «неуправляемости»), то ты пошел по пути выполнения именно преступного приказа. Ты совершил именно позорное дело. Подбадривая наших солдат и офицеров поэнергичнее оккупировать Чехословакию, ты и те, кто тебя послушался тогда, не только свели к нулю историческую миссию нашу по освобождению Чехословакии в 1945 году, но и, что не менее печально, осквернили память погибших в 1944–1945 годах наших воинов в этой стране. Вы лишили ореола славы и ощущения подвига всех тех, кто остался жив. Лишили нас восторженного к нам отношения народа в этой уважающей себя стране.

Говорю «нас», ибо, в отличие от тебя, баловня судьбы, получившего спасительное ранение чуть ли не в первом сражении (после прибытия на фронт) и познавшего наиболее хорошо блаженную госпитальную койку, чем фронт, я — ранен в Сталинградской битве, раненный же в битве на Курской дуге, дважды ранен в Карпатах. Последнее тяжелое ранение получил в боях на Дуклинском перевале в Чехословакии. Локоть в локоть воевал с войсками Людвика Свободы. Вместе с его солдатами и им самим хоронили мы убитых на нашей общей гиблой высоте, которую взяли трудным штурмом. Я был среди тех, кого наградило правительство Чехословакии за участие в ее освобождении. Вы же вытоптали эту благодарность к нам.

Я не раз был и среди тех, кто приезжал в Чехословакию уже после того, как ты побывал там с «социалистической» идеей в образе оккупационного танка... Причем не легендарного танка Т-34, водруженного на памятные пьедесталы во многих городах Европы и Азии в качестве символа нашей славы и доблести, а того танка, который стал именно символом подавления... И именно в те годы вашего «зрелого социализма», когда страна шла «на бровях к коммунизму»... На больших бровях... На ветвистых бровях...

Признаюсь, теперь вижу, что я был постыдно и долго снисходителен к тебе. Собственно, почему мой ход мысли столь долго делал исключение для тебя, хотя я с самого начала осуждал ввод советских и иных войск в 1968 году в Чехословакию? Видимо, давали о себе знать и тут стереотипы прежнего воспитания. Был ведь тоже долго убежден в том, что любой приказ надо выполнять, поскольку — на службе... Но сам-то я все-таки отказался выполнять именно ту волю, с направленностью которой был принципиально не согласен. Впрочем, я ведь и узнал о твоей жуткой миссии в Чехословакии в 1968 году с большим опозданием: когда в 1971 году я туда был приглашен пражским институтом искусств и там меня попросили наши бывшие чехословацкие однокашники по Академии общественных наук при ЦК КПСС, занимавшие у себя дома высокие посты, выступить по вопросам искусства в городах страны перед творческой интеллигенцией.

Но прямо скажу сейчас, что моя поездка в Брно и Братиславу, — а сначала было выступление перед деятелями художественной культуры в Праге, — принесла мне самое глубокое удовлетворение тем, как меня принимала именно сама чехословацкая интеллигенция. Конечно, я и сейчас вот испытываю немалое неудобство, что приходится писать об этом мне самому. Но что же поделаешь, если, скажем, поэтам или артистам доступнее иметь восторженных поклонников. Однако действительно много было доброжелателей и у меня. Зато все это только обострило мои отношения с московскими властями.

Да, я сейчас здесь противопоставляю тебе мою непроизвольную миссию в Чехословакию, тебе, мой бывший товарищ по преступно обесславившей себя партии. Это был конечно же не столь и крупный по масштабу факт. Но работал он как-никак на возвращение доброго отношения к нам чехов и словаков. Важна и та тут деталь, что обратившиеся ко мне секретарь ЦК КПП Ян Фойтик и заведующий отделом культуры ЦК Ярослав Миллер знали, что я в жесткой опале нахожусь у себя в Москве, отстранен от официальной политической деятельности почти в те же дни, когда и вошли советские танки в Прагу и Братиславу. И конечно, не было причиной встречи меня на столь высоком уровне (сотрудника НИИ) то, что мы, если помнишь, учились с Я.Фойтиком в Академии общественных наук в Москве.

Был и прием в мою честь на уровне заместителя главы чехословацкого правительства страны. Ко мне, опальному и приехавшему почти что приватно, обратились с просьбой выступить и по телевидению и даже организовали пресс-конференцию. Напомню, все это у меня на Родине, с твоим участием, было начисто исключено... Значит, на меня возлагалась именно надежда. Пусть малая. Я это понял.

Да, повторяю. Ибо это весьма важно. Я по просьбе хозяев выступал по теме «Свобода творчества». Уверен, что есть немало и ныне людей, которые помнят это. Я самозабвенно отстаивал ту альтернативную идею, что искусство свободно тогда, и только тогда, когда это именно искусство... Таковое и политическую идею органично несет в себе, когда она вытекает из него как бы сама собой, а не является предписанием. В связи с этим встает объективно и вопрос о неразрывности истинной художественности и идейности, художественности и правды. Поэтому и истинная партийность может и должна выступать совсем не как диктат, а, напротив, как свободный же выбор — свободный выбор и политической и эстетической позиции.

Для подкрепления этой концепции я приводил соответствующие мысли К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И. Ленина. Среди них была и такая вот: «Истинная, коренящаяся в самом существе свободы печати, цензура есть критика, — писал Маркс, отвергая всякую другую форму воздействия на художественную литературу. — Она — критика — тот суд, который свобода печати порождает изнутри себя» (Маркс К. Сочинения. Т. 1. С. 59).

Вот именно! Изнутри себя. Никакого навязывания.

Конечно, чешские и словацкие интеллигенты воспринимали это с приятно удивленным вниманием. А далее суждение: «Но разве верна своему характеру, разве действует соответственно благородству своей природы, разве свободна та печать, которая опускается до уровня промысла? — так ставил Маркс вопрос и отвечал: — Писатель, конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать.

Когда Беранже поет:

Живу для того лишь, чтоб песни
                                                        слагать,
Но если, о сударь, лишен буду места,
То песни я буду слагать, чтобы
                                                        жить, —

то в этой угрозе кроется ироническое признание, что поэт перестает быть поэтом, когда поэзия становится для него средством» (Там же. Т. 1. С. 76).

Она — самоцель.

Трудно ли понять, что все это внутри, по крайней мере, нашей страны тогда воспринималось как «не марксизм»... Не любопытно ли, что директор издательства «Художественная литература» В.О. Осипов около двух лет держал (уже в конце 70-х годов) в набранном виде мою книгу «Еще раз о партийности художественной литературы», не выпуская ее именно из-за того, что в ней приводились эти цитаты Маркса? И книга вышла только с разрешения Н.Зимянина, понявшего абсурдность запрета идей Маркса (от имени партии, называющей себя марксистской). Марксистской она от этого, конечно, не стала, но для чехословацкой творческой интеллигенции эти мысли, на фоне советских танков, имели характер все же именно надежды, пусть и призрачной.

Советский профессор приводил далеко не всем знакомые слова Канта: если к индивидуальному суждению о прекрасном примешивается хотя бы малейший прагматический интерес, «такое суждение партийно и не может быть эстетическим».

Я по проявлявшемуся настроению видел отношение к себе доброжелательно иное, чем к тем, кого присылали в качестве представителей СССР. Наряду со множеством непровокационных вопросов звучали и взволнованные слова благодарности. В Праге один из старейших кинорежиссеров, когда ему дали говорить из зала, сделал глубокий, признательный мне поклон. В городе Брно ректор университета, крупный ученый, выразил свое отношение к моей миссии, в сущности, противоположной именно тому, что делали там ты и твои идеологические подручные. Это незабываемо: увидев рубцы раны на моей правой руке и узнав, что это получено мною в 1944 году в Чехословакии от разрывной пули, он при всех ритуально поцеловал эти рубцы... Все поняли, чью миссию из России освятил наиболее уважаемый чех.

Как только я вернулся из триумфальной для меня поездки по этой стране, меня уже ждал директор издательства «Свобода» в Праге Е.Полонци с договором на издание на чешском языке моей книги о партийности и свободе печати (вышла там в 1972 году). Я.Фойтик спросил, не буду ли я возражать, если в Братиславе переведут и издадут мою большую книгу «Политика и литература». Я, конечно, согласился. Но книгу задержали в Москве, и она в Братиславе вышла только в 1975 году. Но вышла.

Трогательно, что мне предложили на машине съездить на место моего ранения в 1944 году — Дуклинский перевал... Я нашел эту высоту, окропленную некогда и моей молодой кровью. На этом красивом месте теперь стоит ресторан... За соседним столом — конечно, участники Дуклинской битвы с немецкой стороны... Никакой озлобленности ни у них, ни у меня. Мы уже другие.

Любопытно, как отнеслась к такому необычному приему меня в поверженной Чехословакии московская партократия. Конечно, «классовым» нюхом она учуяла — были и донесения посольства, и отзывы самих чехов и словаков, — уловила нечто настораживающее, а именно — все ту же чуждую ей альтернативу. Было утоплено в молчании приглашение мне читать в Карловом университете лекции сроком на год. Хотя приглашение исходило от самого ЦК КПЧ и передано было в ЦК КПСС...

Разумеется, не принял меня и «свой» Демичев. Это при том, что не только сам я к нему пытался попасть долгое время, но и Я.Фойтик просил его об этом: он, разумеется, хотел увеличить поток положительной информации в Москву от самих москвичей, чтобы создавалось впечатление, что к нам не столь уж и плохо в Чехословакии относятся...

Не принял меня дома никто, кроме С.И. Колесникова, заведующего сектором Чехословакии в отделе соцстран. Чехам и словакам тем самым дали понять: не им выбирать тех, кто к ним будет ездить из СССР... Мне остается вспомнить сегодня, что Я.Фойтик и в следующем, 1972 году, когда я был на лечении в Карловых Варах по линии СП CCCР, нашел нужным и на этот раз посетить меня. Книги мои, изданные в Чехословакии, получили положительную прессу. О них, впрочем, писали и в ФРГ, и в Италии, и в США.

Так вот разошлись наши с тобой позиции относительно Чехословакии. Поступил ты как типичнейший раб своего инстинкта самосохранения, то есть именно как макиавеллист. В твоей позиции не было ни благородства, ни осознания ущербности как представителя того социального типа, который особенно не колеблется, обрекая на несчастье других людей, лишь бы сохранить для себя в своей стране номенклатурный паек. Не на твоих ли глазах кончали самоубийством не один и не два, а многие, в сущности, вполне обыкновенные совестливые наши танкисты и самоходчики в 1968 году, когда подгоняемое тобой их начальство требовало от них ехать через толпы людей?

Может, именно эти-то мученики и поторопили процесс складывания того сознания у наших воинов, которое в 1991 году — в другом августе — сделало невозможным насилие нашей армии над своим собственным народом?

К сожалению, сам по себе этот факт отказа от подавления воли пусть и другого народа — порой ценой собственной жизни — до сих пор глубоко не осмыслен по той причине, что в средствах массовой информации распространилась, в сущности, гнуснейшая волна дискредитации самого понятия подвига... И вообще, незакономерная гибель трех, пусть и действительно замечательных, ребят 19 августа 1991 года для многих затмила собой самоотверженную гибель трех десятков миллионов жизней в Великой Отечественной...

А ежедневная гибель сотен и тысяч людей в межнациональных войнах, вызванных, в сущности, целенаправленным развалом СССР...

Если ныне российские войска в xoдe межнациональных войн являются, несомненно, стабилизирующим фактором, то ведь и это достигается тем, что российский воин постепенно наработал себе чрезвычайно нелегкий авторитет защитника равноправия наций, а никак не завоевателя и поработителя их. Это ли не подвиг?

Но ведь и в 1968 году были именно поступки также и в среде нашей отечественной интеллигенции. В том числе журналистов, писателей и других профессионалов в сфере духа. У тех, стало быть, для кого преступный приказ — это не оправдание какого бы то ни было бесчестного выбора.

Этот вопрос — архипринципиальный. Кого, собственно, может оправдать то, что он выполнял именно приказ, а приказ оказался преступным? Солдата — да. И то ведь лишь если этот приказ не очевидно преступный. А если очевидно преступный? Значит, тогда даже и солдат — соучастник преступления! Нюрнбергский процесс над фашистскими преступниками, в сущности, дал образец именно общечеловеческой справедливости: процесс этот отверг всякий оправдательный аспект того довода, что Кейтель или Йодль выполняли приказ. Мол, тоже солдаты.

Да. Они выполняли приказ. Но они же и отдавали свои приказы! Они ведь избрали для себя добровольное существование в этой именно системе приказов — в отличие от всякого солдата, который мобилизован под страхом потерять все, если станет сопротивляться приказу. У солдата нет выбора...

Еще более строга в подобных вопросах подлинно общечеловеческая нравственность: попробуй, прошу тебя, указать хотя бы на одно святое имя в русской истории, которое сделалось таковым, пренебрегая высшими человеческими доблестями! Если уж что и было в этом смысле, так только факт, что далеко не все заслуживающие уважения народа оказывались вовремя ему известными. И вот эти-то действительно достойные люди — среди них большинство и просто мученики, ибо они же и праведники, — все они, мученики и праведники, обязательно видели свои личные несовершенства. И — каялись. В сущности, по случаю порой даже и того, чего и иметь не могли.

Один из главных смыслов христианства — покаяние. Ибо сама история — грех.

По поводу лично твоей деятельности на высших постах я еще буду говорить. Потом. Сейчас пока о высказывании твоем о покаянии (16 августа 1991 года).

Оно, высказывание, отнесено тобою ко всей твоей жизни. На вопрос «Литературной газеты»: «Делали ли вы в своей жизни ошибки, в которых хотелось бы покаяться?» — ты ответил: «Таких, чтобы надо было покаяться, — нет».

Какая прелесть... Александр I с трона ушел для раскаяния... Нил Сорский каялся... Лев Толстой каялся... А Александру Яковлеву раскаяться не в чем? Никаких не только грехов, но и ошибок он не имеет? Если кого танк, может, и действительно ушиб в Чехословакии в 1968 году, так не надо, значит, лезть «поперед батьки»?..

Если же А.Яковлев косвенно и признает свою вину, то обставляет ее, можно сказать, полнейшим успокоительным комфортом. «Видимо, можно было покаяться вот в чем, но это, наверное, не мне одному, — как бы даже великодушно берешь ты себе в компанию все население старших возрастов СССР, добросердечно добавив: — Все-таки все (?!) мы были трусами! Трусами. Если бы у нас хватило мужества вовремя говорить и действовать...» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 355).

Как же это, разве «все мы были трусами»? Тебе так — веселей? И Рютин тоже был трусом? И Раскольников? И те, кто восставал с оружием в руках в годы коллективизации? И те, кто голосовал на XVII партсъезде против Сталина? И те, кто... И Саблин тоже был трус, подняв советский корабль на Балтике против всей системы псевдосоциализма в СССР? И те, по-твоему, были трусами, кто вышел на Красную площадь, немедленно протестуя против введения войск в Чехословакию? И те, кто бомбардировал Кремль возмущенными письмами и телеграммами? Ты ведь просто не воспринимаешь в качестве граждан тех, кто действовал в сравнении с тобой в полностью другом направлении.

А как постыдно тобой и другими забыт отменно мужественный поступок В.Кривошеева, корреспондента «Известий» в Чехословакии, который, один-одинешенек, выразил, на фоне всеобщей поддержки, свое решительное осуждение оккупации этой страны и отказался писать неправду. Разве не ты и не твои агитпроповцы устроили этому безумцу вполне нищенское существование на весьма долгие годы? Я был среди тех, кто познакомился с В.Кривошеевым именно в тяжкие для него дни. И я увидел в нем вот это — невозможность встать на сторону несправедливости. Хотя твои люди его обвиняли в «измене»...

Позиция В.Кривошеева ведь тоже нечто предшествующее тому состоянию души, которое ныне несовместимо с применением насилия по отношению к народу.

Не в том ли и величие сейчас российских армии и флота?

Нет, дорогой, не все и тогда были трусами. Им был ты, Александр Николаевич! Кого же, кстати, ты стал бы (в твои агитпроповские, «доканадские» времена) шельмовать, — а это ты особенно изощренно делал, — если и другие, подобно тебе, были бы действительно трусами? Ведь ты и боролся против смелых. Да, именно против смелых.

Давай и в этом наконец разберемся, поскольку гласность, за которую ты в самом деле ратовал (в уже безопасных условиях), сделала доступным для исследования и самого «архитектора перестройки».

Нравственно ли именно для тебя было «выполнять преступные приказы»? И когда их стало можно не выполнять?

Это же совсем не риторические вопросы! Ты все равно ведь не скроешься за своим виртуозно неуважительным по отношению к людям поступка определением: «все-таки все (?!) мы были трусами».
 

Письмо шестое

Конечно, многие были трусами. Даже таких и большинство. Но ведь для одних трусов — это только трусость, а для других — предательство. В политике трус — или предатель реальный (что чаще), или предатель потенциальный (поскольку не сложились для этого обстоятельства). Обычно и потенции реализуются.

Ты дополняешь приведенные мною выше суждения о трусах: «Если бы у нас хватило мужества вовремя говорить и действовать... Понятно, что раньше за это расстреливали. Потом была создана система морального расстрела. При Андропове. Сейчас продолжается система моральной травли. Но сейчас все-таки говорим открыто. Да и то, вы знаете, я очень боюсь, что цыкни сейчас по-настоящему да поставь солдата у дверей — и очень многие опять прижмут хвосты» (там же).

А ты свой на сей раз уже не прижмешь?

Вот ты ведь, в сущности, главный идеолог (Великий инквизитор) при трех режимах (да, да, при трех): при Брежневе (с заглядом в сторону «корсиканских» наклонностей Шелепина — он тоже дал бы тебе пост главного идеолога), при Горбачеве и, как видим, приватно при Ельцине, поскольку и здесь тебя уже традиционно чтут за такового... Ты же явно лукавишь и в этих своих наигранно искренних оценках. Получается, в самом деле ты не мог поступать иначе? Значит, и не виновен. Значит, солдат?.. Поэтому и носишь сегодня мантию духовника от имени всех трех эпох...

Ну а что же на самом-то деле?

Разве надо политика оценивать по тем опасностям, какие он сам лично в своем сознании выстроил и — для себя же, а не по тому, что реально он делал и делает? Выбор был у него или нет?

Конечно, всякий расстрел как аргумент в пользу молчания звучит более чем убедительно. Но даже и этот «аргумент» никак не всех и не всегда останавливал. Например, упомянутого ранее мною подвижника идеи Мартемьяна Рютина. Да и прежде в человечестве случались подлинные подвиги. Вот ты не раз — не так уж и отдаленно — намекал на то, что события в нашей стране ныне являются Реформацией. Это ты делаешь с уровня «архитектора перестройки». Вдруг ты стал даже и писать это слово с большой буквы. Но надо же помнить и тебе о том, что глава действительной европейской Реформации — Мартин Лютер — во всей своей незащищенности вышел на паперть храма, к толпе верующих, со своими беспредельно смелыми тезисами против папской церкви, не имея при этом ни малейшей гарантии, что не будет буквально растерзан, или сожжен, или утоплен теми, к кому он обращался. Вышел он и сказал: «Я здесь стою и не могу иначе! Если вы даже и убьете меня...»

Вот такие поступки делают историю.

И все же согласимся, что убийство противников — это не собственно политика, а это — война. Впрочем, и война, как сказал другой немец, тоже есть политика. Знаем, что если кто, спасая себя, подводит под беду других, это все-таки тоже соучастник черного дела. Все-таки соучастник. У победителей в политике не бывает чистых рук. Не бывает. У перебежчиков — тоже.

Ты добавляешь: «Потом была создана система морального расстрела. При Андропове».

Ну а кто конкретно входил в состав этой «системы»? И в чем она, эта «система», и в ком конкретно воплотилась?

Не один я тебя об этом сейчас спрашиваю. Это интересно всем.

Не удастся тебе и на этот раз выйти, что называется, сухим из воды, Александр Николаевич! Не в огне ты искал брода...

Я, впрочем, и ранее уже затронул вопрос о том, что травля (к примеру, А.Солженицына и А.Сахарова, а также других инакомыслящих) велась вполне определенными структурами. Сначала — возглавлявшимся тобой Агитпропом и, в пристяжке, культотделом В.Шауро (Ю.Мелентьевым, Ю.Барабашем). Так шло дело именно до самого твоего отъезда в Канаду. Потом — только потом! — все это перешло на более репрессивные уровни — к Андропову. Так что твоя попытка перекинуть и «моральный расстрел» инакомыслящих полностью на КГБ ныне даже ребенка не обманет...

Кстати, ты лично занялся «моральным расстрелом» Солженицына, Сахарова, Буковского, Галинского, Гинзбурга и многих значительно раньше, чем Ю.Андропов. Он пришел на КГБ ведь после Б.Семичастного, то есть несколькими годами позже, чем ты — на Агитпроп. Зачем уж так-то неприкрыто заметать следы, высокочтимый бывший мой коллега?

Неужели ты и сегодня веришь в то, что «моральный расстрел» — это нечто возможное, помимо прессы, издательского дела, телевидения, цензуры, бесчисленного множества пропагандистов и лекторов, без совершенно открытых консультаций Агитпропа, всем им по самим методам шельмования инакомыслящих? Разве же Андропов стоял над тобой, когда печать называла А.Солженицына «внутренним власовцем», а ты и сам лично тоже тогда величал его кадетом, веховцем и еще как-то?

Не один Андропов, а ты параллельно с ним — оба вы делали одно дело...

«Моральным расстрелом» именно ты и руководил. Остальные были или на подхвате — таких множество, — или в положении твоих вождей: Брежнев, Суслов, Демичев. Вот и вся «система» «морального расстрела».

Вопрос только в том, несешь ли ты за это ответственность.

Ты чувствуешь себя ныне так, будто лично ты чуть ли не мессия, который принес искупление нашему обществу, так сказать, без Страшного суда... Ты — добрый...

И впрямь о тебе слова евангельские пишет твой апостол в предисловии к твоему «Обвалу»: «Эта книга уникальна... тем, что всю эту страшную советскую правду о марксизме написал человек, который долгое время состоял в высшей команде “часовых у храма” этого вероучения. А.Яковлев в начале 70-х годов (на самом деле с лета 1965 года. — Г.К.) руководил отделом пропаганды ЦК КПСС, начинал перестройку снова в роли заведующего этим же отделом, с 1986 по 1988 год был секретарем ЦК по идеологическим вопросам, а затем — по международным. Кардинальные изменения в этих областях имеют историческое значение».

Чего уж ждать, что скажет сама история через сто хотя бы лет!

А далее и вовсе вот что: «В этом пересечении в одном человеке судеб жреца и разоблачителя вероучения я вижу особый тайный (?) смысл. Прозрение и очищение от коммунистического наваждения, запечатленное в этой книге, ценно тем, что оно произошло в душе человека честного (?) и искреннего (??), пережившего во всей полноте человеческих чувств и свою веру, и свое неверие» (Яковлев А.Н. Обвал. с. 4).

А если далее, то в лесу дров более. А.Ципко заливается фальцетом: «Я лично больше доверяю историческому чутью, чувству времени, присущему Александру Яковлеву. У него по сравнению со всеми нынешними непримиримыми и торопливыми есть то несравненное преимущество, что он вместе с другими реформировал, творил нашу нынешнюю историю. Не каждый смертный в состоянии похвастать тем, что он творил историю. Что бы с ним, А.Яковлевым, ни случилось, он навсегда войдет в историю России. Когда-нибудь расскажет, как он с М.Горбачевым освободил от коммунизма Восточную Европу. Автор этой книги (?!) вернул нам историческую память, национальную культуру. Свободу совести, здравый смысл. Как бы ни мучило непримиримых и нетерпеливых болезненное самолюбие, они обречены быть вторичными политическими фигурами, живущими дарованной свободой» (Яковлев А.Н. Обвал. С. 8).

И это все о нашем отечественном спасителе...

Об истории, которую все мы и вы (особенно ты) натворили, разговор все еще пока впереди. Я здесь привел эти цитаты из «Яковлевиады» только для обозначения масштаба несовпадения моей позиции и отступнической позиции вас двоих (столь редкостно точно копирующих друг друга).

Хотя зачем и удивляться: Троянская война всего лишь из-за женщины уже тысячи лет тому назад получила свою «Илиаду», а новоявленные взяли и зачеркнули вообще всю историю сотен и сотен миллионов людей почти за целое столетие... Опять же и успевать еще многое надо: зачеркивание истории — это и есть новейшая российская история! Каждый зачеркиватель ставит памятник только себе и в итоге остается без памятников.

Так вот. Каков же нравственный эквивалент твоего поведения в «доканадский» период?

Солдатский вариант для тебя отпадает. Потому отпадает, что, в отличие от солдата, который не имеет выбора — выполнять ему преступный приказ или нет, ты в оккупации Чехословакии имел даже и право не участвовать, ибо исполнил свой воинский долг ранее — своим фронтовым участием в Великой Отечественной. Если ты все же участвовал и в оккупации (получив для этой цели, наверное, и какое-то офицерское или даже генеральское звание?), то это был твой выбор. Если ты участвовал в качестве штатского лица, то тем более это было проявление твоей индивидуальной воли. Значит, и позиции...

Надо, впрочем, тут, именно тут, непременно рассмотреть и твой оригинальный «аргумент» трусости. В сущности, называя себя и других трусами, ты выбираешь лично для себя наименьшее зло. В бесконечно ответственной и сложной ситуации. Это не самокритика, это увертка. Получается, если ты действительно струсил отказаться от выполнения преступного приказа, то вроде бы нет тебе и порицания (тем более наказания) за то, что ты, струсив, его выполнил?.. А все равно возникает неудобство: тебя разборчивые люди не принимают за смелого и мужественного человека... Разборчивые. Много ли их? Это, конечно, не очень приятно, но в противном случае, если заявить смело об отказе выполнить преступный приказ, ты потерял бы самое для тебя важное — расположение высшего начальства. И как следствие этого — свою должность. И вообще — карьеру. А для тебя это — всё.

Что же, стало быть, получается? А то, что одно из самых презренных человеческих качеств — трусость — в твоем контексте превращается ни много ни мало в спасительное обстоятельство по отношению к твоему (и других) безнравственному, а подчас и противоправному (в данном случае по отношению к иностранному государству) действию. Ведь, в сущности, все руководящие деятели (и высокопоставленные исполнители) в ходе чехословацких событий (и венгерских, и в Афганистане) вполне подпадают под компетенцию того или иного международного судебного процесса — в духе Нюрнбергского.

Дело же не в разномасштабности нарушений ими международного права, и вообще человеческого права, а в самом именно принципе. Прецедент существует! Нюрнберг...

Далее. Это ведь феномен — именно направление эволюции социального значения трусости в XX веке. Тут своя уникальность, в этом направлении. Во все прежние времена трусость воспринималась как свойство какой-либо конкретной индивидуальности, и наказывалась (вплоть до применения смертной казни) непосредственно именно эта конкретная индивидуальность. Особенно ясно этот вопрос решался в боевой и конфликтной обстановке. С развитием же гражданского общества (в смысле демократического) возникли и совсем другая смелость, и совсем другое мужество. И — что естественно — совсем другая трусость... Возникли также гражданское мужество и гражданская смелость.

Их антиподом и стала особая — гражданская — трусость.

Противоестественное само это сочетание слов, но — это факт.

Явления эти — сами по себе, а также обозначающие их понятия — неизмеримо сложны. Если личное мужество предполагает, в сущности, дуэль, сражение для реального своего подтверждения, то гражданское мужество порой — и даже часто — вынуждено проявлять себя односторонне, и к тому же оно физически нередко беззащитно. В духовном же смысле оно бесконечно выше. Оно включает в себя также и личное мужество — как исходное для себя качество.

Очень часто люди большого личного мужества, герои в бою, к сожалению, полнейшие трусы в гражданском смысле. Парадокс? Думаю, кажу-
щийся.

Человек, граждански мужественный, — это есть личность. Несомненно. Для него высшей ценностью является, в конечном счете, общечеловеческий интерес. Интерес рода «человек».

Или это интерес общенациональный. Он нередко как бы заслоняет, замещает собой общечеловеческий интерес.

В истории нередко бывает и так, что в качестве общечеловеческого интереса выступает какой-либо классовый и даже тоже замещающий его партийный интерес.

Со всеми этими реалиями не считаться невозможно, ибо в подобных случаях мы и имеем дело не только со случайно примкнувшими к движению, но и с искренне убежденными и даже фанатически верующими, то есть с действующими людьми.

Вот из этих взаимодействий и вырисовывается перед нами самая непосредственная и главная противоположность страшному и всесильному эгоцентризму — в сущности, обожествлению людьми своей собственной индивидуальности.

Противоположность эта — гражданин.

Есть, в конце концов, только два самых крупных социальных типа личности: господин и гражданин. Первый тип — это воплощенный в индивиде деспотизм, а фактически — устремления к распоряжению личностями других людей. Второй тип — это человек, относящийся к любому другому человеку как к самоценности, незаменимости. Как к представителю именно рода «человек».

Как видим, само по себе, казалось бы, естественное желание именоваться словом «господин» не лишено недвусмысленных агрессивных политических притязаний...

А отказ от высшего человеческого звания «гражданин» — это, в сущности, предпосылка для дальнейшего отказа и от демократии... В ее истинном, буквальном смысле. Над кем же «господами» являются демократы? А они ведь считают себя именно господами, а не гражданами. Что же есть общего между реальной демократией и реальным господством?

Между тем для гражданина, если он демократ, важнее быть именно личностью. Если демократ не личность, то он, в сущности, и не демократ. Не действует как демократ.

И тут придется обратиться к самому главному обстоятельству — к тому, в чем реально проявляется личность именно гражданина. Проявляется реально, ибо ничем не подкрепленные декларации ничего не означают. Кроме того, что они — ложь, обман.

И вот тут просто необходимо поразмыслить над особенностями твоей личности, Александр Николаевич. Являешься ли ты, строго говоря, и личностью? Не всякий, даже видный, политик — личность. Далеко не всякий. Критерии тут действуют неумолимые.

Вопрос этот, наверное, звучит для тебя несколько обидно: как это, Александр Яковлев должен еще и сегодня доказывать людям то, что он — личность? Его апостол А.Ципко пишет не только уже о том, что Яковлев — творец новейшей российской истории, но и намекает на то, что «архитектор» проваленной «перестройки» — это якобы представитель трансцендентных (потусторонних) сил. В сущности, новый Мессия...

И все же логика есть логика. Логика эта одна — и для богов, и для людей. Личностью является не любая индивидуальность, а только цельная натура. То есть у действительной личности убежденность не расходится с делом. Не расходится не слово просто, а именно убежденность, превратившаяся в дело.

Характеризует конкретного человека как действительную личность именно поступок. Именно дело. А тем более поступок того, кто претендует остаться в истории как выдающаяся личность. Важно не то, что ты думал, а то, что сделал. А вот это-то (то, что ты сделал) и зависит от того, трус ты или нет.

К примеру, ради какой конкретной цели, Александр Яковлев, ты, сторонник многопартийной системы (стало быть, демократ по убеждениям), становишься одним из активнейших гонителей инакомыслия? Значит, тобой управляли вовсе и не убеждения, а нечто находящееся ниже порога твоей духовности? Там-то и обитает трусость!

В том и суть, что рассматривать трусость только как отсутствие высокого, хотя подчас опасного для себя действия является ошибкой. В конкретных обстоятельствах, к сожалению, трусость тоже превращается в особого вида социальное действие. В антигражданственность.

И вместе с тем все же и в особую обязанность людей перед определенным соотношением политических сил. Это происходит тогда, когда оптимальным состоянием многих и многих социальных слоев в обществе, а в особенности всякого рода чиновничества, всякого рода наемников, становится именно страх перед своим личным неясным будущим. Неуверенность.

Прежние идеалы оказываются скомпрометированными, между прочим, этими же наемниками. Но продолжают тупо и упорно провозглашаться. Или же те, кто еще верит в эти идеалы, воспринимаются в качестве просто-таки дурачков. Серьезный смысл таинственного слова «юродивый» в отношении бесстрашных людей давно утрачен. Святые и праведники, тогда еще оставшиеся от предыдущих времен, истреблены или оттеснены от больших дорог. Умные, но несмелые люди почти неизбежно превращаются в циников. Нескончаемая трагедия истории Европы, в сущности, заключена между появлением понятия «киник» и давно пришедшим ему на смену гнусным смыслом слова «умник». Слов-оборотней ныне множество.

Такие-то времена и предъявляют, в сущности, диктаторский «социальный заказ» на постыдную гражданскую трусость. Она в свою очередь маскируется под высокий смысл евангельского «непротивления».

Она, трусость, становится, в сущности, универсальной, но неестественной формой компромисса. Самой низкой из всех ей подобных. Обнаруживается — особенно для людей прагматичных — бессмысленность всякого дальнейшего риска. Многие интуитивно, но делают для себя то открытие, что сама революция, ради которой они не щадили и жизней чужих, и своей, под тем же красным флагом заменена контрреволюцией. В наиболее чудовищных ее проявлениях. Вместо наследственной монархии Романовых пришла немыслимая по масштабу тирания — некое соединение восточного и западного деспотизма, в демоническом его синтезе, буквально охмурившем величайшую страну.

Одновременно и те, кто оказался у власти и залил сами даже рычаги ее кровью, тоже молчаливо согласились с тем, что все-таки лучше притворный энтузиазм, чем искреннее возмущение. Многие с обеих сторон научились и самопритворство превращать в нечто не отличимое от подлинного высокого чувства. Совсем так, как это остро и ярко высветил Д.Дидро в его знаменитом «Парадоксе об актере»: он писал, что подлинный мастер не переживает как раз те чувства, которые действительно владеют его персонажем, а он, мастер, изображает само это переживание, воплощает его, в сущности, с холодной головой. Он исторгает слезы свои не из сердца, а «из мозга»... Завороженный им зритель плачет, однако, неподдельно...

Таков тут рационализм. На передний план (в истории это не в первый раз) вышла не классика, а вышел разных видов классицизм. В том числе это был и «социалистический реализм» в его ложных проявлениях. Обессмертилось (в смысле вновь воскресилось) искажаемое декартовское утешение: «Мыслю, значит, существую».

Точно так и теперь, между прочим, на смену этому приходит старейший сенсуалистский девиз: «Чувствую, значит, существую». Никогда полностью не исчезал, плюс к этому, и Тертуллианов выдох в вечность: «Верую, ибо абсурдно». Именно вера менее всего и оказалась абсурдной.

В этих обстоятельствах не исчезла совсем ни одна из черт характера людей. Но на передний план вышло то, что страх и трусость, в сущности, стали замещать собой гражданский долг.

Антиценность стала выглядеть спасительной. В этом и суть современной дьявольщины.

Все ведь сместилось. И ордена, и премии, и продвижения по службе, и многое еще — все это стало наградой именно тем, кто не смел и пикнуть против новых поработителей общества, обманутого настолько, что оно и до сих пор не может разглядеть в уходящей сталинско-брежневской системе именно тот строй, который, будучи государственным капитализмом, не только намертво дискредитировал, в сущности, христианскую идею социализма, но и сделал ее нестерпимой и просто при восприятии на слух.

Нет, никто из нас еще по-настоящему и сегодня не дорос до верного понимания того, что в великие исторические ловушки попадают великие же и идеи. Именно великие. Даже глобальные. Потому революция — самая большая трагедия истории, а не фарс.

Заверяю тебя, ты выбрал на этот раз именно фарс, Александр Николаевич! Ты — типичный антигерой. Ты — своего рода бич для людей подвига. Я знаю, как некоторые и ранее восхищались шепотом произносимыми тобой циничными указаниями: «Показывайте (по телевидению) побольше бездарных фильмов, и тогда меня за вас руководство будет меньше ругать...»

Типичный это антиподвиг. Остроумное оформление твоей гражданской трусости. Работа на потребу! Вот твое призвание.

В сущности, это не что иное, как животная позиция: тут даже и не мыслится никакое сопротивление. Нет и в помине попытки хотя бы себя сохранить как личность. Есть тут только одно — сохранить и укрепить себя в самой системе власти. В твоем идеале ты, возможно, демократ, но тогда у власти были не демократы, и ты их с легкостью душил, ведь ты и тогда был у власти... Ты всегда у власти.

Не тут ли проявилась сама суть многих людей той эпохи? Имели значение не убеждения, не качества, характерные для нормальной человеческой жизни, а только тогдашняя главная позиция: выжить, выждать! Все остальные варианты отвергались как самоубийственные для личной карьеры.

Ничего в этом и нового-то нет! Разными — в разное время — являются лишь обстоятельства. Но и они разные не во всем. Даже и среди апостолов Христа оказался предатель. Бога самого предал!

Христос, конечно, знал, что люди слабы. Он потому и стремится их спасти — тем, что возвеличивает их дух. Но факт есть факт. Не осталось в стране не покинувших Христа... Люди с незапамятных времен выше всего на свете ценят свою собственную жизнь. А не совесть. Величие же Христа в том и состоит, что он своим спасительным подвигом возводит именно совесть выше самой жизни. Совесть и есть Бог. Бог и есть идеал. По крайней мере, так полагал гениальный Ф.М. Достоевский, один из самых грандиозных представителей рода «человек».

Разумеется, это наиважнейший пункт. И не только в учении и творчестве Достоевского, но и во всем христианстве. И в целом в человечестве.

Откуда же, собственно, черпает себя какое-никакое, а оправдание эгоцентризма? Не говоря уже о менее преступных проявлениях просто прагматизма. Тут она, проблема проблем. Совесть. Совесть.

Сначала о совершенно конкретных ситуациях. Это неизбежно, связаны они с хрестоматийностью. Что поделаешь, А.Ципко в твоей судьбе сумел увидеть не менее как провиденциальные символы...

В выдающемся христианском фильме «Восхождение» Л.Шепитько (по повести В.Быкова «Сотников») воплощено миллионы раз случавшееся противостояние человеческой святости и человеческой слабости. В судьбах Сотникова и Рыбака. Оба они, солдаты, убеждены в одном и том же. Отечество превыше всего. Родина. Оба храбры. До момента самого их пленения. Во время уже истязания их фашистами обнаруживается, однако, что они разные, именно как типы личности. Для одного из них — Сотникова — выше всего вселенская совесть. Сотников — погибает, Рыбак — выдает врагу все, что от него требуют. Оккупанты берут себе его в полицаи. Однако и у него вступает в действие его совесть... Он реально выше ставит жизнь, но он же и понимает, что нет ничего преступнее, чем предательство.

В фильме на финал накладывается символ Голгофы и одновременно отблеск судьбы Искариота: Сотников — повешен, а Рыбак — измученный оказавшейся у него совестью — повесился.

Судьба Сына Человеческого начиналась как человеческая. Но ведь и судьба его предателя — тоже человеческая. И другого конца ей не дано.

Из этого бессчетное число раз повторяющегося в мировой истории рокового эпизода следует даже большее. В Евангелии засвидетельствована трагическая слабость и вина человека, полученная им от самой его природы. Лишь сам Иисус, когда его допрашивают — тоже истязают, — отвечает с абсолютным достоинством. Говорит он именно то, что сам он считает нужным. Ни один его апостол не проявил мужества в защите Учителя... Ни один. Апостол Петр не успевает и спохватиться, как за одну ночь трижды отрекается от Христа.

Но эти же люди, апостолы, как только Иисус воскрес, становятся бесконечно мужественными его проповедниками. Проявили они слабость лишь в момент, когда, во время суда над Христом и казни его, усомнились в том, что он — Бог. Пагубно неверие. Именно на этом конкретном историческом фоне и становятся понятными вот какие слова Достоевского: «Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного» (Достоевский Ф.М. Сочинения. Л., 1984. т. 27. с. 56). Она заблудилась даже у апостолов Христа.

У Достоевского действительно все конкретно сказано. «Нравственный образец и идеал есть у меня, дан Христос», — пишет он.

Христос — и до того, как воскресает, — уже и тогда он — совесть! Совесть и есть сам Бог.

В связи со всем этим надо вдуматься в следующее признание Достоевского (смущающее очень многих своей кажущейся неожиданностью): «Подставить ланиту, любить больше себя — не потому, что полезно, а потому, что нравится, до жгучего чувства, до страсти. Христос ошибался — доказано! Это жгучее чувство говорит: лучше я останусь с ошибкой, с Христом, чем с вами» (там же. с. 57).

«Потому, что нравится»... Что именно? Выбор по любви... По свободе.

Лучше «с ошибкой, с Христом, чем с вами», доказывающими, что Христос ошибался...

Тут-то и самый гвоздь проблемы соотнесенности совести и Бога. Бог — идеал. Идеал — Бог.

Есть правда конкретного дня. У всякого дня своя правда. И есть правда вечности. Есть своя правда у прагматиков. И есть правда святых. Ф.Достоевский смеется над прагматиками: «Добро — что полезно, дурно — что не полезно. Нет, то, что любим» (там же. с. 56).

Никакой прагматики!

Именно, именно: то, что любим... Вопрос истинной свободы — вот ведь что самое важное. Опять же, значит, проблема выбора...

Вовсе не сам именно факт любви определяет святость или греховность поступка, а только то, что мы именно любим. Что? Себя или другого? Или — других? Себя или... Или — себя и также другого («Возлюби ближнего, как себя самого»)?

Тут нет никакой альтернативы. Для добра. Есть только дилемма: любить себя и ближнего одинаково или только себя — в сущности, без предела. Себя — без предела... Поскольку совесть не самая высокая ценность.

Из этого истока и происходят оба интересующих нас и вечно современных понятия: эгоцентризм и альтруизм. Неважно, что вместо этих слов употребляются нередко и другие. Понятия другие, а ценности, обозначаемые ими, общечеловеческие.

Тут как раз и сталкиваются особенно остро христианство и рационализм. Бог (Святая Троица) или сам человек, то есть всякий индивид, — что есть реальное высшее начало?

Существует ли высший суд совести вне индивида, пусть этот индивид и более всех выдающийся? Именно вне индивида?.. Вот вопрос вопросов.

История сотворила и здесь варианты. Некоторые из них придется напомнить. Чтобы обозначить великое понимание смысла жизни человека, явленное именно человечеству Достоевским. Крупнейшим пророком. И не только им.

А.Ф. Лосев в своих феноменальных по масштабу исследованиях доказал, что в ранней греческой античности не было еще не только самого слова «личность», но и соответствующего этому слову реального типа индивида, который соответствовал бы более позднему понятию личности.

Разумеется, этого именно реального типа индивидуальности пока нет и в сознании огромного числа современных нам людей. Хотя в истории он давно существует. Складываться же как явление он начал тем не менее уже в античности. Как бы прорывался через незыблемое космологическое сознание древних греков, полагавших, что все зависит от наивысшей предопределенности судьбы каждого человека.

Я уже касался того, что космос воспринимался тогда как единое огромное прекрасное человеческое тело, как некое единое существо, как Единое. Это определение было уже у Пифагора и у Фалеса. И в идеализме, и в материализме. Ни о какой самоценности отдельного человека речи и быть в то время не могло.

Если мимоходом вспомнить и тут о нас самих, то у нас подобное отношение к индивидуальности не только и ныне еще широко распространено, но  и в недалеком нашем прошлом просто было господствующим.

У Гегеля этот период в истории Древней Греции называется веком героев. Всякий подобный век — это и особый тип массового сознания. По-разному и в разное время он пережит и переживается всеми народами. Таков сам по себе период выхода общества из стадии патриархальной крестьянской общины.

Только невежественные люди могут смотреть на подобные периоды в жизни народов как на некую историческую ущербность. Перед нами тут — догражданское состояние общества.

Да, тенденция к развитию самосознания именно личности и именно в гражданском ее варианте наметилась у античных греков как раз тогда, когда они самоупоенно убивали друг друга под стенами Трои, в массе своей и не подозревая отсутствия у самих себя индивидуального осознания собственной своей неповторимости и незаменимости.

В «Илиаде» есть эпизод, на который не помню чтобы кто из нынешних обратил свое просвещенное внимание. На военном совете сын царя Приама Гектор обрушивается на Палидамаса за критику его верховных действий. В ответ Палидамас достойно говорит словами, которые укрепляют нынешнюю уверенность в том, что дела человечества все-таки не безнадежны. Он заявляет: какой же бы я «был гражданин (!), если бы не посмел своему царю всю правду сказать»?..

Браво Гнедичу, давшему этому месту провидческий перевод. В сущности, именно осознание русским интеллигентом себя личностью-гражданином было в XIX веке важнейшим процессом для России.

Значит, уже в «Илиаде» лежат истоки подвига Сократа! В возвышенном переводе Гнедича мы видим выражение, повторяю, самого передового тогда сознания России.

Стало быть, высший нравственный суд с давних пор воспринимается прежде всего как нечто именно внешнее по отношению к отдельному человечку. Любому! В сущности, это внешнее есть само Божество. Даже у древних греков это уже так.

А.Ф. Лосев убедительным образом именно это и доказывает. Человек не может быть сам для себя окончательной инстанцией. Сам для себя — не может. Мы сегодня видим, к чему нас привел заполнивший наше общество эгоцентризм. Первооснова преступлений.

Когда же случился первый в истории прорыв субъективности?

Фактическое начало осознанного эгоизма (а как его завершение и эгоцентризма) — это появление в V веке до н.э. софистов. Через два с половиной тысячелетия прошли слова их лидера Протагора: «Человек есть мера всех вещей».

Не боги, а человек! Многие из среды нашей, совковой, «образованщины» (А.Солженицын), цитируют ныне это изречение в качестве девиза гуманизма, то есть как выражение высшей социальной справедливости. Между тем первоначальный смысл этого громогласного изречения — провозглашение всего лишь полнейшего эгоцентризма.

Начать с того, что девиз Протагора остался в вечности таким, как его запечатлел Платон, а у Платона он звучит так: «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют». То есть само их существование, вещей, у Платона поставлено в полную зависимость от того, как это воспринимается индивидом: если индивид не воспринимает, не ощущает, не желает, чтобы «вещь» эта существовала, или просто не знает ни ее и ни о ней — стало быть, ее далее вообще нет... Это и есть раннее предшествие субъективного идеализма. Человек тут — сам себе бог. В этом смысле он и мера вещей. Все дозволено! Вот еще когда....

А вот суждение другого софиста, Продика Кеосского: «Каковы те, кто пользуется вещами, таковыми необходимо быть для них и самим вещам».

А завершается этот софистский «гуманизм» далеко идущим, прямо к Н.Макиавелли, заключением Фразимаха Халкедонского. Согласно Фразимаху, «справедливость есть не что иное, как полезное для сильнейшего». Ура деспотизму!

Все это исключало для подобного рода индивидуальностей какое бы то ни было и раскаяние, и покаяние перед людьми. Человек сам себе бог!

Самый, по мнению многих, яркий из софистов, Горгий, брался любую вещь как восхвалять, так и ниспровергать, независимо от объективных ее свойств...

Не этим ли, высокочтимый мой Александр Николаевич, занимаются на протяжении веков те, кто направляет работу какого бы то ни было идеологического аппарата?

Ну чем существенно отличались А.А. Жданов и М.А. Суслов, в этом как раз смысле, от Геббельса? Только, видимо, темпераментом да индивидуальными чертами?

А чем же ты-то отличался от них? Неужели принципиально иной моралью?

Впрочем, еще о греках. За древнегреческими софистами справедливо числятся немалые исторические заслуги, а не только грехи. Ведь были они истинными разведчиками в сфере общечеловеческого духа. Древние софисты — первая ступень именно самосознания человека, «переходившего от объективного космологизма к субъективному антропологизму, причем базой для необходимого здесь индивидуалистического развития служила афинская демократия» (Лосев А.Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. М., 1969. с. 45).

К тому же софисты в важных пунктах упредили Сократа: имея их впереди, он уже не должен был делать то, что свершили они. Идя дальше их, он преодолел космологизм и субъективизм. Первый человековед.

Может, возразишь: а при чем тут Достоевский? Притом. Нам с тобой обоим важно выйти на проблему внутренней противоположности и тем не менее все-таки и сходства западного рационализма и специфического русского «сгиба ума». Мне хочется выставить, в частности, достаточно объективное зеркало и перед тобой, и перед самим собой... Как отразились конкретно и на нас с тобой духовные первоистоки? Это-то постепенно, надеюсь, и выяснится.
 

Письмо седьмое

Да, Достоевский всегда притом... И Сократ тоже всегда притом... Идея «красота спасет мир», между прочим, уже была у Сократа. Великие пророки не просто продолжатели других великих, все они вырастают из одной основы — из утверждения (через национальное) общечеловеческого смысла.

Не любопытно ли в связи с этим рассуждение современного великого мыслителя, к идеям которого я уже ранее обращался, — А.Ф. Лосева? Он почил недавно. Лосев писал: «Едва ли требует пояснений мысль Сократа о том, что целесообразность связывается у него с богами. Тут нет ничего странного или неожиданного. Только не нужно думать, что с понятием о богах тут соединяется что-то неясное и произвольное. Люди, не терпящие религию. Или “принципа”, “идеи” и т.п. Этот “идеал”, “принцип”, обобщающий в себе вообще всю совокупность рода “человек”, и есть божество. Так или иначе, но это — Абсолют».

Обобщающие идеи, понятия, принципы — это и есть сократовские и платоновские и вообще философски осмысленные древнегреческие боги. Идея Красоты — Бог, и идея Добра — Бог, и идея Истины — Бог.

Идея Справедливости — тоже Бог. Рационализм в Европе начинался все-таки тоже с признания существования богов. Своеволие и корысть нигде на свете не получали оправдания, кроме как в теориях эгоизма и эгоцентризма.

Главный нравственный судия человеком всегда мыслился именно вне нас. Никто не имел и не имеет права на то, чтобы быть для себя же самого высшей инстанцией — не только в юридическом, что само собой разумеется, но и нравственном смысле.

Чтобы лучше понять Достоевского, обратимся не только к Сократу, но обязательно и к Канту.

Правда, мое стихийно безудержное откровенное обращение к тебе становится от этого все более объемным. Но не ты ли взял на себя ответственность быть, как тебе показалось, духовником целых двух, а в чем-то и трех эпох: «застойной», «перестроечной» и торжествующе попятной? От лозунга «Вперед, к коммунизму!» до лозунга «Назад, к капитализму!». Только вот все ли действительно захотят поворачивать к очередным миражам?

Как бы там ни было, а пришло время именно к тебе применить общечеловеческий масштаб измерения. К тому же на словах ты и сам выступил — в подоспевший для этого момент — с общечеловеческими декларациями. Поехал для этого в Калугу, чтобы почему-то именно там изложить «вечные принципы морали»... Я тогда еще верил тебе, обзванивая общих и не общих знакомых: «Саша-то наш Яковлев вон как крупно отмахивает по озерной глади, выбрасывая широкими веслами на поверхность густую ряску».

Но продолжу сюжет. Спасает ли тебя от нравственного суда то, что ты (может, даже и искренне) перешел вновь на другие позиции? Вновь. Жизнь, конечно, изменилась, и — взгляды изменились... Человек волен менять свои взгляды — верно! Ну а если все-таки и новые взгляды тоже не соответствуют долгу перед высшим судом совести? А ведь есть этот долг.

Обращаюсь к самым авторитетным для человечества этическим учениям.

И.Кант, разумеется, не делал исключений — никаких — в применении сформулированных им нравственных норм — ни королям, ни присущим всякой эпохе «архитекторам перестройки». Он писал очень сложно, но безукоризненно по смыслу. Давай же вдумаемся, тем более что и тебя более уже не защищает высокое положение от ответственности за игнорирование общечеловеческих истин.

И.Кант учит: «Каждая вещь в природе действует по законам. Только разумное существо имеет волю, или способность поступать согласно представлению о законах, то есть согласно принципам. Так как для выведения поступков из законов требуется разум, то воля есть не что иное, как практический разум. Если разум непременно определяет волю, то поступки такого существа, признаваемые за объективно необходимые, необходимы также и субъективно, то есть воля есть способность выбирать только то, что разум независимо от склонности признает практически необходимым, то есть добрым».

Однако воля человека не есть самый решающий фактор, ибо существует и фактор, который выше воли. «Представление об объективном принципе, поскольку он принудителен для воли, называется велением (разума), а формула веления называется императивом» — таков комментарий самого Канта. Он поясняет, что все императивы выражаются через долженствование. В этом и выражается отношение объективного закона разума к такой воле, если она по своему субъективному характеру не определяется именно этим законом.

Всякие соображения личной «пользы» (личной!) тут, стало быть, начисто отбрасываются. Нравственный закон (императив) повелевает всем на свете вообще. Должен повелевать. Он и есть практический разум человечества. Разум поступков.

«...Практически хорошо то, — пишет Кант, — что определяет волю посредством представлений разума, стало быть, не из субъективных причин, а объективно, то есть из оснований, значимых для всякого разумного существа как такового». Вот о сколь важных нюансах заботился гигант философской мысли.

«Из оснований, значимых для всякого разумного существа». Имеется тут в виду что? То, что нравственный закон един для всех разумных существ: и на земле, и в бескрайнем космосе... Только Бог над всем этим. Но, понятно, имеется в виду: Бог и есть Высший Разум.

Кант не забывает оттенить то, что на индивидуальную волю человека, на сами его поступки оказывают воздействие, помимо требований нравственного закона, и субъективные его потребности и влечения. «В этом состоит отличие практически хорошего от приятного, — пишет он. — Приятным мы называем то, что имеет влияние на волю только посредством ощущения из чисто субъективных причин, значимых только для того или иного из чувств данного человека, но не как принцип разума, имеющего силу для каждого» (там же. с. 251).

Но ведь как раз то, что приятно самому индивиду в процессе морального поступка, то и снимает собой долженствование. В то время как только оно, долженствование, только императивность поступка делает его моральным. То, что в интересах именно действующего индивида, что имеет именно для него значение выгоды, есть сфера прагматики, а не подвига...

У Канта следует и само раскрытие той сути общечеловеческой нравственности, которая, возможно, никогда не снилась (и не снится!) никому из людей и на Старой площади, и в Кремле, и всюду, где размещаются властные структуры.

«...Существует императив, который, не полагая в основу как условие какую-нибудь другую цель, достижимую тем или иным поведением, непосредственно предписывает (!) это поведение. Этот императив категорический. Он касается не содержания поступка и не того, что из него должно последовать, а формы и принципа, из которого следует сам поступок; существенно хорошее в этом поступке состоит в убеждении, последствия же могут быть какие угодно. Этот императив можно назвать императивом нравственности» (там же. с. 253–254).

«Последствия могут быть какие угодно». Каково? Главное — поступить согласно убеждению в том, что ты прав... А прав ты ведь только тогда, когда твое убеждение совпадает с самим законом высшей нравственности...

Так и поступает Сократ. Так и поступает Цицерон («Я сказал все и тем очистил свою душу»). Так поступают Джордано Бруно, Томас Мюнцер, Томас Мор, Томмазо Кампанелла, Ян Гус, Мартин Лютер. Так поступали русские святые и праведники...

Да и в наше время подвижники встречаются. Ныне это, конечно, весьма особенные уникумы. Их число все меньше. Зато масштаб их действий не снижается: Александр Солженицын — при всем том, что с ним во многом и многие не могут согласиться, — ведь вышел же один на битву с целой системой... А Андрей Сахаров... А Александр Зиновьев... И есть другие.

Возразишь небось, что и ты тоже вышел в свой час один на один — с XXVIII съездом КПСС, на котором встретил по отношению к себе яростное неприятие агрессивного большинства? Но, дорогой мой, разве же это твое действие не было именно противоположным своей неискренностью подлинно отважному поведению только что названных мною великих носителей высшей нравственности? Конкретный мой анализ изгибов в твоей позиции далеко не закончен, но и здесь уже скажу, что не под какие категорические императивы твоя позиция вообще не подпадает. Она за пределами общечеловеческой нравственности. В ее словесном выражении заключен смысл, рассчитанный как раз на то, чтобы скрыть истинный смысл твоих взглядов.

Это обусловлено тем, что выступал ты на своем партийном съезде в 1990 году и называл себя коммунистом, а между тем перестал быть им фактически уже в 1987 году, согласно твоему же публичному признанию. Но ты так и не вышел из КПСС — ни в 1987 году, ни позже, пока тебя из нее не исключили. А когда исключили, ты сразу же стал поливать грязью не только эту партию, чего она в значительной части (в том числе и под твоим руководством) заслужила, но и сами истоки социалистической идеи, которую ты лицемерно защищал на публике еще в 1991 году.

Продолжение следует.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0