Немой набат

Анатолий Самуилович Салуцкий родился в 1938 году в Москве. Окончил Красноярский институт цветных металлов и золота. Писатель, публицист.
Работал сотрудником газеты «Комсомольская правда», заведующим отделом редакции газеты «Вечерняя Москва», первым заместите­лем ответственного секретаря «Ли­тературной газеты», специальным корреспондентом отдела публицистики журнала «Советский Союз».
Публиковался в различных газетах и журналах. Автор сотен публицистических статей на политические и остросоциальные темы. В качестве эксперта неоднократно был членом российской делегации на Генеральных Ассамблеях ООН.
Академик Академии российской словесности. Первый заместитель председателя правления Российского фонда мира.
Член Союза писателей СССР.

13

До часу ночи Суховей карандашом набрасывал варианты донесения в Службу. Исписав лист, молча передавал его Глаше, которая дремала в кресле. Она читала, брезгливо морщилась, и Валентин снова брался за карандаш. Донесение, по их общему мнению, должно быть настолько важным, чтобы для устных разъяснений с Суховеем встретился генерал.

Когда был готов нужный текст, Валентин переписал его авторучкой и аккуратно вложил в двойное дно кошачьей переноски. Глаша собрала карандашные наброски, в глубокой тарелке сожгла их на кухне, ложкой размолола обугленные лепестки бумаги в пепел и, остудив, ссыпала его в полиэтиленовый пакетик, чтобы завтра по пути в ветлечебницу развеять в сквере.

Донесение получилось крепким, поскольку речь шла о делах государственного масштаба. Но тот двухэтапный маневр, который предложила Глаша, — помешать сооружению газопровода через Поворотиху, чего добивается Винтроп, желая затормозить проект, и убедить Синягина построить обходную петлю, — этот маневр можно изложить только в устной беседе. Влиять на Синягина придется сверху, не объясняя ему глубинную суть разведигры, которая завязалась вокруг его проекта. И тут без закулисного вмешательства Службы не обойтись.

Утром они вышли из дома вместе.

— По-моему, это донесение наверняка положат на стол Константину Васильевичу, — сказал Валентин. — Упруго получилось. Не донесение, а своего рода служебная записка.

— Будем надеяться, — привычно осторожничала Глаша. — Но Поворотиха-то на нас с тобой лежит. Как там Подлевский?

— Насколько я понял, шумок уже пошел. Он запустил туда какого-то приблудного, мелкого уголовника с ватой в голове, за бабло готового на любое фуфло, который начал мутить народ. Но, видимо, пока ему не очень верят, и Подлевский торопит с официальным объявлением о газопроводе. Говорит, что ему клубничный сироп для вкуса нужен. Шутки у него такие.

— А что с оценкой домовладений, предназначенных к сносу?

— Тут ножницы. Мы с Немченковым договорились затягивать официальное объявление о стройке, что дает мне право не подписывать документы для сметы. Поэтому оценка находится в подготовительной стадии, без людей, по бумагам. А Подлевский, наоборот, нажимает. Надо четко угадать момент: ни раньше, ни позже. Вот где засада.

— А как себя ведет Синягин?

— С ним не общаюсь, только раз был на совещании, которое он вел. Грозный мужик. На меня волком смотрит, я для него клерк, в чернилах крещенный, и он ничего понять не может. Его люди меня словно мухи обсели, взятку суют, чуть ли не открытым текстом предлагают. А все — пустосваты, я не беру. Вот он и не понимает, что происходит. Хотя...

— Что «хотя»?

— Мужик тертый. Ты же знаешь, что я справки все-таки навел, он когда-то в КГБ начинал. В бизнесе высот сам достиг. В общем, такое у меня впечатление, что Синягин может догадываться о помехах, какие чинит Винтроп. Естественно, понятия не имея ни о каком Винтропе, а подразумевая некие посторонние, возможно, потусторонние — в смысле забугорья — силы, мешающие проекту.

— Посторонние... Я бы очень хотела узнать, что в его сознании кроется за понятием «посторонние». Мы-то с тобой имеем дело с попыткой зарубежного влияния, вот ты про Винтропа и вспомнил. А Синягин, не исключено, на наших чиновников грешит. У него в России недругов хватает. Идеологических власовцев.

— Может, опасается и наших, и винтропов?

— Все возможно. Нам с тобой, Валя, сие узнать не дано. Мы свое дело делаем, на своем участке работаем. Но интересно, очень интересно... Если Аллах смилостивится, через много-много лет встретиться бы с ним, раскрыться. Вот был бы объем жизни! Это, конечно, мечты. Дурацкие. С чего я вдруг пургу погнала?..

В метро они расстались, разойдясь по разным веткам. Но мечтательность Глаши долго еще аукалась в их мыслях, при этом, как нередко бывало, «от противного». Действительно, думал Валентин, Синягин, который неизвестно какими способами, но явно с огромными трудностями заполучил этот важный госзаказ, не может не чуять саботаж, и, наверное, не только по части газопровода. В так называемые случайные «эксцессы исполнителей» он не верит, и правильно делает. А Немченков, кстати, очень болевую точку нащупал, здесь фактор времени особо чувствителен. Видимо, Винтроп Немченкова ценит, будут его двигать вверх. Но Синягин, Синягин... Ему винтропов угадывать можно только седьмым чувством, внешне все шито-крыто. Мелкий чинуша Суховей — либо бестолочь, что маловероятно, таких теперь не держат, либо отрабатывает указание свыше, что вернее. А откуда ноги растут, Синягину неизвестно. Нет, не понять ему, кто на самом деле стоит за этим упертым Суховеем.

Но Глаша размышляла иначе. Этот Синягин с сильным пророссийским проектом уже вдоволь поколотился о неудобия, которые чинят ему доморощенные недоброжелатели, и своих противников знает наперечет. Внезапно, словно из-под земли возникший Суховей, не берущий взяток, — разрыв шаблона! — должен его насторожить. Примет на этот счет у него, наверное, немало... Руку на отсечение — Синягин лично или через кого-то уже вышел на прямое начальство Валентина. Да Валька и говорил, что его вызывали, спрашивали о проблемах, почему заминка. Но с формальной точки зрения не подкопаешься. И если вертикаль власти Центрального округа Синягин проверил, значит, должен понять: указания Суховею идут откуда-то сбоку, что и есть на самом деле. А что такое — сбоку? Синягин, начинавший в главной советской спецслужбе, все сообразит. Мы же знаем, что у нас мозги на зарубежье заточены. А его проект связан с внедрением оборонной технологии в гражданскую сферу, что на пользу нашей экономике. Кому это невыгодно?.. Не-ет, Синягин кое-что скумекает и сам может постучаться в Службу за помощью.

Через пару недель неожиданно объявился телохранитель Вова. Он позвонил в десять утра, когда Донцов был в Сити.

— Виктор Власыч, здравствуйте. Мой шеф очень хотел бы увидеться с вами и заранее приносит извинения, что не уведомил предварительно. Сегодня, в шестнадцать ноль-ноль, в московской резиденции, мы там были. Где вас захватить в три часа?

«Что за срочность?» — подумал Донцов. Днем у него были намечены две проходные встречи, однако просьбу Синягина, тем более с извинениями, не уважить нельзя. Конечно, Вова подъедет за ним в любую точку города, но на ум пришла давняя примета.

В четвертом классе школьный приятель на два дня дал ему удивительную, редчайшую для провинциального Малоярославца книгу — толстенный том Брема «Жизнь животных». Цветные фотографии диковинных зверей потрясли его воображение, и почему-то особо врезалось в память, что животные всегда ходят на водопой проторенными тропами. В зрелом возрасте та детская памятка волею случая переросла в примету: если что-то с первого раза получилось ладно, то и впредь желательно держаться тех же правил. И поскольку знакомство с Синягиным оставило добрые воспоминания, Донцов мгновенно прикинул дальнейший расклад дня и твердо сказал:

— Как в прошлый раз. Дома.

По пути Вова сообщил, что особых причин для немедленной встречи у Ивана Максимовича не просматривается. Он очень занят, ближайшие дни загружены под завязку, а сегодня выдалось окно. Видать, Синягину захотелось пообщаться, как он говорит, с человеком своей крови, душа стучится в ребра, надо выговориться. Есть за ним такая привычка, даже приметы известны, когда его начинает переполнять. Но Донцов на всякий случай прикинул, как дела со станочным заказом, чтобы при надобности кратко отчитаться.

Именно со станков Иван Максимович и начал, однако совсем не так, как полагал Донцов. Синягин встретил его на пороге кабинета, дружески похлопал по предплечью, усадил в знакомое кресло. Принялся неторопливо вышагивать от окна к окну. Сказал:

— О станках говорить не будем. Знаешь ты или нет, но мои люди с твоего завода не вылазят, докладывают, что все в графике. — Улыбнулся. — Доверяй, но проверяй! Понимаешь, Власыч, слишком важное дело я затеял, не имею права на случайной арбузной корке поскользнуться. Приходится держать под контролем. — Вдруг остановился прямо перед Донцовым, уперся в него глазами. — Потому я тебя и вызвал. Очень срочное дело возникло, и ты мне должен все разъяснить. — Пауза. И выстрел: — Что происходит в твоей деревне Поворотихе?

Виктор растерялся от неожиданности, мельком глянул на Вову, но тот сидел с каменным выражением лица, глядя в одно из окон.

— С Поворотихой, с Поворотихой что? — наседал Синягин. — Три дня назад... Нет, об этом после. Сперва ответь, почему в меня Раиса мертвой хваткой вцепилась.

Донцов молчал.

— А-а, молчишь! Значит, Раису знаешь?

— Нет, не знаю.

— Надеюсь, ты меня глупцом не считаешь. Раз не спросил, кто она такая, выходит, тебе это известно.

— Да, известно.

— Кто она?

— Ваша сестра.

— Та-ак, начинаем продвигаться. Откуда о Раисе узнал?

— Давний приятель с Урала рассказал, он с ней общается.

— Фамилия?

— Синицын Георгий.

— Синицын, Синицын... Да, слышал, из наших. И ты его просил через Раису на меня нажать?

— Нет, он крестный моего сына. Просто разговор зашел о том, что деревню жалко.

Синягин снова принялся ходить по кабинету, приговаривая:

— Значит, с Раисой разобрались, концы нашли... Власыч, я же смекаю, что вокруг газопровода карусель с музыкой завертелась, окольная война идет, поклёпов полно. Для меня важно концы найти, чтобы связать их в один узел, понять, что происходит. Газопровод под угрозой, а без него я цех пустить не смогу. Сегодня это болевая точка, помехи со всех сторон прут. В Центральном округе какой-то серый чинодрал, набитый опилками господинчик, поперек встал, а главное, мотивации не поддается. Раиса ежедень трезвонит — ну, с ней разобрались. А третьего дня... Меня этот случай всполошил. Вызывает замминистра — и тоже про Поворотиху: не надо, мол, деревню ворошить, иди газопроводом в обход. А что значит в обход? В смету обход не заложен, его клади за свои кровные. Он, конечно, это понимает и давай себя по плечу хлопать да на телефон правительственной связи косится. Я и смекнул, что ему из ФСБ команду дали. А они-то здесь при чем? Им какое дело до твоей Поворотихи? Власыч, говори начистоту: твоя работа?

Донцов так искренне возмутился подозрению, что Синягин махнул рукой:

— Ладно, проехали. Давай дальше думать. Замминистра, видя мои сомневансы, говорит: «Мы из своего фонда немного подкинем». И снова себя по плечу лупит да на телефон глазами показывает: их, мол, подсказка. Потом советует: «К губернатору сходи, может, и они слегка подбросят», — и в третий раз по плечу и на телефон кивает. Власыч, ты же знаешь, я старый спецушник. Я эти дела за версту унюхиваю. ФСБ крайне заинтересована, чтобы Поворотиху не трогать, а при обходе даже помочь готова. Почему? Какое им до всего этого дело?.. Неспроста... Игра у них вокруг твоей Поворотихи идет. Что тебе известно?

— Жена вчера туда звонила, родня говорит, будто по селу слушок о газопроводе пошел. Вроде какой-то чужак протестунов подогревает.

— Ясно, что дело темное. — Синягин остановился у окна, глядя на ширь водохранилища. — Какая у них там игра, мне знать не дано. Но я нутром чую, что газопровод, а значит, весь проект в этой игре круто завязан, причем на дальней дуге. Понял? Смотри, сколько концов болтается. А сколько еще подплинтусных, нам неизвестных? Кроме Раисы — сплошь ребусы. Если ФСБ так глубоко в это дело влезает, наверняка концы за кордон тянутся.

Несколько минут молча ходил по кабинету. Вдруг хитро улыбнулся:

— Пардоньте! Я ведь не философ пессимизма, не Шопенгауэр, есть еще ягоды в ягодицах. Меня тем, кто за кордоном, голыми руками не взять, грейпфрут с бойфрендом не путаю. Изыскатели уже трассу обхода проработали, хоть завтра приступай. Но об этом ни гу-гу! Я с ними напрямую, лично работаю, в секрете держу. Посмотрим, как будут события развиваться, я-то к любому варианту готов. На всякий случай и легенду прикрытия продумал. Ты, Власыч, своей родне скажи, будто этот делец, то бишь я, готов напролом переть, любой ценой газопровод через село проложит, потому что из-за тягомотины с этим делом весь его проект к чертям летит. Он, мол, Росгвардию намерен сюда вызвать, разгонять народ будет. В общем, сволочь! Подыграй протестам, не помешает. — Постучал костяшками пальцев по голове, рассмеялся. — Пусть ловят лысых, пока бородатые делом заняты.

Донцов с внутренним восхищением смотрел на Синягина. Какую блестящую «спецоперацию» провел с сегодняшним допросом! Конечно, он заранее спланировал разговор о Поворотихе, умело скрыв свой замысел от Вовы. Тоже легенду прикрытия использовал. Даже извинения через Вову подкинул, чтобы для меня этот разговор стал абсолютным сюрпризом. А может, Вова знал? Нет, непохоже, не в его стиле хитрая игра, мог бы отмолчаться. А он: просто «окно» среди занятости, выговориться хочет... Ну и Синягин! Палец ему в рот не клади!

И вдруг до Виктора дошло: господи, ведь из его слов явствует, что Синягин смирился с необходимостью обойти Поворотиху стороной! Донцов не выдержал, вскочил с кресла:

— Иван Максимович, значит, газопровод пойдет мимо Поворотихи? Дело решенное?

Синягин громко рассмеялся:

— Кто о чем, а вшивый о бане.

Потом стал быстро расхаживать по кабинету, размашисто жестикулируя в такт каким-то мыслям, периодически костяшками пальцев легко постукивая по своей лысине.

— Сядь, Власыч! — Снова встал напротив Виктора, громко заговорил: — Да я что же, по-твоему, супостат какой, торговец в храме, пальмовым маслом сыры бодяжу? Протестант воцерковленный, чтобы ради прибыли и впрямь напролом жать? Чтобы, по логике протестантизма, время жизни измерять приращением богатства? Я, дорогой мой, человек православный, а трудовая этика Православия стоит на трех китах-слонах: богоугодность — раз, не навреди — два, и на все воля Божья — три. Вот они, наши ценности, наидрагоценнейшие. Себя уважать перестану, ежели поперек этих правил пойду, философию русской жизни предам. Что я, Лопахин, что ли, вишневый сад вырубать? Какой он православный? Недосмотрел Чехов, недосмотрел, стороной религию обошел. Нет, Власыч, я все западные трудовые этики, всех этих кейнсов изучал, рациональных зерен наклевался досыта. А жить хочу — и живу! — по трудовой этике Православия, очеловеченной. — Сделал паузу. — Другое дело, простачком, пентюхом в нашей кутерьме быть нельзя. Потому и кручусь-верчусь, но в душе, — стукнул себя в грудь кулаком, — я решение по Поворотихе давно принял. Потому и погнал туда Владимира Васильича на разведку. Власыч, ты теперь понял, что я изыскателей еще зимой на новую трассу зарядил? Но пока — молчок! Прикрытие соблюдай. Надо нам супротивников, мозговедов этих, по ложному следу направить.

Снова рассмеялся.

Донцов в знак благодарности молча прижал обе руки к сердцу. Уж как рвался сказать чувственные слова, на языке трогательные фразы нависли. Но это было бы не по-мужски. Спасибо говорят по частностям, а когда решают жизненные вопросы, словесные излияния излишни. В таких случаях глаза, взгляд скажут больше.

Синягин, конечно, понимал, какую бурю чувств взметнул в душе Донцова, и, видимо, оценил его внешнюю сдержанность. Довольный взорванной бомбой, он за письменным столом принялся быстро крутить в пальцах карандаш, но, скорее всего, тоже ощущал незаурядность момента. Потому что через минуту воскликнул:

— А по рюмочке надо бы выпить!

Достал из хрустальной горки початую бутыль «Мартеля», три коньячных бокала, поставил их на журнальный столик, наполнил на четверть. Вдруг ударился в воспоминания:

— Когда возвели Братскую ГЭС, взялись за Усть-Илимскую, это триста кэмэ через тайгу. Я по той трассе ездил, а там — забегаловка. Зима, мороз, шофера требуют по стопиисят и беляши. А за прилавком деваха кровь с молоком, рта не закрывает, с шоферней балагурит и бутылку на три стакана разливает — хоть линейкой мерь. Не глядя! Оказывается, эта веселуха при наливе обороты считала, на стакан по три вращения поллитровки. И всем поровну... Ну ладно, давайте, мужики, за все хорошее.

Когда выпили, Синягин снова вернулся к прошлому:

— Да-а, любопытные времена были на исходе хрущевской баламути. Конечно, я того не понимал, но позже, заматерев, наблюдения давних лет, как говорится, привел в систему и задним умом обнаружил в тех событиях, в той жизни мно-о-го предвещательных признаков.

Донцов четко уловил настроение Синягина. В памяти мелькнули сочинские беседы с профессором из «Курчатника», к тому же они только что приняли грамм по семьдесят крепкого «Мартеля», спешки не было. И Виктор плеснул бензинчика в костерок серьезного разговора. Не то спросил, не то подумал вслух:

— Иван Максимыч, я разумею, сегодня предвещательных явлений да признаков тоже немало.

Синягин в упор глянул на него:

— А ты, Власыч, мужик непростой. Кабы тебя через мой магнитно-резонансный томограф не пропустили, да ежели бы ты за свою Поворотиху так не страдал, я бы осторожничал, лукавство заподозрил. Я ведь не рубаха-парень, Владимир Васильич знает мою подозрительность.

Вова кивком подтвердил.

— А относительно предвещательных примет...

Плеснул в бокал еще коньяку и, не пригубляя, стал расхаживать по кабинету. Сперва молча, потом обратился к Донцову:

— Давай, Власыч, глянем на происходящее с точки зрения логики. Могучая, между прочим, наука. Ныне-то она в глухом загоне, о ней в верхах и понятия не имеют. А вот некий недоучившийся семинарист, взявший себе гениальную партийную кличку Сталин, на одном из совещаний с учеными — это, кстати, исторический факт! — задал вопрос: «А здесь логики присутствуют?» Логиков не пригласили и экстренно вызвали знаменитого профессора МГУ Асмуса. Светило! Да, были люди в наше время, не то что нынешнее шоу лилипутов. При Сталине основы логики в школе изучали, во как! И, говорю, давай, Власыч, будем рассуждать логически. Может ли система власти не прийти в движение, если впереди маячит двадцать четвертый год?

— Да там столько вариантов, что предугадать невозможно.

— А ты, Власыч, с логикой не в ладах. Предугадать невозможно, это верно. Но речь-то о текущих днях. Именно непредсказуемость правит сегодня бал. Не-пред-ска-зу-емость!

Синягин начал увлекаться, быстрее зашагал по кабинету, чуть хлебнул коньяка:

— А чем вечно аукается непредсказуемость? Тут опять логика подсказывает: внутрисистемными конфликтами в высших эшелонах власти. Сегодня вдоволь талдычат, что уровень жизни народа на спаде, недовольство растет, рейтинги падают. Да, так! Но что в верхах деется? Там ведь свои процессы идут, без внешних сенсаций, ладохи аплодисментами никто не утруждает. Но политические часы тикают неумолимо, транзит власти все ближе.

И снова в памяти Донцова возник отзвук сочинских бесед: тот же стиль, та же глубина, новые подходы к общеизвестным темам.

— Всегда и везде политическая система состоит из разных звеньев, гибко соединенных друг с другом. Как цепь: неразрывна, однако со свободой маневра. И сегодня звенья системы как бы возбудились — у них свои эрогенные зоны есть, — интересы властных кланов вступают в противоречие с общим смыслом режима.

Угадав в глазах Донцова непонимание, нажал:

— Пойми главное! Раньше строили вертикаль власти, консолидировались вокруг стабильности. А теперь ключевые опоры Кремля преследуют собственные цели. Нет, поторопился, поторопился главный путинский интеллектуал верноподданнейший Сурков с предсказаниями грядущего века путинизма. Неизвестно, как все повернется, какие еще «Марлезонские балеты» нас ждут, по словам Салтыкова-Щедрина, «в чаду прогресса». Не-пред-сказу-емость!

— Иван Максимович, но ведь есть же внешняя политика, где полное единство целей и подходов. — Донцов сам не был уверен в этом единстве, учитывая позицию Кудрина, Грефа и других именитых поборников западных идей. Тявкнул скорее для того, чтобы заявиться участником разговора, а не просто студентом-слушателем.

Но Синягина кудринско-грефовские частности не интересовали, он смотрел шире.

— Слушай, Власыч, ты же неглупый мужик. Неужели не понимаешь, что консенсус в сфере внешней политики для всех звеньев системы служит подтверждением их лояльности режиму? Мы — за! Мы — свои! И более ничего. Кроме оборонщиков и дипломатов, остальные погрязли в корпоративных проблемах и без запинки дают консенсус, чтобы им не мешали решать свои задачи.

Вдруг взорвался:

— Ну как ты не понимаешь! Теперь у крупнейших привластных игроков своя повестка. Драка пошла в открытую, а ты ушами хлопаешь. Генпрокурор Чайка в Совете Федерации кроет коррупцию в ФСБ — где это видано, чтобы фээсбэшников пачками за миллиардные взятки вязали? Глава Следкома Бастрыкин лупит по Роскосмосу. Счетная палата ставит под сомнение дееспособность правительства. Газпром проявляет недовольство слишком широкими планами по сжижению газа, Росатом рвет свое. Глава Госдумы Володин гонит с трибуны министра экономразвития. Транзит власти — окно возможностей, драка за перехват управления. Каждый жаждет крикнуть громче других. Соперничество вступает в фазу толкотни локтями. Ты не знаешь, а я в оцеплении стоял, видел, как по праздникам члены Политбюро поднимались на трибуну Мавзолея. Впереди Брежнев, а за ним Суслов и Кириленко толкаются, локтями друг друга в бок мутузят, каждый хочет проскочить вторым.

Синягин энергично имитировал толкание локтями и слегка пролил коньяк.

— Тьфу, дьявол! — Поставил бокал на журнальный столик.

И в третий раз Донцов вспомнил прошлогодние сочинские разговоры, на этот раз по другому поводу. Михаил Сергеевич тоже начинал с любопытных баек и наблюдений за текущей жизнью. Но Донцова не покидало ощущение, что через интересные подробности он намеренно уходил от обсуждения каких-то главных тем, искренне волновавших его. Однако, встретив достойного собеседника, вдобавок умеющего слушать, профессор не сумел удержаться в рамках умолчания о душевных тревогах и, как принято говорить, пошел на глубину. Донцова не без оснований еще с институтских лет считали как бы натурпсихологом, он от природы умел неплохо распознавать людей, жизнь дала немало примеров его проницательности. И он угадал в Синягине тот же психотип: все, о чем увлеченно повествует Иван Максимович, не более чем гарнир, скрывающий некие глубинные мысли. И нужно аккуратно подтолкнуть его к размышлениям о главном, которое очень важно и для Донцова, ибо родственность их восприятия жизни несомненна.

— В общем, Власыч, ситуация изменилась круто. Согласен?

— Пожалуй, — нейтрально ответил Виктор.

— А в чем она изменилась? Можешь кратко сформулировать? — Синягин как бы снова перешел к форме допроса. — Одной фразой!

Донцов неопределенно пожал плечами, и Иван Максимович как-то даже по-мальчишески, с гордостью за самодошлые выводы выпалил:

— Раньше элитарии прикремлевские делали только то, что им разрешал Путин, а сегодня делают то, что Путин не запрещает. Усвоил разницу? Коренной сдвиг, эпохальный перелом. Вольница! Хоть сигареты кури, хоть семечки лузгай. Дирижер встает к пульту лишь на увертюре, дальше каждый оркестрант ведет свою партию сам. Кстати, кое-кто — политическую, хотя официально не оформленную.

Подошел к окну, долго смотрел на Химкинское водохранилище. Продолжил:

— Рэполюбивый внутриполитический блок администрации, — смотри, как в петушков этих, в рэп-батлы вцепились, якобы с молодежью заигрывая, — слишком зациклен на обслуживании Путина, этой заботой из телевизора как чесноком разит. Оно, может, и ничего, аппаратная жизнь так устроена. Но в том беда, что из-за особой проначальственной прыти в Кремле упускают настроения, подспудно разъедающие страну. Даже агония «Единой России» побоку, косметикой, макияжем обходятся. Думают, народ забыл, что в Манифесте ЕР от 2012 года обещали, будто за тепло люди будут платить в два раза меньше. Там вообще столько мечтаний наворочено! Вплоть до железной дороги на Анадырь. А у народа долгая память. Но свели-то все к соблюдению внешней законности, которую контролирует Росгвардия. Проще некуда! Остальное — на самотёк! У нас вообще сегодня время упрощений. Скажем, всю советскую историю упаковали в спор вокруг Сталина, хотя эпоха была куда сложнее, назидательнее. Все блюдут формальную законность волеизъявлений, считая, будто этого достаточно. Никто не задумывается, как в народном сознании аукнется оскорбление «Шелупень!», которым наградил сограждан один из губеров. Его бы публично осадить, чтоб другим неповадно. Ан нет, Путин промолчал. А раз не запрещает, значит, можно. Не исключаю, он мог тот случай пропустить, не слышал, нагрузка сумасшедшая. Но нет рядом людей, которые отслеживали бы такие нестыковки, — вот в чем тревога. Идеолога нет — кругом сплошь политтехнологи, сделавшие ставку на административный ресурс. Сейчас в Кремле премиальная группа лояльных администраторов управляет. Драпировщики Мавзолея! А этого, говорю, недостаточно. Ущербно это. Да о чем говорить! Известно же, во Франции после 1968 года, после де Голля, к власти пришло поколение троечников — история им приговор уже вынесла. А у нас после 1991 года у руля встали двоечники. Хоровод вокруг президента водят, но на деле умаляют его авторитет. Народ уже думает: «Настоящий ли царь?» А насчет «шелупени» вообще скандал. Тут уж по старой русской поговорке: батюшка — за рюмочку, братия — за ковшики. Сколько подобных случаев! У чиновников словесный понос.

Спохватился, словно забыв что-то важное:

— А уж про верхушечный разнобой и говорить нечего. Путин профсоюзы предупреждает о безработице как следствии прогресса, а министр Орешкин тут же предлагает наши заводы выводить за рубеж, там рабсила дешевле. Понимаю, болтовня! Но у людей мозги плавятся, уши сохнут. Каждый топ теперь свое пукает, апостолов демагогии полно. А за общей линией присмотреть некому. Лет пять назад Путин пытался стратегическое планирование внедрить, даже указ выпустил. Да куда там! Не дали, не позволили, похоронили идею. Вервольфов много, оборотней. Зато демократия! Я вот Сталина люблю цитировать. Не из политических симпатий, а потому что умный человек был. Как он о демократии сказал? «Рузвельт, — говорит, — объяснил мне, что мировая демократия это власть американского народа». Лучше не скажешь. Сегодня звучит особенно злободневно.

Синягин вроде бы выговорился. Взял бокал с остатками коньяка, опрокинул, не приглашая к тосту, и хотел было сесть за письменный стол, но вдруг вступил Донцов:

— Иван Максимыч, спасибо. Я, пожалуй, такой насыщенной речи о текущей политике и не слышал. Да ведь это все — приправа, соус кисло-сладкий, ткемали. Главного вы не коснулись, даже о нем не заикнулись.

Синягин замер на полушаге. Повернулся к Виктору и уставился на него, но было в его глазах не прежнее превосходство всезнающего, а крайнее удивление.

— А ты почем знаешь, что я главного не сказал?

— Вижу.

— И о чем я умолчал? Что главное?

— Не знаю.

Иван Максимович уже с откровенным изумлением склонил голову набок:

— Ну ты и фрукт, Донцов. Не зря ты мне приглянулся. Вроде и не поп, а к исповеди склоняешь, докаять хочешь.

Сел за письменный стол, быстро вертел в пальцах карандаш, смотрел то в одно окно — на водохранилище, то в другое — на танцующие верхушки сосен. Сосредоточенно думал.

Донцов заметил, что Владимир Васильевич, тихой мышью затаившийся в своем кресле у дверей, напрягся, сел по стойке «смирно», с прямой спиной. Да и Виктор понял, что сейчас разговор пойдет по-крупному, как можно говорить лишь между своими.

Наконец Синягин начал, совсем в иной, спокойной манере, словно бы размышлял вслух:

— Вообще говоря, все яснее ясного. Да, каждый топовый игрок хочет занять выгодную позицию перед транзитом власти. Но эта свалка — среди своих, по умолчанию в кровь здесь не бьют, руки-ноги не ломают. Потешные бои на ринге, когда договорняки молотят друг друга на публике, но без увечий, а после гонга обмывают гонорар за одним столом, — кофе декаф, безглютеновый хлеб, безлактозное молоко, — привычная жизнь высшей клики. Просто рябь-зыбь на политической глади, которую по заказу разгоняют примелькавшиеся по ящику неполживые комментаторы на выгуле да дешевые трепачи на окладе. Вот она, эта зыбь, — махнул рукой в сторону водохранилища, где пенились белые барашки. — Зыбь, она на отмелях, всем глаза колет... Настоящие течения — на глубинах, они взгляду недоступны. Но именно там, в потаенных глубинах власти, ныне подспудно вызревают рубиконные решения об исторических судьбах России. Там, братцы мои, не персоналии бодаются, там даже профсоюз коррупционеров тайм-аут берет, чтобы не мешать, там глобальные интересы сталкиваются.

Поднялся из-за стола, заложив руки за спину, медленно зашагал по кабинету.

— Почему, Власыч, о моем проекте СМИ молчат? Ведь пытался я вылезти с интервью, готов был платить. Но, видать, в стоп-листы засадили, не рекомендован, загрифили тему строгим штампом, изгнали из публичного пространства, даже «Независька» увильнула. И знаю, от кого команда пошла. А почему проект вообще с таким скрипом продвигался, хотя польза его очевидна? Сказывал же, как я его пробил, усилия были чрезвычайные. И почему к проекту такое внимание проявляет ФСБ, что выдает закордонный интерес? Ведь проект не секретный, наоборот, рассекречивает оборонную технологию.

Вдруг, по своему обыкновению, сделал прыжок в сторону, словно скидка у зайца, идущего под легавой. На самом-то деле обдумывал, как вести разговор дальше.

— Кстати, ФСБ считается спецслужбой, так сказать, регулярной, ей положено такими вопросами заниматься. Но вам, комрады, неизвестно, что в свое время в СССР была так называемая орденская разведка, которая замыкалась непосредственно на Сталина. Орденской ее называли потому, что самая глубокая, самая нелегальная сеть, с обычной агентурой абсолютно не связанная. Речь шла о партийной разведке, внедренной в Интернационал, — он ведь, по сути, был неким революционным международным «орденом». Та разведка занималась сугубо стратегией, потому Сталин и курировал ее лично. Сейчас такого и в помине нет... Ну, это так, для исторической эрудиции.

Помолчал, в сотый раз обдумывая ситуацию вокруг проекта. Потом вернулся к прежней мысли:

— А я, Власыч, тебе отвечу на все эти «почему?». Потому что проект очень нужен России. Нужен вдвойне. По существу, помогая росту экономики. И — как задел! Вот так достижения оборонки должны работать на гражданке. Это кое-кому не по нраву. Если за рубежом, то нормально, так и надлежит быть. Но в том-то и дело, что этих «кое-кому», кто из прозападной элиты, их и дома, в России полно. Такие экземпляры попадаются, что от них черной галицийской русофобией воняет. Вот в чем загвоздка, Власыч... Ну, я по сути все сказал. Наша элита расколота на два непримиримых лагеря: компрадорский олигархат, он, образно говоря, толчется в прихожей американского конгресса, и национальный капитал, чудаки вроде меня, которые проявляют преступное сочувствие России, бьются за настоящий, а не словесный прорыв отечественной экономики. Мы вроде бы в меньшинстве, тем более и декларативных патриотов хватает. Но, во-первых, чую, что у многих колеблющихся сработает инстинкт самосохранения и они будут с нами, а во-вторых, по русской традиции, мы не сдаемся. Вот она, Власыч, сшибка глубинных интересов. И ставка — судьба России. Потому что транзит власти — та историческая развилка, на которой предстоит цивилизационный выбор. Если престол окажется безнаследным и после Путина в Кремле поселятся атлантисты — а среди претендентов на трон у нас англоманистой публики немало, — Россия уйдет под внешнее управление. Если же возобладает альтернативная элита, мы покажем миру экономическое чудо не хуже японского. Вот она, большая игра вокруг России. Я бы сказал, игра глобального масштаба, потому что от ее исхода зависит весь расклад мировых сил. Смысл этой большой игры в принципе ясен, однако на нынешнем этапе в ней слишком велика доля неопределенности. Как ни странно, нет четкости в позиции Путина — возможно, выжидает, — а от него многое зависит. Но одна крупная неприятность уже стала фактом современной истории: народ не доверяет своей элите, подозревая ее в грядущем предательстве. А историческое время идет, часы не остановишь. День «икс» приближается, эпоха на исходе, и элитный разлом вот-вот выйдет наружу. Кстати, сегодня концепция Антонио Грамши об органической и традиционной интеллигенции срабатывает именно на глубинном уровне власти, где уже мелькают сполохи большой игры.

Сел за стол. Взял в пальцы карандаш.

— Вопросы есть, Власыч?

Донцов молчал. Синягин не открыл для него Америку. Он давно чувствовал эти подводные течения, воспринимая их как отголоски вихрей, бушующих на вершинах власти. Прозападное лобби в российском истеблишменте выдавало себя тем, что для них главным врагом было прошлое, советчина. Известно, либеральная фронда не созидатель, она паразитирует на отрицании предшествующего периода, кстати, вбирая в себя его худшие черты. Но Иван Максимович объяснил все с такой пугающей самоочевидностью, что Виктору стало страшновато. Да, в ближайшие годы решится судьба России! Ситуация острее, чем в пресловутые девяностые. Либеральное болото затягивает все сильнее.

После внешне спокойного, но, по сути, драматического спича Синягин устал, обмяк. Дружески сказал:

— А вообще-то, Власыч, я должон спасибо тебе сказать за то, что сподобил меня все снова обдумать. Я ведь не один в этом поле воин. Каждый в своем окопе насмерть держится, и хотя с трудом, линию фронта удерживаем. Для меня сейчас господствующая высота — Поворотиха, потому тебя и вызвал. Знаешь, как в жизни бывает? Мне в Поворотихе капкан готовят, мат хотят поставить, а она вдруг в проходные пешки вышла, еще пару ходов — и в ферзях! Потому и прошу тебя через родню громче кричать, что эта сволочь Синягин хочет развалить деревню. Глядишь, на такую дудочку стая светлооких профессиональных протестунов из Москвы подтянется, горевестники явятся, недореволюцию учинят. А там и осиный рой журналистской тусовки налетит — вот и прорвем информационную блокаду. Пусть пишут, что их стараниями удалось отстоять Поворотиху от посягательств злодея. Что делать, война уловок. А я под этот шум проект в срок завершу. По части Поворотихи будем на связи. Похоже, там крупные события назревают, серьезные люди в аферу ввязались. Разведка, — глянул в сторону Владимира Васильевича, — интересные вести доносит. Да и ты там очень кстати объявился. Губернатор тульский в курсе, подыграет. В общем, как говорится, не кипятильником море разогреваем.
 

14

Из всех душевных состояний самым загадочным Аркадий Подлевский считал предчувствие. Любовь или вожделение, надежды на крупный кэш или сомнения в удаче, как и прочие жизненные коллизии, проходили для него по разряду переживаний, Аркадий вверял их либо рациональному уму, либо интуиции. Загадок здесь не всплывало: речь шла о чувствах, фактах, событиях, и требовалось лишь взвесить шансы на успех, чтобы по возможности попасть в яблочко.

Совсем иное дело — предчувствие. Оно возникало изредка, но внезапно, без внешнего повода, а хуже всего — неизвестно, чего оно касалось. Просыпаясь утром, человек не склонен думать о том, что стал на день старше, но вдруг при очередном пробуждении эта мысль пронзает его — именно такой ненормальности Подлевский уподоблял предчувствие, неожиданно одолевавшее его. Предчувствие чего? Счастья-радости, беды, больших денег, деловых затруднений? Нет, просто тягостное предчувствие чего-то, что должно неминуемо случиться. Это ощущение словно посылалось свыше, попытки угадать причину беспокойства были тщетны. Предчувствие повисало на нем как временное заклятие. «А может, это сигнал, предупреждение о чем-то судьбоносном?» — думал он.

Аркадий опасался загадочных состояний души, омрачавших ясность его жизнеполагания. В такие периоды — на сердце ненастье — он жил с повышенным уровнем тревоги. Ожидание неизвестно чего и неведомо когда, лучшего или худшего — не из приятных. Дьявольская рулетка!

Особенно запомнились два случая.

Когда предчувствие перемен в очередной раз нарушило душевное спокойствие, он перебрал в уме все возможные варианты грядущих событий, способных повлиять на его судьбу, даже письменный перечень составил, не поленился. Правда, сразу сжег эту четвертушку бумаги, содержавшую его житейские тайны. А разрядилось предчувствие особой невзгодой: внезапно умер отец. Он долго болел, но доктора считали, что серьезной тревоги нет. И вдруг — развязка. Для Аркадия это стало сильным ударом. Хотя их отношения не назовешь тесными, он ценил и по-своему любил отца, который в переломные годы русской жизни сумел выжать из бедлама эпохи максимум возможного. Аркадий намеревался выслушать поучительную исповедь отца, чтобы на новый манер применить его бесценный опыт, но не успел — проклятая текучка. А отец ушел. И ничего изменить уже нельзя. Предчувствие разрядилось самым неожиданным, худым сценарием.

В другой раз оно навалилось словно запой, почти парализовав его волю. Аркадий не мог выбраться из клубка неясных предположений и, как всегда, не угадал. Ну откуда он мог знать, что в один воистину прекрасный день ему позвонит незнакомый человек и скажет с легким иностранным акцентом: «Аркадий Михайлович? Это говорит американский бизнесмен Боб Винтроп. Мои московские друзья советуют познакомиться с вами. Мы могли бы встретиться?» О такого рода знакомстве долгие годы мечтал Подлевский, который ни на миг не сомневался, что терзавшее его предчувствие реализовалось именно в звонке маститого американца.

И хотя Винтроп оказался не бизнесменом, дружеские отношения с ним помогли Аркадию скакнуть на новый уровень деловых связей и отозвались ростом прибыли, а также повышением имиджа — известно, эти категории успеха взаимосвязаны.

С тех пор Подлевский твердо уверовал, что возникающее предчувствие служит предвестием супернеожиданных событий, влияющих на траекторию его жизни. Но главная загадка оставалась: он вознесется или, наоборот, окажется сбитым летчиком? Риск предчувствия был отвратителен.

Новый приступ душевной смуты охватил Подлевского незадолго до приятного предложения Суховея совершить совместное путешествие по Подмосковью. Однако тот нежданный звонок не вызвал в Аркадии желанного облегчения: нет, не то, заурядное дело, и только. Даже откровенный разговор в Поворотихе, даже возможность вновь сблизиться с Винтропом — все это тоже не относилось к сферам предчувствия. Подлевский исполнял поручение, выжимая выгоду лично для себя, однако тягостное ожидание чего-то неизвестного продолжало тревожить душу.

В Поворотиху регулярно мотался Иван, тайно общаясь с Агапычем, подбрасывая ему деньжат и разузнавая, куда движутся местные настроения в связи с молвой о прокладке газопровода. Но сто тысяч долларов, которые без задержки передал Суховей, — хорошие деньги. Их положено отрабатывать, проявляя, вернее, изображая активность. И в один из будних дней не в охотку, а по долгу службы Аркадий навострился в неблизкое тульское село. Оделся нарочито просто, дабы не привлекать внимания. Из машины вышел на алексинском въезде в Поворотиху, повелев Ивану ждать возле церкви. Неторопливо побрел по обочине, оглядывая наполовину затененные яблонями приметистые подворья. Подлевскому было скучно, вся эта авантюра с деревенским бунтом тоже казалась ему скучной, он всего лишь отбывал номер, отрабатывая солидный безналоговый гонорар.

И, проходя мимо знакомой «Засеки», где они с Суховеем однажды «разговелись» кофеем, решил освежиться.

С этого момента пошли сплошь неожиданности.

Едва Аркадий поднялся на крыльцо забегаловки, ее дверь распахнулась и вышел невзрачный пожилой человек, чье лицо показалось ему знакомым. Их взгляды встретились, и стало ясно, что незнакомец узнал Подлевского, даже брови от удивления взметнулись. Он спустился по ступенькам, подошел к стоявшему рядом серому «ниссану» и сел в машину. Не за руль! Только тут Подлевский заметил шофера, и это поразило. Что за простачок-старичок с персональным водилой!

Войдя в «Засеку», снова удивился: пивнушка полным-полна, неразборчивый гомон, толкотня — улей! Он попросил кружку бочкового, и сисястая Валентина с умилочками на щеках, глядя на него, зычно сказала в пространство:

— Вроде не наш, а лицо знакомое. — И подала с доливом после отстоя пены.

Аркадий озирался вокруг, ища свободного местечка, и тут два средолетних мужика, уютно припавших друг к другу в пивном споре, приветливо помахали рукой: иди сюда, будешь третьим. Едва не пролив пиво — позор! — он протиснулся сквозь тесно сдвинутые высокие столики, облепленные шумливым народом, и со «Спасибо, мужуки» поставил кружку на клинышек круглой столешницы. Гостеприимные мужики даже не ответили, сразу позабыв о нем, — видать, спор шел горячий, как и подобает после энной по счету кружки пивка. Трепались они, сразу уловил Подлевский, о стройке газопровода, в адрес которого щедро сыпались самые изысканные и смачные речевые обороты из богатого словаря русских словесных поветрий. «Повезло! — подумал Аркадий. — Будет о чем доложить Суховею. Доказательство личного усердия».

Впрочем, разговор был пустым, Подлевский слушал его вполуха, а сам напряженно думал, где он мог видеть человека, с которым столкнулся на крыльце. Этот господин явно не его круга. Тогда кто же он? Где они пересекались? Чуть не надорвал память, но постепенно из ее тайников начала выплывать картина: зима, Жуковка, «Дом свиданий» Ильи Стефановича... и этот сумрачный надстаршой охранник рядом с досмотровыми воротцами. Потом они разными дорожками шли к дверям «Дома свиданий», и он, этот незнакомец, занял место не за столом, а у выхода и бросал внимательные взгляды на Аркадия. Да, это, безусловно, он! Подробности того дня ясно возникли перед глазами. Но кто он, осталось непроясненным. Из чьей охраны? И что делает в Поворотихе? Случайная встреча на крыльце интриговала, и Подлевский со своим изворотливым умом принялся прикидывать, как навести справки об этой загадочной личности. Но застольный спор «мужуков» неожиданно принял интересный оборот.

— Нет, не верю я этому хромому пьянчужке! — со страстью воскликнул один, усы бахромой, и жестом указал на неопрятно одетого, низкорослого мужичонку, чья небритая морда едва торчала над высокой столешницей.

«Никак это Агапыч! — изумился Подлевский, определив его по описанию Ивана. — Надо же, где я узрел его воочию. Жалкий тип. Очень, очень хорошо, что отказался с ним знакомиться. Знал бы меня в лицо, полез бы обниматься».

Между тем усатый продолжал:

— Откудова этому забулдыжке знать о больших планах? Подхватил гдей-то слушок и давай торговать. Глянь, в грудь себя колотит, дармовое пивко вышибает.

Второй мужик, долгим глотком высосав из кружки остатки пива, откашлялся и сказанул такое, от чего Подлевский чуть не поперхнулся.

— Нет, Дмитрич, все правда, кругом окаянство. Этот забулдыжка что? Ляпнул, и дело с концом, соврет — недорого возьмет. Но про газопровод и Андрей Викторович Богодухов говорит, а он, сам знаешь, не умничает.

Услышав фамилию Богодухова, Аркадий мгновенно, как было когда-то при звонке Боба Винтропа, понял: вот оно, предчувствие! Он еще не знал ничего конкретно, однако совмещение Поворотихи с поистине магическим появлением в этой теме Богодуховых сразу превращало деловую скуку в эмоциональный накал. Он уже не предчувствовал, а точно, как бы осязаемо чувствовал, что на теперешнем этапе жизни Поворотиха становится для него главным интересом. Здесь должно случиться Нечто. Нечто — с заглавной буквы.

Дослушивать трёп застольных соседей было незачем. Подлевский в несколько глотков опустошил кружку:

— Мужики, спасибо, что приютили. Ехать надо, я не местный, — и вышел на улицу.

Машина стояла метрах в ста от пивнушки. Пока шел к ней, позвонил Суховею:

— Валентин Николаевич, я в Поворотихе. Из искры уже возгорается костерок. Своими глазами видел, своими ушами слышал. Между прочим, в «Засеке», где мы с вами были. Там теперь что-то вроде протестного штаба... Да, кстати, не могли бы вы по своим каналам узнать адрес Андрея Викторовича Богодухова, проживающего в Поворотихе? Тут любопытная связка наклевывается.

Аркадию очень хотелось сразу изложить свои незаурядные, если не сказать, ошеломительные предположения. Однако сработал охранный инстинкт. Дело становится слишком серьезным, чтобы торопиться. Надо кое-что проверить, сделать выводы неопровержимыми. Вдобавок эта странная встреча на крыльце «Засеки»... С ней тоже необходимо разобраться. Не слишком ли много случайностей сходится в этой Поворотихе?

Просьбу выяснить адрес здешнего Богодухова Суховей, разумеется, взял на карандаш. «Судя по отчеству, это наверняка брат умершего отца Веры», — добавил Подлевский. Он торопливо дошагал до машины и приказал Ивану гнать в Москву.

Предчувствие, как всегда, разрядилось самым неожиданным, невероятным вариантом.

Наступало время действий.

Об этом напомнил и звонок от Суховея. Через три часа, едва въехали в столицу, от него звякнула эсэмэска из одного слова: «Короленко, 24».

Аркадий спросил шофера:

— Иван, ты знаешь, где в Поворотихе улица Короленко?

— Да как же не знать, Аркадий Михалыч! Главная улица, мы с вами по ней ехали.

Прикинув первоочередные дела, которыми теперь надо заняться, Подлевский дал Ивану вводную:

— Завтра же утром снова поедешь в Поворотиху. Найдешь Агапыча и вытряси из него все, что он знает. Дашь пять тысяч, посули еще пятьдесят. И вот что: оставишь машину в сторонке и пешком найдешь дом двадцать четыре по Короленко. Обнюхай его со всех сторон. Тщательно! Учить тебя не надо... Значит, в Поворотиху завтра же утром.

Заключительная фраза адресовалась уже не Ивану — два раза не приказывают! — а самому Аркадию.

Аркадий любил такие головоломные ребусы и в тот вечер сидел за компьютером до полуночи. Зато выудил множество интересных сведений.

Поскольку Богодухова вышла замуж за Донцова, Подлевский начал именно с этого упертого патриот патриотыча. Аркадий ненавидел его всей душой, каждой частицей своего сознания и снова вернулся к мотивам этой ненависти, чтобы укрепиться в желании мщения. Да, дело не в том, что этот деятель отбил у него невесту, — да черт с ней, скатертью дорога; если бы не квартира, вообще не о чем говорить, проходной вариант. По мнению Подлевского, Донцов представлял для него угрозу самим фактом своего существования. Да, он был идейным противником, антиподом, соперником по жизни. Его следовало аннигилировать, уничтожить как публичную личность, разорить, пустить по миру. Таких за версту нельзя подпускать к участию в политических, общественных, даже производственных делах, ибо они способны натворить непоправимых бед. Однажды Аркадий уже нанес Донцову чувствительный удар, выманив его охранника. Но это семечки. Теперь речь шла о несопоставимо более крупном ущербе — Подлевский не знал, каком именно, однако внутренне был готов к любому, даже антигуманному наказанию этого самоуверенного типа, вновь возникшего на его пути. Подумал: «А он всегда будет возникать. Всегда будет мешать жить».

Где зудит, там и чешут. Да, он неслучайно начал распутывать поворотихинскую историю именно с Донцова, в котором коренилось все зло мира. И обнаружил, что на его «станочном» сайте подробно, видимо в рекламных целях, излагалась производственная биография заводов, где он имел доли. В частности, было сказано, что в настоящее время станочная корпорация выполняет ответственный заказ для проекта крупного бизнесмена Синягина. Сразу переключившись на «Синягина», Подлевский сделал два важнейших открытия. Во-первых, его проект — это госзаказ, и сейчас идет строительство завода в Тульской — Тульской, Карл! — области. Во-вторых, глянув на фотографию, он без труда опознал того господина с большой залысиной, который на заседание в «Доме свиданий» явился последним и произнес несколько ярких спичей.

Покопавшись в «Синягине» поглубже, Аркадий узнал, что госзаказ, доставшийся бизнесмену, связан с внедрением оборонной технологии в гражданку и особо важен для российской экономики. А главное, Подлевский с изумлением наткнулся на особенность проекта: для его реализации нужен большой газ, и к новому заводу тянут газопровод.

Все сошлось!

В эти минуты аналитический ум Подлевского работал со скоростью ЭВМ. Сразу явился ответ на вопрос, смущавший Аркадия: зачем Винтропу вкладывать сто тысяч долларов для спасения Богом забытой, неизвестной миру Поворотихи? На кой она ему сдалась? Что он в ней забыл? Теперь все ясно: вовсе не Поворотиха интересует Боба, а проект Синягина, и главная цель, вокруг которой кружит интерес Суховея, — сорвать, затормозить проект. А он, Подлевский, нанят лишь в качестве исполнителя, не ознакомленного с общим замыслом.

Распутав главную интригу, Аркадий, въедливый по натуре, склонный докапываться до дна, увидел пробелы в нарисованной им картине. Одно из белых пятен — как ни странно, смутная личность, мелькнувшая на крыльце «Засеки». Узелок с фокусом, и надо найти концы, чтобы его распутать. Просто так этот человек в Поворотихе объявиться не мог, необходимо понять, чьи интересы он представляет. Еще с того времени, когда Подлевский пристраивал на новую работу бывшего охранника Донцова, у Аркадия сохранились связи в ЧОПах, и он пометил себе завтра же заняться этим вопросом.

Заполнить второй пробел в общей картине было сложнее. Если Донцов выполняет заказ Синягина, то почему Богодухов из Поворотихи распространяет слухи о скорой гибели села? Ему бы помалкивать, не привлекать внимания к газопроводу, а он играет на руку протестантам. Тут концы не сходились, сплошь бемоли и диезы. Либо в их семье крупный раздрай, либо... Логика, требовавшая объяснить позицию Богодухова, здесь буксовала. Возможно, завтра объяснения привезет Иван?

И наконец, перед Подлевским встал серьезный тактический вопрос. Теперь, когда он распутал клубок истинных интересов, завязанных на Поворотиху, когда понял, что провокация деревенского бунта затеяна для того, чтобы нанести сокрушительный удар по проекту Синягина, — теперь надо очень точно выверить, кому изложить свои предложения. Суховею? Или напрямую выйти на Винтропа? Но если на Винтропа, — когда он прилетит в Россию?

Эх, пенки-сливочки! В Москве была полночь, и Подлевский, вопреки многим просчетам и провалам, неискоренимо веривший в свою удачу, — классический авантюрист! — решил позвонить Бобу, сказать, что есть большая потребность в серьезном разговоре на тему, которой сейчас занимается Аркадий. Боб сразу поймет, о чем речь.

Но если везет, то везет! Винтроп намеревался прилететь в Москву уже послезавтра, и они условились через три дня встретиться, чтобы, как прежде, перекусить где-нибудь на Новом Арбате.

Подлевский ликовал, однако не упускал из виду текущие дела. Во-первых, надо оттянуть встречу с Суховеем. Сослаться на внезапное недомогание? Несерьезно и подозрительно. Нет, пожалуй, лучше всего сказать, что возникла необходимость в уточнении некоторых важных фактов, связанных с Поворотихой. Что еще?.. Ах да, этот простачок на «ниссане» с персональным водилой наверняка из охранной структуры, и надо пошерстить по ЧОПам. После разговора с Бобом Аркадий испытывал прилив энергии и эмоций, словно четки, перебирая в уме дела, составившие кейс под названием «Поворотиха». Ему и в голову не могло прийти, какие удивительные открытия преподнесут дни, оставшиеся до встречи с Винтропом.

Сначала обескуражил Иван. Вернувшись из Поворотихи, он добросовестно, не понимая смысла увиденного, — тем и хорош! — изложил свои наблюдения.

— По Агапычу ничего особо нового нет. Слухи про газопровод уже стали страхами. Народ толпами валит в местную администрацию, а там ни да ни нет, ни мычат ни телятся. Теперь по Короленко, двадцать четыре. Несколько раз прошел мимо. В саду видел Веру Богодухову с младенцем. Через проулок обошел дом сзади — там овраг, а в заборе калиточка.

Аркадий оторопел, переспросил:

— Веру Богодухову?

— Точно она, Аркадий Михалыч! Что ж, я ее не знаю? Стояла с грудничком на руках.

— С грудничком на руках?.. — Глаза Подлевского недобро сверкнули. — Ладно, проехали. Будешь мотаться в Поворотиху каждые три дня. Задача та же, включая Короленко, двадцать четыре.

Ситуация в Поворотихе становилась для Аркадия все более захватывающей, даже затягивающей, словно омут. И в этой связи о рождении у Донцова ребенка, о приезде Веры Богодуховой он решил не докладывать ни Бобу, ни Суховею. Их это не касается, не их проблемы.

Второй сюрприз Подлевский подготовил себе сам, своими руками. К величайшему его удивлению и неудовольствию, выяснилось, что куратором охраны Синягина стал не кто иной, как бывший охранник Донцова. Такой оплошности за Аркадием еще не числилось. Теперь ясно, почему эти господа работают в связке, понятно, кто свел их. Но, сперва покручинившись, а затем крепко подумав, он нашел способ выжать сок и из этой нелепой ситуации.

Наконец настал день встречи с Винтропом, и Аркадий, назубок вызубривший свою роль, предстал перед американцем в новом качестве. Учитывая, что Боб все прекрасно знает, Подлевский очень кратко изложил свою оценку событий вокруг проекта Синягина — не Поворотихи, а именно проекта! — мягко дав понять, что сам докопался до сути дела и считает проблему гораздо более серьезной, нежели возня в этой дурацкой деревне. А потому нужны дополнительные «антигазопроводные» меры.

— Понимаете, в чем дело, Боб, о подробностях проекта я прочитал только на сайте самого Синягина. В прессе о нем молчок, и меня не покидает ощущение, что неслучайно. Надо знать нашу систему, Боб. Если каким-то образом реклама проекта не рекомендована, эта установка автоматически распространяется на все, что с ним связано. И деревенский бунт, назревающий в Поворотихе, в том числе — извините за самохвальство — благодаря моим усилиям, останется втуне. Громкого скандала не получится, а он очень нужен. Кроме того, этот Синягин явно нашпиговал Поворотиху своими людьми, там пасется начальник его охраны. Волею судеб я знаю его в лицо и лично видел в Поворотихе. Ясно, что агенты Синягина тоже готовятся ко дню «икс», чтобы пригасить протест. Нужен, очень нужен публичный скандал.

Винтроп слушал молча, не задавая вопросов, чего ждал Аркадий, а потом надолго задумался. Он отметил глубокий подход к делу, что ранее было не свойственно Подлевскому, и мгновенно принял решение по его выводам. Но теперь мысли Боба парили в иной сфере. Он тайно упивался плодами своей системной работы. Под каждую проблему, которую предстояло решать в России, Винтроп мог сформировать дееспособную ячейку из людей, нужных именно для достижения данной цели. Эти люди могли знать, а могли и не знать друг друга — речь не шла о шпионской сети, о нелегалах. Каждый из них выполнял свою задачу, и в итоге это приносило успех. Такая ячейка создана и для разрушения синягинского проекта. Ее куратор — Немченков, административный рычаг — Суховей, а конкретный исполнитель — Подлевский. Но сейчас этот Подлевский высказал здравую мысль о том, что публичный скандал тормозится стеной молчания о проекте Синягина, — ее, кстати, возвели не без стараний самого Винтропа. Что же делать? Есть ли выход из ситуации? Конечно! У Боба на этот случай имеется в запасе человек, способный быстро раскрутить громкую сенсацию вокруг деревенского бунта, не только не рекламируя Синягина, а, наоборот, бросив тень на его проект.

— Тяжелая проблема? — сочувственно прервал затянувшееся молчание Подлевский.

— Нет, Аркадий, я думаю о другом. Скажите, у вас есть американская виза?

— Сейчас с вашими визами большие сложности, долгое, хлопотное дело. Я не подаю документы, чтобы не тратить время попусту.

— А вы подайте. Остальное пусть вас не беспокоит, остальным займусь я.

Разговор завершился на таком позитиве, какого Подлевский не ожидал. Они очень тепло распрощались, но в последний момент Боб сказал:

— Да, чуть не забыл. Когда встретитесь с Суховеем, передайте ему, чтобы он срочно вызвал в Поворотиху Соснина. Срочно!

Винтроп знал, что именно последняя фраза лучше всего акцентирует беседу.

На встрече с Суховеем, которая по смыслу дублировала разговор с Винтропом, — кроме упоминания о Донцове, что для Боба не имело значения, — Подлевский осторожно спросил:

— Валентин Николаевич, а кто этот Соснин, которому предстоит объявиться в Поворотихе?

Вопрос был неожиданный, прямой. В голове Суховея сработал профессиональный предохранитель: нужно ли с ходу, необдуманно выкладывать инфу о личном знакомстве с Сосниным? Не разумнее ли навести тень на плетень, оставив поле для маневра? В таких случаях никогда не знаешь, что лучше.

— Я обязан передать указание Боба куратору. Вызывать Соснина будет он. Фамилию слышал, не исключаю, что это один из журов. Вы верно поставили вопрос о публичном статейном скандале, вот Боб и отреагировал. Сразу! У него есть люди на все случаи жизни.

Подлевский улыбнулся. Подумал: «Значит, Винтроп оценил мое предложение на все сто».

Они сидели в «Кофемании» на Никитской, и Аркадий предложил подбросить Суховея домой.

— Только до метро! — твердо ответил Валентин.

Когда они расстались, позвонил Глаше:

— Через полчаса встреть меня, прогуляемся.

С Дмитрием связь прервалась еще до переезда в Москву, и причиной разрыва стала «новая» Глаша, которую нельзя было показывать Соснину. Валентин сменил телефонную симку и растворился в людском океане, став недосягаемым. Теперь предстояло восстановить дружеские отношения.

Глаша сняла проблему сразу:

— Нашего адреса он не знает. Скажи, что я на месяц уехала в деревню, гостинцы повезла. И дело с концом. Общаться с ним будешь в ресторанах, соломенные холостяки в гости не приглашают.

Валентин рассмеялся:

— Представляешь, если бы он услышал от деревенской девки, какой тебя знал, о соломенных холостяках! Рехнулся бы. Ну ладно, давай о делах. — И пересказал новости, привезенные Подлевским из Поворотихи.

Одна из них зацепила Глашу.

— Значит, там объявился мерзкий Донцов? Так и сказал — мерзкий?

— Так и сказал.

— А вообще, кто такой Донцов? Ты его знаешь?

— Никогда не видел, но фамилия мелькала в связи с Верой Богодуховой. По какому поводу, не помню.

— Смотри: Богодуховы, Синягин, Подлевский — и все так или иначе пересекаются с Донцовым. Теперь и Поворотиха возникла. А мы о нем ничего знать не знаем. Валя, сегодня же напишешь запрос, завтра повезу Дусю в ветлечебницу.

— Чего ты всполошилась?

— Да непорядок, вот чего! Везде этот Донцов мелькает, а мы не удосужились... Тем более Подлевский назвал его мерзким. Ты же понимаешь, о чем это говорит.

— Постой, постой, вспомнил. Его фамилия фигурировала в протоколе о захвате богодуховской квартиры. Мне в полиции дали посмотреть.

— А Синягин тут при чем? Он же совсем из другого мира. Не-ет, это наш прокол. Сегодня же пиши запрос. Что-то мы тут упускаем. Да, и сегодня же позвони Соснину.

— Это само собой. Вот мы с тобой о чем-то болтаем, а у меня в голове крутится, как построить разговор с Дмитрием. Ситуация деликатная.

— Мы не болтаем, а обсуждаем очень важный вопрос о неизвестном нам Донцове. Еще вспомнишь эту прогулочку...

Разговор с Сосниным и верно был тяжелым. На разгонные расспросы о бытии-житии Дмитрий отвечал однословно, на диалог не шел. Валентин понял: выжидает, хочет услышать о цели неожиданного звонка. И, отбросив вступительные шуры-муры, четко, с разбивочкой по знакам препинания сказал:

— Тогда слушай. Звоню по поручению общего друга, он у нас один. Послезавтра жду тебя на службе. Причины молчания объясню при встрече. Если есть вопросы — звони. — И прервал связь.

Некоторая сложность телефонного общения с Сосниным заключалась в том, что Суховей вышел из квартиры подышать свежим воздухом. Сколько ему теперь топтаться на улице в ожидании ответного звонка? Или подняться на свой пятый этаж, а потом вновь спуститься вниз? Неплохо изучив характер Дмитрия, решил все же погулять — не более получаса. Но сильно переоценил выдержку старого приятеля, Соснин позвонил через десять минут. Формально не сдаваясь, сердито сказал:

— Давай адрес.

— Позвонишь из Москвы. Я должен заказать пропуск. Самый центр. Режимный объект. Подробности послезавтра. Жду.

«Пропуск», «режимный объект», «самый центр» — Суховей намеренно подбирал слова, которые — он знал точно — эмоционально взбодрят Дмитрия.

— Уф! — отдувался он, вернувшись в квартиру. — Тяжелый случай. Но, кажется, теперь все пойдет по накатанной.

Глаша черкнула карандашом на листе бумаги, приготовленном для таких случаев: «Когда?» Валентин написал: «Послезавтра», — и она удовлетворенно кивнула. Перестраховка стала для них нормой жизни.
 

15

В субботу вечером к Богодуховым без предупреждения заявился Цветков.

— Власыч, увидел на стоянке черный «кубик» и решил зайти, узнать твое мнение.

— Про газопровод, что ль? — откликнулся Дед.

— О чем же еще? Все село о нем судачит.

— Так ты что узнать-то хошь? — Дед попытался взять игру на себя.

— Хочу знать мнение Власыча. Для меня он авторитет.

Донцов внимательно посмотрел на Цветкова, сказал:

— Ты сперва дай слово, что на меня ссылаться не будешь. Все вали на Деда. Тогда расскажу, я много знаю.

— Сукой буду! — Цветков куснул ноготь, провел рукой по горлу. — Зачем мне на кого-то ссылаться? Мне главное — знать. А люди, они и мне поверят, допытываться, кто да чего, не будут. У меня в доме штаб протеста собирается. Митинг готовим.

— Смотри, разрешение получи, не то в кутузку угодишь, — улыбнулся Донцов.

— Ладно, как-нибудь разберемся, — прикушивая варенье к чаю, промямлил Григорий. — Ну, я тебя слухаю.

Власыч немного помолчал, обдумывая, как начать. Потом ошарашил Цветкова:

— Во-первых, я на Синягина работаю.

— Ты? На Синягина? — взвился Григорий.

— Да, делаю станочное оборудование для его завода. Но! — поднял указательный палец, предупреждая новый Гришкин порыв. — Но я уже получил мощную предоплату, и мне на этого Синягина плевать. Если его проект лопнет, загоню станки кому-то другому — классные станки! Право слово, будет полуторная прибыль.

Цветкова слегка отпустило.

— А что он за человек-то? Андрей Викторович говорит: сволочь! С твоих, видать, слов. Но почему-то я не верю, что он раздавит село.

— Верю, не верю... Мы не в церкви. Вопрос в том, что ему деться некуда: если к ноябрю не проложит газопровод, делу каюк. Проектировщики изначально ошиблись, по прямой трубу наметили, деревню проморгали. А что-то менять — уже ни времени, ни денег.

— Вот невзгодушка навалилась! Это же мы теперь — как сплавная баржа? На дрова? Нет, мы не дадим село угробить! — воскликнул в сердцах Цветков. — Черт с ним, с этим Синягиным и его заводом.

— Он вообще в ваших краях шибко размахнулся, — продолжал Донцов. — Слышал, наверное, километрах в трех отсюда, в сторону Тулы, тоже копают. Большой завод на Оке громоздит.

— Как не слышать! Я туда даже ездил, а там охрана, близко не подпускают. Вот и отъехал с носом. Но один паренек, из сторожевиков, промолвился, будто траншею роют.

— Ишь, говна какая! — прокомментировал Дед.

Власыч негромко расхохотался.

— Узнаю Синягина! Коварный мужик, нарошно слушки подпускает, чтобы людей обмишурить. А вот погоди, через пару недель в Поворотиху прибудут КамАЗы с гравием и песком, бульдозер привезут и начнут в поле за селом готовить площадку для стоянки техники. Ну, крайний срок — три недели. Засекай время, при Деде говорю, коли совру, сдерешь с меня бутылку самого лучшего коньяка.

Цветков ёрзал на стуле. Тайные надежды на то, что беда обойдет Поворотиху стороной, рушились. А Донцов поддал:

— И протесты ваши без толку — плетью по воде хлестать. Очень крупные люди на этот проект завязаны. В случае чего и Росгвардию пришлют. Я тебе, Григорий, вот что скажу. Единственное, что можно сделать, это застопорить начало стройки газопровода. Тогда вообще не будет смысла его тянуть. Над этим думай.

— Да чего тут думать-то? — Цветков совсем растерялся. — Мы можем только через массовый протест. Хотя...

— Чего «хотя»?

— У нас люди негромкие, да вот Андрей Викторович знает, кое у кого в селе ружьишки закопаны. Конечно, потай, скрыв. Но народ сейчас злой, развозжался. Откопать — раз плюнуть.

Все замолчали.

И снова начал Донцов:

— А знаешь, Григорий, это твое «хотя» — лыко в строку. Дай бог, до револьверных отношений не дойдет. Но представляешь, что будет, если по-умному пустить слушок, будто лохи проснулись, народ начал откапывать ружьишки? По-умному, говорю, чтобы концов не нашли.

— Ну и что, Власыч, будет?

— Так сюда же следаков целую роту подгонят. Всех шерстить начнут. Ничего не найдут, а, глядишь, месяца полтора утечет. Что и требуется! Надо на вооружение тактику Синягина взять. Он слушок подпускает, будто в другом месте канаву роют. А вы в ответ — про схроны. Война слухов! Вон у вас в лесу летние «дачи», аж поселочек фанерный. Следакам, чтоб его перепахать, мно-о-го времени нужно. А пока оружие ищут — в этой заверти до газопровода ли?

— А у тебя, Власыч, башка варит. Даром, что ли, бизнесмен?

— Но ты по фене побожился на меня не ссылаться.

— Помню, помню. Слово — олово!

Донцов рассмеялся, скаламбурил:

— У кого слово — олово, а у кого и ослово слово.

Цветков ушел поздно. Вера уже спала, и Власыч собрался на ночлег в уютную баньку, где ему постелили, а Дед вызвался проводить до задней калитки. Дни стояли длинные, темени еще не было. Они присели на скамеечку с прислоном, которую давным-давно сколотил Дед за калиткой, над оврагом.

— Да-а, втемяшил ты ему по первому разряду, семь четвергов насказал. И хорошо приумничал про ружьишки. Наставительно, — усмехнулся Богодухов. — Гришка ночь спать не будет, я его знаю.

— Если он этот слушок запустит, без обысков, наверное, не обойтись. Скажи ему: он знает, кого предупредить, чтобы случайно не застукали. Цель-то не ружья заряжать, а время выиграть. Сейчас, Дед, наши противники все силы бросили на то, чтобы сорвать прокладку газовой трубы через Поворотиху. Если они преждевременно учуют свой промах, придумают другую бяку. Нужно выиграть еще полтора-два месяца, и проект уже не остановишь.

— Тихо! — вдруг шепнул Дед. — Кто-то идет.

И верно, из ближайшего проулка вывернул низенький, хромой и, по походке, не очень трезвый человек. Он шел вдоль штакетников по тропинке над оврагом, проходя мимо лавочки, вякнул: «З-здоров, мужики», — и постепенно растворился в сумерках.

— Чтой-то я стал замечать на этой тропке незнакомых людей, — сказал Дед. — Раньше-то она, считай, совсем неходовая была. Неспокойные времена в Поворотихе настали. Дачников-то мы всех знаем. А тут вдруг захожих людей много объявилось. Помоги, Господи! — Сотворил крест.

Когда Соснин прилетел в Москву, Валентин ждал его у метро «Китай-город». Вышло то, на что рассчитывал Суховей: они дружески обнялись, будто расстались только вчера.

— Я решил встретить, чтобы ты не плутал по Варварке. Во-вторых, хочу предупредить: в моем кабинете никаких лишних разговоров. Время глубоко послеобеденное, поболтаем о том о сём, а потом посидим в одной из здешних кафешек. Там и потолкуем.

— Ты, видать, стал крупным начальничком. Кабинет! Стремительная карьера.

— Ну, начальничек я некрупный, среднее звено. Однако в моих руках некоторые важные вопросы. Ты же понимаешь, Боб не стал бы меня пристраивать просто так. И имей в виду, я тебе безумно благодарен за то, что сделал мою жизнь. Ничто не забыто, Димыч! — Валентин взял амикошонский тон, уйдя от «Дмитрия» периода их знакомства, давая понять, что теперь они напарники. — Кстати, сразу могу объяснить, почему я прервал связь. Было прямое указание моего куратора исчезнуть со всех прошлых горизонтов. Я же не объяснял ему, что именно ты вывел меня на Боба, лишняя информация у нас не в ходу. О твоем существовании куратор узнал только сейчас и непосредственно от Боба.

Валентин понимал, что с Винтропом Соснин может увидеться, а вот с Немченковым — никогда. И спокойно плел чушь через такие словечки, как «куратор», «у нас», снова намекая, что отныне они с Димычем работают вместе.

Осмотрев небольшой, но солидно обставленный кабинет Суховея, Соснин совсем раскрепостился, обнял старого приятеля.

— Ну, Валентин, поздравляю от души. Вижу перед собой совсем другого человека, не думал, честно говоря, что ты так преобразишься. Кстати, Глаша по-прежнему при тебе? Или расстался?

— При мне, — тяжело вздохнул Суховей. — Это мой крест. Но сейчас от нее отдыхаю. Укатила к деревенской родне. Аж на месяц. Деньжата появились, вот она королевой и поехала.

— Помню ее. С прической «упала с сеновала»... Глядишь, ты и отцом станешь.

— Все может быть, — неопределенно пожал плечами Валентин. — Да хватит об этом, расскажи лучше, как поживаешь. Как там прибалтийские вымираты? Как гламурятник Ужуписа?

Он долго, чтобы дотянуть до конца рабочего дня, расспрашивал Соснина о Вильнюсе, о житье-бытье, и тот, включившись в игру, тоже затягивал ответы. Наконец время пришло, они быстрым шагом выкатились на Славянскую площадь, превращенную московскими улучшателями в подобие автовокзала, и нырнули в одно из местных кафе.

Суховей сразу взял быка за рога и объяснил Соснину причину его срочного вызова: некий бизнес-злодей хочет развалить прекрасное русское село Поворотиху, проложив через него газопровод высокого давления. Народ готов к протестам, надо ехать туда и написать мощную статью, создав громкий общественный скандал. Но статью Димыч должен пристраивать сам, подняв старые связи. Таковы условия. Ни одной ссылки на Винтропа в устах Валентина не прозвучало. Речь шла только о спасении села, о праведности.

— Когда нужна публикация? — спросил Соснин.

— Все должно быть готово максимум через две недели. Но сроки публикации назвать не могу, не мой вопрос. Наша с тобой задача — зарядить пушку.

— Та-ак... Все ясненько, ситуация знакомая. Видимо, мне придется какое-то время в этой Поворотихе пожить.

— Будем постоянно на связи, и, когда войдешь в курс дела, я сообщу некоторые важные подробности. А сейчас, Димыч, давай-ка прогуляемся.

По шумному Китайгородскому проезду они вышли на почти безлюдную набережную Москвы-реки, и Суховей сменил тон:

— Ну, здесь можно говорить откровенно. Понимаешь, Димыч, Боб очень заинтересован в громком скандале по поводу Поворотихи. Но подспудно речь идет о проекте бизнесмена Синягина, который Винтроп хочет торпедировать. Не буду тратить время на детали, сам во всем разберешься, но Синягина нужно приложить очень аккуратно, как ты любишь говорить, красиво, чтобы не делать ему рекламу.

— Да все я уже понял! — отмахнулся Дмитрий. — Но ты, Валентин, просто расцвел. Завидую белой завистью. Пока я гнию в Вильнюсе, ты по-крупному вышел в люди.

Суховей скептически покачал головой:

— Димыч, завидовать нечему, мы с тобой теперь можем быть откровенными. Боб насадил меня на крючок, с которого мне уже не соскочить. Быстрая карьера означает только то, что я четко выполняю все задачи, поставленные передо мной. Ведь это я торможу снос построек в Поворотихе, моя служебная компетенция. Любой срыв — и я снова никто. А страшно, уже втянулся в сытую жизнь, она быстро обволакивает. Вдобавок... вот ты говорил, не стану ли я отцом. Да уже забеременела! А квартира съемная. Куда я теперь без Боба? Верой-правдой буду служить. Ты гораздо свободнее меня. В конце концов, можешь на все плюнуть и начать новую жизнь. Жилье есть, профессия отличная. А я — никто, нет, даже — ничто.

— Ладно плакаться, Валентин. Прорвемся! Ты мне вот что скажи: Боб сам приказал тебе вызвать меня из Литвы?

— Нет, я с ним напрямую не общаюсь. Передал через человека, который сейчас тоже завязан на Поворотиху. Для тебя это шанс. Говорю же, Боб очень заинтересован в крушении синягинского проекта, а ключ к этому — протест против газопровода в Поворотихе. Шашлык уже маринуется. Сделаешь дело — в любом случае напомнишь о себе, о своей нужности. Но не исключено, это первый шаг к возвращению в Москву.

Далеко позади остался парк «Зарядье» с висящим над рекой прогулочным мостом, они медленно шагали по набережной вдоль величественных кремлевских стен. Каждый думал о своем. Проезжая часть, наглухо забитая потоками транспорта, и — в контрасте! — пустынный тротуар странным образом располагали к мыслям о неисповедимости судеб. Оба понимали: их первая встреча после долгой размолвки удалась. Все точки над «и» расставлены, они вышли на новый уровень взаимопонимания. Теперь им предстояло работать вместе. «Мы с Сосниным в этом деле как соха и борона, — подумал Суховей. — Соха берет уже, но глубже, борона захватывает шире, да пашет мельче. И кто из нас соха, а кто борона?»

Потом вспомнилась первая встреча с Винтропом. В кафе Боб и Димыч сидели напротив Суховея и Глаши. Американец долго распространялся о достоинствах политики Путина и, глядя прямо в глаза Валентину, внезапно сказал на английском, обращаясь к Соснину:

— Дмитрий, его баба за пять долларов готова устроить здесь стриптиз. Смотри, она уже вытаскивает сиськи.

Это был стандартный проверочный текст на НЕзнание английского языка. Расчет простой: если собеседник понял сказанное, он невольно скосит глаза в сторону своей спутницы, — поэтому Боб и не спускал взгляда с Суховея. Винтроп не знал, что эту уловку слушатели минской школы изучали на спецзанятиях, пытаясь поймать друг друга на неожиданном подвохе. Как не знал и того, что перед встречей Валентин с Глашей тщательно обговорили манеру поведения, и стриптиз, как говорится, в программу не входил. Глаша не могла «вытаскивать сиськи». Суховей, разумеется, не клюнул на провокацию, безмятежно глядя в глаза Бобу, но понял, что перед ним матерый разведчик. Да-а, много воды утекло с той вильнюсской встречи...

Домой Суховей вернулся поздно. Поднимаясь на лифте, намеревался сразу обрадовать Глашу хорошей вестью, но жена встретила его в слезах:

— Звонил Николай Федорович из ветклиники, и мне пришлось срочно туда мчать. А с переноской уже тяжело таскаться, сам теперь будешь бенгальскую тигрицу возить, я предупредила. Ой!.. Что-то душно стало. Выведи меня на свежий воздух.

Когда спустились вниз и пошли по дорожке маленького придомового скверика, Глаша назидательно сказала:

— Говорила тебе, что ту прогулочку запомнишь.

— Ты чего так возбудилась?

— Да потому что этот Донцов женат на Вере Богодуховой, и у них четыре месяца назад родился ребенок.

— Ну и что?

— Канешна! Богодухова с грудным ребенком летом сидит в Москве, а ее муж, по словам Подлевского, в выходные дни торчит в Поворотихе, у ее родственников. Как бы не так! Вера с грудничком в Поворотихе, вот Донцов туда и мотается. А там Подлевский... Дурень! Все мужики жуткие остолопы! Только баба на шестом месяце беременности, как я, у которой все мысли — о будущем младенце, может нутром, чутьем, интуицией почувствовать, какая опасность угрожает ребенку этой мрази — Донцова...
 

16

Откровения Синягина после допроса о Поворотихе разбередили Донцова. Иван Максимович своей исповедью снял вопросы, усложнявшие понимание Власычем текущей жизни провластной группы и возможных завтрашних изгибов кремлевской линии. Все вроде бы прояснилось. Однако Донцов не был бы самим собой, если бы угомонился по части самопросвещения. Наоборот, как он посчитал, сполна овладев тайным знанием относительно глубинных угроз, нависающих над Россией, Виктор вдвойне загорелся желанием пообщаться с профессором из «Курчатника». Возникла новая интрига: интересно, а Михаил Сергеевич, отражающий взгляды и умозрения технической интеллигенции, осознает, что грядущий транзит власти станет для страны роковой развилкой, где предстоит сделать цивилизационный выбор?

Он позвонил днем, прекрасно понимая: договариваться о встрече надо с Людмилой Петровной. Но не ожидал, что его звонок будет воспринят не просто благоприятственно, а с эмоциональными женскими восторгами.

— Виктор! Наконец-то! Как я рада слышать ваш голос! — воскликнула Людмила Петровна. — Мы часто вспоминаем прошлогодние беседы с вами. Весной снова были в Сочи, но с застольным товариществом, как с вами, не повезло. Михаил Сергеевич очень хотел бы встретиться. — Понизила голос. — Накопилось, накипело, ему надо выговориться. Столько событий, столько оценок, а все носит в себе. — Рассмеялась колокольчиком. — Вы, наверное, заметили, мы с ним одно целое, и когда я говорю «он свои мнения носит в себе», сие означает, что они ураганом обрушиваются на меня. Я не возражаю, но ему этого мало.

Виктор сообщил о рождении первенца, получив тысячу искренних теплых пожеланий, а вместе с ними и понимание новой жизненной ситуации. Людмила Петровна предложила:

— Виктор, с вами все ясно. Давайте так: у вас следующая среда относительно свободна? У Михаила Сергеевича это день домашних экзерсисов. Если бы вы могли навестить нас часов в шесть, к вечернему чаю...

Власыч отреагировал адекватно:

— Людмила Петровна, я помню, у вас свои гастрономические предпочтения. Скажите сразу: какой торт? Песочный, бисквитный, фруктовый?

— Ой, только не бисквитный. Пожалуй, лучше песочный.

Жили они близко от «Курчатника», в доме, построенном для работников института. Дом старый, блочная девятиэтажка, но квартира трехкомнатная, очень уютная. «Классическая профессорская квартира», — подумал Донцов, когда переступил ее порог. Кабинет — две стены в книжных полках от пола до потолка, кипы бумаг на длинной приставной компьютерной стойке — явно мастерили под заказ — и старинное резное бюро со множеством выдвижных и распашных ящичков, за которым восседал Михаил Сергеевич. Рядом фотографии, где хозяин кабинета заснят с неизвестными Донцову людьми. Впрочем, одного из них, высокого, с голым черепом и тремя золотыми звездами Героя Соцтруда, Виктор узнал сразу: прежний президент Академии наук Анатолий Петрович Александров.

Поразила и гостиная. Шторы с маркизами, картины в богатых, под бронзу, рамах, широкая застекленная горка с красивой посудой, а главное — большой овальный обеденный стол с резными «мохнатыми» ножками, скорее лапами, стилизованными под львиные очертания. На стенах нет свободного места — фотографии, офорты. А в одном из углов — видимо, ценная, из финифти, икона: Иисус и двенадцать великих церковных праздников.

На столе уже красовался в своей многопредметной полноте чайный сервиз изысканной сине-золотой расцветки. И Людмила Петровна заканчивала приготовления.

— Виктор, еще минуту, и все будет готово. Осталось столовые приборы разложить, так сказать, орудия производства.

Они долго не виделись, однако встреча вышла непринужденной, даже свойской, без прощупываний по части настроений, как это было при знакомстве. Виктор приятственно подумал о том, что предстоит очень интересный разговор, на который он и рассчитывал. Несколько откровенных, если не сказать, каверзных вопросов Михаилу Сергеевичу он уже заготовил, они «чесались» на кончике языка. Но уже в сотый, наверное, раз ему пришлось убедиться, сколько мудрости наши далекие предки вложили в знаменитое русское присловье: «Загад не бывает богат». Неспешное гостевое чаепитие с многократным подогревом электрочайника, из которого Людмила Петровна без церемониальных пассов доливала чашки непосредственно на столе, пошло совсем по иному сценарию, нежели предполагал Донцов.

Михаил Сергеевич после вежливых слов в адрес Виктора и сердечных поздравлений с рождением первенца — на разминке, пока не начался серьезный разговор, — обратился к экзальтированной супруге с самым невинным, дежурным пояснением:

— Видишь, Людмилочка, сколько у нашего гостя событий в личной жизни. Женился, стал отцом. Вот он так долго и не объявлялся. Чего же ты хочешь?

Неожиданно Людмила Петровна изменилась в лице, на нем появилось такое недоуменно-изумленное выражение, будто она забыла о чем-то особо важном.

— Что, что ты сказал? — В порыве чувств она даже слегка привстала.

— Я объяснил, почему уважаемый Виктор Власыч так долго собирался к нам в гости, — не понимая причин взволнованности супруги, пожал плечами Михаил Сергеевич.

— Нет, нет, ты сказал: «Чего же ты хочешь?»

— Ну и что?

— Боже мой! Я совсем, совсем забыла, что минуло ровно полвека. — Воскликнула: — Полвека! Чего же ты хочешь?

Обратилась к Донцову:

— Виктор, вы слышали о легендарном романе Кочетова «Чего же ты хочешь?»? Он был напечатан в журнале «Октябрь» ровно полвека назад, в шестьдесят девятом.

Михаил Сергеевич изумленно ахнул, словно проникшись волной чувств, охвативших супругу, а Донцов вообще перестал что-либо понимать.

— Впервые слышу, Людмила Петровна.

— Миша, он впервые слышит о романе Всеволода Кочетова!

— Чего же ты хочешь? — на сей раз воскликнул профессор и всем телом повернулся к Виктору. — Да, роман напечатали в «Октябре», где Кочетов был главным редактором. Но его ни разу не издавали отдельной книгой, о нем и сейчас — ни звука! Откуда же вам знать о гражданском подвиге бывшего фронтовика Кочетова? Я считаю, это был настоящий подвиг!

— Погоди, Миша. Дай мне сказать, все-таки я профессиональный филолог. К тому же ты допустил неточность. Роман Кочетова один раз издали, в Минске, по личному указанию тогдашнего первого секретаря ЦК Белоруссии Петра Машерова, который погиб в подстроенной автокатастрофе: на трассе в его машину врезался тяжелый грузовик с картошкой. Правда, тираж полностью скупила какая-то организация и, видимо, уничтожила. Виктор, вы и представить не можете, что творилось вокруг романа «Чего же ты хочешь?». В киосках Союзпечати за ним выстраивались очереди, его перепечатывали на пишущих машинках, размножали посредством малой полиграфии, так называемыми восковками, — ксероксов еще не было, — оттиски перепродавали. А в библиотеки поступил строжайший приказ не выдавать читателям номера журнала «Октябрь», где напечатан роман.

— Мое понимание той эпохи не позволяет свести воедино факты, упомянутые вами, — ответил Донцов. — Они рассыпаются, противоречат один другому. Была цензура, однако роман напечатали в журнале, а на книгу — запрет. В киосках продается, а в библиотеках не выдают. В моей голове это не укладывается, не связывается.

— Людмилочка, ты, во-первых, успокойся, а во-вторых, объясни нашему гостю, что произошло с романом «Чего же ты хочешь?».

После взрыва эмоций Людмила Петровна взяла себя в руки и в лекционном режиме приступила к подробным пояснениям:

— Виктор, чтобы восполнить этот пробел в вашей исторической эрудиции, точнее, по литературно-политической части, начну... Ну, не издалека, а как бы со стороны. После филфака МГУ я работала литконсультантом в журнале «Советский Союз» — по договорам. И сполна дышала воздухом той интереснейшей эпохи, которую сейчас из политических видов толкуют превратно, примитивно, пошло. Главный редактор журнала поэт Николай Грибачев был кандидатом в члены ЦК КПСС, в журнале работал разжалованный бывший главред «Известий» зять Хрущева Алексей Аджубей, сохранивший неформальные связи в верхушке ЦК. В общем, мы были посвящены во многие подцензурные тонкости тех лет. Помнится, в ту пору выходили мемуары маршалов о Великой Отечественной войне, и там впервые после хрущевских разоблачений культа личности начали упоминать Сталина. А в ЦК в те годы Агитпропом ведал будущий архитектор перестройки Александр Яковлев. И знаете, что он сказал, Виктор? Вы не поверите, Яковлев несколько раз говорил в связи с маршальскими мемуарами: «Надо вернуть народу имя Сталина!»

— Не может быть! Он же был главным антисталинистом! — непроизвольно воскликнул Донцов.

— В перестроечные годы, в перестроечные, — улыбнулась Людмила Петровна. — А на рубеже семидесятых, наоборот, был главным официальным сталинистом, приветствуя мемуары, превозносившие Сталина. Неисповедимы пути Господни... Но извините, я отвлеклась, уж очень интересная была эпоха, мы сгорали от увлеченности литературно-общественной жизнью. Ну как же! Шел увлекательный кулачный бой между «Новым миром» Твардовского и «Октябрем» Кочетова. Литературные журналы — нарасхват, тиражи огромные, в каждом номере что-то горячее, зачастую кипяток.

— Людмилочка, извини, я перебью, — остановил супругу Михаил Сергеевич. — Понимаете, Виктор, сегодня можно свободно излагать любые точки зрения. Но обратите внимание, в обществе совершенно нет серьезной полемики — только обоюдная злая ругань. Каждый говорит или пишет для единоверцев, мнения не пересекаются, не искрят дискуссиями. Кстати, то же, к сожалению, в экономической науке, мы с вами об этом говорили. Кудрин, друг Путина, и Глазьев, помощник Путина, — каждый толкует о своем, но диспута нет. В сфере экономических идей конкуренция не допускается, Путину навязали видимость безальтернативности... А в ту действительно интереснейшую эпоху — права Людмила Петровна! — позиции скрещивались публично, хотя порой и с оргвыводами, как было с Твардовским. Но ведь его не посадили. Если не ошибаюсь, Трифоновича просто вывели из какого-то престижного партийного органа.

Донцова так увлекла интрига с неизвестным ему Кочетовым, что он попытался вернуть разговор в изначальное русло:

— Простите, Людмила Петровна, но хотелось бы узнать подробности о романе с таким запоминающимся заголовком — «Чего же ты хочешь?». Почему вокруг него было столько противоречий, круговерти? Из-за чего сыр-бор?

— Хм-м... — хитровато хмыкнул Михаил Сергеевич, выжидательно глядя на супругу.

Людмила Петровна удобно откинулась на мягкую спинку стула, скрестила руки на груди и начала рассказ, потрясший Донцова. Она словно открывала перед Виктором пласты прежней русской жизни:

— Да, Виктор, роман вызвал литературно-политическую бурю. В тот период интеллигенция была расколота по тому же разлому, что и сейчас. Но прав Михаил Сергеевич: сегодня нет ничего, кроме взаимных оскорблений или замалчивания «чужих» точек зрения, а тогда шла ожесточенная публичная полемика. На роман Кочетова даже пародии писали, причем — это уж совсем удивительно! — и те, кого мы сейчас называем либералами, и те, кого ныне причисляют к охранителям. Потому что от Кочетова всем досталось — и правым, и левым.

Донцову не терпелось прояснить суть столь громкого, как он понял, по-своему исторического романа, и Виктор хотел вновь вкинуть вопрос, но Людмила Петровна жестом остановила его:

— Одну минуту, Виктор, сейчас скажу главное: о чем роман. — Вдруг умолкла, задумавшись, и начала в новой эмоциональной тональности: — О чем! Написан полвека назад, а я рискну сказать, что Кочетов изобразил сегодняшний день. Судите сами. Сюжет простой: в СССР как бы нелегально, под иными «вывесками» приезжает группа идеологических диверсантов с целью... Ну, у них много целей: развенчание Сталина, нравственное разложение общества, поругание русских святынь и духовных ценностей, разрушение русского мира, насаждение культа вещей, накопительства, инфантилизация художественной интеллигенции. А по-крупному, обобщенно — победа над русской жизнью, расшатывание системы, ее предварительный демонтаж. И была перед той группой идеологических диверсантов поставлена задача: всех, кто не согласен с такой реформацией советской системы, заклеймить словом «сталинист». Это было опубликовано в 1969 году!

— И теперь скажите, дорогой Виктор, — возбужденно ворвался Михаил Сергеевич, — разве это не сегодняшний день? Разве не свершилось все, о чем предостерегал Кочетов в шестьдесят девятом? Разве не прибыли к нам на постой эскадроны троянских коней, чего он опасался? Словно гаргульи с собора Парижской Богоматери, гротескная нечисть. — Рассмеялся. — Знаете, как я в шутку называю нынешний этап духовного развития? Прекращение наращения развращений! Смешно, вычурно, однако точно: развращений-то не убывает. Многое, очень многое происходит именно по Кочетову.

— Миша, «Чего же ты хочешь?» неслучайно называли романом-предупреждением. Книга разоблачала попытку идеологической диверсии и предсказывала губительную для страны активность пятой колонны, зародившейся в питательной среде хрущевской мечты о колбасном рае. Я прекрасно помню терминологию того периода — именно в таких терминах одна из споривших сторон говорила о том, что написал Кочетов. Разумеется, без колбасного рая. Зато другая вела себя совершенно иначе. Роман уподобили китайской революции хунвейбинов, сравнивали с «Бесами» — кстати, на мой-то взгляд, сравнение почетное, — называли пасквилем, чернящим наше общество, писали коллективные письма Брежневу, утверждая, будто Кочетов выступает против партийной линии, требовали исключить его из Союза писателей за клевету. Между прочим, все дожившие до перестройки участники травли Кочетова — я же знаю фамилии тех лет! — в девяностые годы аргументами своих судеб доказали правду кочетовского романа. Все встроились в пятую колонну! Словно часослов и псалтырь, зубрили непрезентабельные зады западного бытования, как говорится, самое подспинье. А единственным, кто публично вступился за Кочетова, был Шолохов, написавший Брежневу об идеологических диверсантах.

Людмила Петровна перевела дух и продолжила с той же страстностью:

— Как профессиональный филолог, я тоже была увлечена критикой романа — как не поддаться громкому хору? Но, Виктор, только до тех пор, пока в какой-то газете не прочитала выдержку из рецензии в «Нью-Йорк таймс», которую, само собой, обратили против Кочетова. Даже сейчас могу воспроизвести ее почти дословно, потому что там сильна смысловая часть, а смыслы хорошо запоминаются. Американцы писали: Всеволод Кочетов, редактор главного консервативного журнала в СССР, написал роман, в котором герои с любовью смотрят в сталинские времена, а злодеи — это советские либералы, совращенные западными идеями и товарами, их автор называет антисталинистами. Прочитав эти заокеанские оценки — надо сказать, очень точные, здравые, — я задумалась. А уж сегодня-то! Действительно, роман-предупреждение! Но самое печальное, по моему мнению, что он и ныне остается злободневным. Снова идеологические диверсии, разрушающие русские воззрения, и опять конечно же под видом блага и прогресса. И никакого отпора! А это не в традициях русской мысли. Знающим людям известно, что в свое время князь Щербатов подал царю особую записку «О повреждении нравов в России». Да и Кочетов напрямую предупреждал партийных бонз о грозящей опасности, призывал держать руку на пульсе реальной жизни, согласовывая духовные, ну, по-советски — идейные перемены с народным разумением. Но сейчас духовную сферу отдали в аренду погубителям русских нравственных традиций. Этого и опасался Кочетов. Он сумел опознать в тревогах того времени предбудущий день. Это как раз то, чего остро не хватает нынешним кремлевским насельникам, самозвано заполучившим роль камердинеров Путина.

Михаил Сергеевич снова не удержался, прервал:

— Против Кочетова выступила и группа академиков. Любопытно, это были те же люди, которые потом подписали знаменитое письмо против Сахарова. Против! Да, кстати! В 1969 году ведь и Солженицына выслали. Ну и времечко было!

— Так вот, я и не могу усвоить, что в те времена происходило! — воскликнул Донцов. — Солженицына высылают, а Кочетова, который диаметрально противоположен, не издают. И в обоих случаях, насколько я понимаю, решает тогдашний главный идеолог Суслов.

— О! — тоже воскликнула Людмила Петровна. — В том-то и дело, что роман «Чего же ты хочешь?» стал прямым укором Суслову за слабую идеологию, а критики романа фактически Суслова и защищали. Роман прочитала вся партийная верхушка, его восприняли как удар по Суслову, и... Виктор, Господь иногда низвергает Своих ангелов. Главный идеолог запретил обсуждение романа в печати. Появилась одна-единственная рецензия в «Литгазете» с мыслью, что в Советском Союзе растет идейно здоровая молодежь и, мол, незачем наводить тень на плетень. Виктор, я же находилась в гуще тех споров. Знающие люди говорили, что секретарь ЦК Демичев, второй идеолог после Суслова, назвал роман антипартийным и добавил, что читал его в сортире.

— Да, поистине легендарный роман! — как бы подвел итог профессор. — Сюжет: путешествие по России, простите, в ту пору по СССР, бригады западных пропагандистов. Но попал не в бровь, а в глаз не только закопёрщикам пятой колонны, но и Суслову. И вот что любопытно: именно критиканы Кочетова доказали, что крайности сходятся.

— Неужели ни разу не издали отдельной книгой? — не уставал удивляться Донцов.

— Ни разу! — твердо ответил Михаил Сергеевич.

Но Людмила Петровна мягко поправила:

— Миша, я же упоминала, в Минске издали, но весь тираж был, по сути, конфискован. Я несколько лет назад смотрела в Интернете, там роман Кочетова жаждут купить многие, огромный спрос. А книг нет. Между прочим, в 1989 году вышло собрание сочинений Кочетова, однако «Чего же ты хочешь?» в нем не было, цензура запретила. Но это как раз понятно: перестройка, прогнозы писателя начали сбываться в полной мере, очень опасный для того времени роман, прямой наводкой бил по Горбачеву и Яковлеву.

— А меня, Виктор, поражает, что при горячем коммерческом спросе в наши дни ни одно издательство не опубликовало этот роман. Не рискует! Хотя цензуры вроде нет. Не случайно вы ничего не слышали о Кочетове.

— Миша, несколько лет назад «Чего же ты хочешь?» отважно напечатала «Роман-газета». Но у нее теперь тираж небольшой.

— Несколько лет назад можно было. А сегодня это слишком рискованно. Сегодня даже премию «Литгазеты» «Дельвиг» закрыли. Ну, не закрыли, а перестали финансировать, теперь ведь цензуру через финансы вернули — в обход закона. Напечатал крамолу — с точки зрения власти, — ни грантов, ни субсидий не получишь и вылетишь с рынка.

— Да, хорошая была премия «За верность слову и отечеству»... Но я, Миша, о другом. Всеволод... Всеволод... Как же его отчество? Забыла... А, Всеволод Анисимович Кочетов, конечно, совершил гражданский подвиг — не грех напомнить сие еще раз, — написав произведение редчайшего жанра, идейный роман. И жить этому роману, как историческому документу эпохи, многие веки. Кстати, Виктор, знаете, где похоронили Кочетова? В главном нашем некрополе, на Новодевичьем, не так уж далеко от Гоголя.

— А когда он умер?

— Не умер. В 1973 году застрелился. Сколько по этому поводу визгу было! Одни кричали, что его затравили, другие болтали, будто он разочаровался в своих идеях, сам себя загнал в тупики жизни. Лично я в те времена слышала от одного из будущих суперактивных прорабов перестройки публичное и, на мой взгляд, чрезмерно злорадное пыхтение, что Кочетов, извините за моветон, но я цитирую, мол, посмел задрать ногу на высшую партийную власть — ну, вы понимаете, как кобель, — и от испуга потом сам себя наказал. На самом же деле — теперь это общеизвестно — у него был рак, и он мужественно свел счеты с жизнью. Вообще, человек был мужественный, с провидческим даром.

Чай давно остыл, и Людмила Петровна на красочном жостовском подносе унесла чашки на кухню, чтобы освободить их для свежей заварки.

— Да-а, в нашем возрасте очень тянет на воспоминания, — задумчиво произнес профессор. — Есть известное присловье: «В России надо жить долго». А ведь на самом-то деле эта расхожая шутка фиксирует особенности нашей новой и новейшей истории. Среди мировых держав нет другого государства, которое в ХХ веке и в нынешнее время столь часто трясло бы от властных перипетий. Возьмите Германию. Там первая половина прошлого столетия была бурной, но потом все успокоилось. На Западе государственная жизнь вообще стабильна, да и на Востоке тоже. Если, конечно, не учитывать военные катастрофы. А в России очередной лидер вечно приносит с собой перемены государственного бытования. Не говорю, кстати, о волюнтаристской, временной, на период «царствования», смене и упразднении часовых поясов, что для миллионов людей вовсе не мелочь. Но каждый раз меняется и сама атмосфера жизни. Чтобы понять вектор исторического движения России, воистину надо жить долго.

— Зато есть что вспомнить! — шутливо отозвался Донцов.

— О-о, не говорите! Людмила Петровна иногда накрывает этот стол празднично, мы с ней пригубляем по две-три рюмочки коньяка и предаемся воспоминаниям. Сами дивимся, сколько интереснейших, судьбоносных событий уместилось на нашем веку. Ведь мы уже давно золотую свадьбу справили, с 1959 года вместе. А познакомились знаете как? Совершенно случайно. Как говорится, Бог свел. Она один-единственный раз запорхнула на заседание кружка Щедровицкого, который я некоторое время посещал. Увидел ее и влюбился по уши. Нас только вечный сон разлучит.

— Уж и не помню, как я к щедровитянам попала, — вступила в разговор вошедшая в гостиную Людмила Петровна. — Но точно, один-единственный раз у них была. Сути не ухватила, и сама атмосфера пришлась не по душе. Щедровицкий всех перебивает, разговор сугубо умозрительный, от жизни абсолютно оторванный.

— Философы! — веско сказал Михаил Сергеевич.

— Знаю, что философы. Я только что филологический закончила, мы с филфаковцами дружны были. Но у щедровитян я как раз философских подходов не ощутила. Может, оттого, что мимоходом к ним заскочила. Они в то время считались модными, много шуму вокруг них витало, вот я и клюнула на приманку. Но они же методологи, это — в моем понимании — нижний этаж философии. Разочаровалась, зато со своим гением познакомилась, — указала на мужа. — А как он красиво ухаживал! Устоять было невозможно.

— Да, там методологи собрались, — разъяснил профессор. — Я по образованию технарь, но как раз методология в широком смысле меня в то время интересовала.

— Но ты тоже быстро устал от этих щедровитян, я же помню.

Донцов не схватывал, о чем они говорят. Михаил Сергеевич заметил его растерянность, спохватился:

— Людмилочка, мы с тобой ударились в воспоминания, а нашему гостю они невдомек. Невежливо!

— Да, за этим прекрасным чаепитием я познаю много нового. О романе Кочетова ничего не знал. О щедровитянах тоже слышу впервые. Это что-то вроде инопланетян?

Михаил Сергеевич раскатисто рассмеялся:

— Очень удачная шутка! Именно что-то вроде инопланетян — с моей точки зрения, конечно.

Но Людмила Петровна не разделила веселого настроения супруга, сказала с мимолетной гримасой:

— Было бы смешно, если б не вышло так печально.

— Сегодня, уважаемая Людмила Петровна, вы устроили мне вечер загадок, — вежливо улыбнулся Донцов. — Чувствую по вашему настроению, что с этими неизвестными мне щедровитянами тоже не все просто.

— Не все просто! — эхом отозвалась Людмила Петровна, и в ее тоне послышались предосудительные нотки. — Виктор, сложнее некуда, вот как все повернулось. Но это не моя тема. Пусть Михаил Сергеевич вас просветит, он полностью в курсе.

Профессор демонстративно почесал в затылке, давая понять, что раздумывает над предложением супруги. Потом неуверенно переспросил:

— Людмилочка, да нужно ли ворошить эту тему?

— Нужно, нужно! Виктору очень полезно ориентироваться в этих вопросах. Ты же слышал, как он удивился, услышав о сталинизме Александра Яковлева на рубеже семидесятых годов. А уж история с Щедровицким вообще сегодняшняя. — Вдруг лукаво улыбнулась и подначила мужа: — Миша, дорогой, ты просто обязан просвещать людей новых поколений.

Получив разрешение на грани приказания обогатить эрудицию гостя, профессор, как показалось Донцову, с облегчением вздохнул и с удовольствием ринулся в новую тему:

— Во-первых, дорогой Виктор, необходимо объяснить, кто такой Щедровицкий. Это философ-методолог, основавший свою школу. Некоторые почитатели уподобляют его чуть ли не Платону и Архимеду, что указывает на ажиотаж, раздутый вокруг его имени. А оппоненты, наоборот, берут слова «философская школа» в кавычки, отказывая ученому во владении чистым знанием, признавая за ним только манипуляции сознанием людей посредством специфической фразеологии — так называемый «птичий язык» Щедровицкого, — всевозможных графиков, схем и считая его отпетым политтехнологом.

— Начало, надо сказать, увлекательное, — улыбнулся Донцов, попивая душистый чай. — Кстати, если я верно понял, Щедровицкий священнодействовал в конце пятидесятых годов прошлого столетия. Но в те времена, согласно моим представлениям, понятия политтехнологии не существовало. Во всяком случае, в СССР.

— Понимаете ли, Виктор, история нашей общественной мысли весьма витиевата. Школу Щедровицкого, которая, между прочим, сперва называлась логической, основал — как вы думаете, кто? Никогда не догадаетесь! Главный антисталинист того периода — в научном мире, разумеется, — философ Александр Зиновьев, впоследствии ставший ярым антизападником, остроумно заметившим, что понятие «западник» произрастает от слова «западня». Зиновьев был логиком, потому и школа сперва считалась логической.

— Миша, Миша, — вдруг прервала профессора Людмила Петровна, — я понимаю, это к теме не относится, но умоляю тебя, расскажи про Зиновьева. Как получилось, что он уехал на Запад. Потрясающая история! Я сама с удовольствием еще раз послушаю.

— О-о, это действительно замечательная история, которую мне рассказал один академик. А ему ее поведал другой академик, непосредственный участник тех событий Виктор Григорьевич Афанасьев, крупный философ, потом главный редактор газеты «Правда», а в прошлом военный летчик. Его, кстати, сняли с должности по требованию прорабов перестройки за то, что он перепечатал статью какого-то итальянца о том, как пьянствовал за границей Ельцин. Такой вой поднялся, что ой-ёй-ёй. Нет, когда ударяешься в воспоминания, можно забрести неизвестно куда, сплошные кстати на кстати... Так вот, Афанасьев, главред «Правды», очень хорошо знал своего предшественника, секретаря ЦК Зимянина, и был близким другом Зиновьева. Он все и рассказал. Зиновьев, помимо того, что был выдающимся философом, еще и обладал уникальным даром художника: рисовал потрясающие карикатуры. И будучи оппонентом партийной власти, сделал очень злые карикатуры на членов Политбюро. Они попали к Суслову, который рассвирепел и велел Зимянину Зиновьева наказать. А как наказать? Зимянин вызвал главреда «Правды» и говорит: «Твой дружок черт знает что нарисовал. Что с ним делать?» Афанасьев отвечает: «Он давно просит, чтобы его пустили за границу читать лекции. Давайте отпустим, тогда избавимся от этого нарыва». Зимянин на это и рассчитывал. Но говорит: «Я внесу такое предложение на секретариате ЦК, но имей в виду, отпускаем его под твою персональную ответственность. Чтобы он за границей не писал пасквили на советскую власть. Согласен?» Конечно, Афанасьев согласился, хотя прекрасно знал неудержимость Зиновьева. Вот так за одного крупного философа поручился другой крупный философ.

— Михаил Сергеевич, как вы знаете, по базовому образованию я тоже технарь. Однако всегда тяготел к такого рода историко-философским преданиям. Правда, пока не разумею, какие смыслы кроются за рассказом о щедровитянах, но, поверьте, мне безумно интересно.

— Какие смыслы! — в уже знакомой манере воскликнула Людмила Петровна. — Миша, он спрашивает, какие смыслы!

Профессор развел руками, жестом комментируя восклицания супруги, и продолжил:

— По мнению некоторых, школа Щедровицкого выродилась в своеобразный клон... — Сделал паузу. — Секты саентологов небезызвестного Рона Хаббарда. На Западе процветала саентология, а для соцсистемы ее приспособили под видом методологии Щедровицкого. В обоих случаях особое внимание уделялось практикам управления, а что касается идеологии и нравственных принципов, они — побоку. Хочу повторить, дорогой Виктор, таково мнение оппонентов Щедровицкого. Хотя у них есть веские аргументы: и саентологи, и методологи по-щедровицки главным «орудием» переформатирования сознания управленцев считают одитинг, а по-русски — организационно-деятельные игры, кратко ОДИ.

— Минуточку, Михаил Сергеевич, — прервал Донцов, — у меня такое ощущение, что об ОДИ, об оргдеятельных играх я где-то слышал, не могу, правда, вспомнить, по какому поводу.

— Еще бы не слышать! — в своей загадочной манере, даже с вызовом комментировала Людмила Петровна.

— Я еще вернусь к вашим ощущениям, — кивнул головой профессор. — Но сначала напомню, что упомянутые ОДИ, по сути, являют собой широко распахнутые окна Овертона, побуждая участников игр сперва примириться с сомнением относительно каких-то спорных постулатов, а затем, внедряя их в сознание, превратить сомнения в новые принципы. Эта методика называется «погружением»: людей изолировали от реальности, скажем, в каком-либо пансионате класса «люкс», разбивали на группы, принуждали к диалогу и, запутывая, добиваясь паралича мысли, проводили над их сознанием «ментальные операции» посредством другой методики — допущений. Причем «допускали» такие задачи, которые без учителей решить невозможно. Не углубляясь в теорию, приведу пример из научного журнала. В годы перестройки методологи Щедровицкого провели в Иркутске ОДИ, где допустили — в игре допустить можно что угодно, хоть воскресение из небытия, — отмену СССР. В тех ОДИ принимали участие партийные и советские начальники, которые сначала пришли в ужас от постановки вопроса. Но им объяснили, что идет игра, речь лишь о допущении. Как быть, как жить в условиях распада СССР? Понятно, участники игры на такие вопросы ответить не могли. И учителя предложили им варианты номенклатурного поведения в этой кризисной ситуации. В финале участники ОДИ должны были отказаться от личного опыта и воспринять позицию учителей — это называется «заданным сознанием». У группы, которая подстраивалась под рекомендации наиболее успешно, появлялись карьерные перспективы. После того семинара «по переподготовке кадров» местное руководство примирилось с мыслью о возможном трагическом развитии событий, репетиционно опробовав новые роли в новых обстоятельствах. Предательство по отношению к государству стало выглядеть лишь «организационной технологией». Не исключаю, что среди обкатанных вариантов было «переформатирование» партийных секретарей в бизнесменов. Так методологи Щедровицкого распад СССР сделали «пристрелянной мишенью». Его готовили загодя, через ОДИ, распахивая окна Овертона. И обо всем этом победно повествовали в научных журналах середины девяностых годов.

— Михаил Сергеевич, я вас слушаю с ужасом.

— Но именно так, Виктор, все и происходило, именно так методологи Щедровицкого «освежали», точнее, программировали номенклатурные головы, о чем, повторяю, в девяностых годах с гордостью писали, подчеркивая особую роль в разрушении коммунистической системы. Через «метод допущений» вбрасывали любую дьяволиаду — от искусственно спровоцированных конфликтов между руководителями до норм, драматически нарушавших нравственные законы общества и установления народной морали. Допущения! Допустим, у вас четыре руки, — как вы поведете себя на ринге? На деле речь шла о внушении людям мысли, что после курса методологии они стали обладателями некой скрытой от общества истины и теперь вправе указывать всем, «как надо» делать, жить и так далее. Так работает методологический инкубатор.

— Миша, все-таки скажи ясно и внятно о целях методологов, — требовательно попросила Людмила Петровна, явно дирижируя «своим гением».

— Видите, Виктор, она всего лишь один раз побывала на семинаре Щедровицкого, к тому же ровно шестьдесят — шесть-де-сят! — лет назад, а до сути его методологии докопалась.

— Вечно ты со своими шуточками. Виктор, он прекрасно знает, что мой интерес к щедровитянам возник всего лишь года два назад и в связи с определенными обстоятельствами.

— Знаю, знаю! — воскликнул профессор. — Сейчас я к этим обстоятельствам подойду. Но позволь сперва ответить на твой вопрос о целевых установках методологов Щедровицкого. Так вот, Виктор, путем манипуляций сознанием «орден» методологов по-щедровицки рассчитывал создать класс управленцев «без роду, без племени», неких технологических роботов в человечьем обличье, которые готовы выполнить любые назидания руководства.

— Не рассчитывал, а рассчитываЕТ! — жестко поправила Людмила Петровна.

Донцов с возрастающим удивлением наблюдал за этой подспудной, загадочной перепалкой, предвкушая, что ее развязка окажется весьма любопытной. Но когда суть дела открылась, ему стало не до любопытства, — охватили смутные, тревожные чувства.

— Сегодня у нас солирует-доминирует Людмила Петровна, — с явным удовольствием в своей раскатистой манере засмеялся профессор. — Уважаемый Виктор Власович, если, как советовал Козьма Прутков, зреть в корень, то вам уже ответили на недоуменный вопрос относительно ощущения, что вы где-то что-то слышали об ОДИ — организационно-деятельных играх. Права Людмилочка: как не слышать, если в наши дни их часто показывают по телевидению, рекламируя конкурс под названием «Лидеры России», который проводится фактически по лекалам Шедровицкого.

— Но не говорят, что в ходе игр часто или иногда — кто его знает! — ставят перед их участниками абстрактные, оторванные от реальности задачи, как учил Щедровицкий, — уточнила Людмила Петровна. — По сути, все те же окна Овертона. Мы вообще не знаем, что именно на ОДИ вбрасывают в виде допущений, к чему готовят новых управленцев. Но история распада СССР требует быть настороже. Почему бы модераторам ОДИ не «допустить», что рычаги управления Россией взял в свои руки Международный валютный фонд? Игра!

На лице Донцова отразилась такая сложная вопросительно-недоуменная гамма озадаченности, что Михаил Сергеевич поспешил объяснить:

— Дело в том, что организатор всех этих конкурсов и вообще главный кремлевский куратор внутренней политики господин Кириенко — поклонник Георгия Щедровицкого. В этой связи как не вспомнить, что сам Кириенко как-то признался во временной, по молодому задору и неопытности, принадлежности к саентологии. Он записался на курс основ управления в Хаббард-колледже. Правда, этот курс не прошел. Но тут кстати вспомнить знаменитые слова самого Хаббарда: «Если человек записался к нам, он взошел на борт корабля; никому не позволено отдавать саентологии лишь часть своего существа». У Кириенко уже тогда был особый интерес к проблемам управления, хотя он окончил, казалось бы, сугубо отраслевой институт водного транспорта.

— У меня мозги потеют, — растерянно пробурчал Донцов. А профессор продолжил:

— Обратите внимание, мы уже полчаса говорим о методологии Щедровицкого, но его имя — Георгий — я назвал только что. Почему? Да потому что на арену российских властных перипетий вышел еще один Щедровицкий — Петр, тоже философ-методолог, сын Георгия Петровича, названный в честь деда, очень крупного советского деятеля сталинских времен.

За столом стало жарко, рассказ пошел в два голоса.

— Этот Петр Щедровицкий, по образованию сугубый гуманитарий, был главным советником начальника насквозь технического ведомства — Росатома в тот период, когда его возглавлял Кириенко.

Сказав это, объяснив свои загадочные ремарки, Людмила Петровна торжествующе звякнула чашкой о блюдце. Вдруг добавила:

— Здесь, между прочим, как не вспомнить название кочетовского романа. Правда, с другим местоимением — «Чего же он хочет?».

— Он — это Кириенко? — Донцов решил задать уточняющий вопрос не потому, что не понял, а чтобы по привычке подбросить дровишек в костерок немыслимо интересной для него беседы.

— Естественно! Михаил Сергеевич лучше меня объяснит, чего же он хочет. — Местоимение «он» Людмила Петровна выделила повышенной интонацией.

— Собственно, об этом я уже говорил, — откликнулся профессор. — Как приверженец школы методологов, Кириенко одержим созданием слоя новых управленцев с «отформатированным» сознанием и мышлением. Впрочем, правильнее было бы сказать — управляемых управленцев, прошедших через методологическую, а на генном уровне, по сути, саентологическую обработку сознания. По сути, не лидеров, а менеджеров. Поэтому конкурсанты, помимо организационно-деятельных игр с неизвестно какими допущениями, зачем-то лазят по горам, прыгают с утесов в воду, бегают особые кроссы. Не уверен, что это имеет отношение к науке управления. Скорее всего, речь опять идет о методе «погружения», о создании среды исключительности, об отрыве от реальности по принципу «джентльмены с хамами не разговаривают». Ну и конечно, если говорить на охотничьем жаргоне, о приманке рябчика на свисток. А главный рычаг — карьерные перспективы для отличников ОДИ, чье сознание легче поддается «санации». — После короткой паузы добавил: — Кроме того, слишком явно прослеживается ставка на способных, что идеально соответствует установкам Хаббарда, о чем недавно заявил в Интернете один из российских саентологов. Вместо кропотливого поиска юных талантов мы получили громкий, публичный отбор в «тавридах» и на прочих «спецфестивалях». Но в условиях современной России он априори несовершенен, выявляя в основном карьеристов. А кроме того, закрепляет разделение нации на «успешных» и «быдло», переводит их отношения в своего рода морганатический брак, при котором низшие социальные слои никогда не смогут воспользоваться наследством предыдущих поколений. Такое разделение стало при Кириенко государственной политикой. Даже для капитализма это извращение, потому саентология в США на задворках.

Донцов включился в разговор:

— Теперь я начинаю понимать, откуда родом термин «молодые технократы», которым власть одарила группу новых губернаторов. Правда, этот термин, насколько я понимаю, уже приказал долго жить. И возраст теперешних назначенцев, и их биографии на «молодых технократов» не тянут. Видимо, запросы реальности возобладали.

В памяти Донцова вдруг отчетливо всплыли прошлогодние посиделки «на троих» в Питере, в маленьком уютном отеле на Васильевском острове. Остроязыкий Синицын со своими пулевыми словами тогда говорил о появлении в Кремле новоявленного Распутина, о немом набате. Но разве здесь, в этой профессорской квартире рядом с «Курчатником», не звучит тревожный набат? Набат не просто звучит, а жварит! Увы, тоже немой. И Распутин, Распутин... Вот откуда непроясненность внутренней политики и в целом, и в частностях, вроде ставки на одаренных — в ущерб обычным школам, где учатся обычные дети, как правило, из неимущих слоев. Где уж тут переиздавать Кочетова!

К происходящему его вернул экспансивный возглас профессора:

— Виктор, вы наверняка не знаете, в каком возрасте назначали членов Политбюро на рубеже шестидесятых годов. Никто ныне не помнит Полянского, Шелепина, — им было по тридцать. А член Политбюро по властной значимости куда выше сегодняшнего губернатора. Правда, потом ретивую молодежь аккуратно убрали из верхов лидеры брежневского поколения.

— Господи! — подхватила на последнем аккорде Людмила Петровна. — Сталин назначил наркомом боеприпасов Устинова, которому и тридцати не было. Так же Косыгина. Раньше управленцев брали из жизни, а теперь рекрутируют через оргдеятельные игры под присмотром опытных методологов. Вдобавок методом тимбилдинга — создания спаянных управленческих команд еще на этапе обучения. Нетрудно понять, по каким критериям идет набор в команды. Но ясно, что Петр Щедровицкий и сегодня первая скрипка в «оркестре» Кириенко. А вообще...

Людмила Петровна болезненно поморщилась, видимо от каких-то невеселых мыслей, сказала:

— Михаил Сергеевич все верно объяснил. Но есть в этой грустной истории еще один аспект, нравственный. Понимаете, когда речь идет о слое управленцев, неизбежно встает вопрос о служении и стяжании. Ради чего люди впрягаются в тяжелую руководящую «телегу» — ради служения Отечеству или в целях личного стяжательства? Народ давно понял, что Владимир Путин не стяжатель, это одна из опор его авторитета. Но как насчет его окружения? А самая-самая беда в том, что методология щедровитян, по сути, отпочковавшаяся от саентологии, вполне определенно нацелена на личное возвышение — во всех смыслах. Управленцы, взращенные методологами школы Щедровицкого, подобны фабричным изделиям, их не интересуют «побочные» факторы вроде идеологии и нравственности. Только самореализация, только карьерные соображения! Только свой интерес, неуёмное желание стать заправилами жизни. Кстати, одного из таких непревзойденных управленцев — победителя конкурса «Новые лидеры» уже уличили в коррупции.

Тут вступил Михаил Сергеевич:

— Во-первых, уже не одного. А во-вторых... Виктор, вы делаете акцент на слове «молодые». А на мой взгляд, гораздо важнее другое — почему «технократы»? Это самообольщение власти: вот придут технически грамотные лидеры — и все наладится. Но губернатор — крупная политическая фигура, он должен мыслить не только хозяйственными, но прежде всего общественными категориями, улавливать скрытые смыслы жизни. Образно говоря, ему не в инсценировках по укладке асфальта участвовать под телекамерами, а встать бы на учет в районной поликлинике. При Кириенко подспудно, но быстро накапливаются противоречия между кремлевской надстройкой и исполнителями на местах. Кругом — политическая беспомощность губернаторов. Архангельский Шиесс с мусорным кризисом и оскорбительной губернаторской «шелупенью» в адрес народа чего стоит. Постыдство! За это язык зеленкой мажут.

Помолчали, сделали по нескольку глотков чая. Но тема жгла, и Михаил Сергеевич заговорил снова:

— Есть и другой важный вопрос. У нынешних управленцев — никакого понятия о государстве, о народе и обществе, о природе самой власти. Новым лидерам это ни к чему, они решают утилитарные задачи. Жалкое подобие «прогрессистов», придуманных братьями Стругацкими, люди казенного взгляда. И это госслужащие, подготовку которых заказал методологам Кириенко? Вот вам «отрицательная селекция» Питирима Сорокина. Впрочем, сама власть не сформулировала для себя эти понятия, абсолютно не уделяет внимания вопросам теории. Плывет без руля и ветрил, все более погрязая в текущих заботах. Крах национальной мысли! О чем говорить, если в нашем обществе, объявленном демократическим, нет ни одной заметной научной работы о сущности свободы? Важнейшую тему игнорируют, а она имеет прямое отношение к госуправлению. Но методологам это не нужно, они — сугубые практики без политического опыта, рисовальщики схем, графиков. В научном мире людей со степенями, не тянущих на звание ученых, иногда называют «одын дын — сто рублей». Ну, вы понимаете, с кем сравнивают. А Кириенко зациклен на выращивании управленцев по рецептам Щедровицкого, и внутренней политики как таковой в стране просто нет. Она сводится к законопослушанию и отраслевым боданиям — вокруг школьных экзаменов и прочее, — а в целом хаотична. Власть упрямо демонстрирует, что ничего народу не должна. Послушайте надругательские, но безнаказанные заявления иных управленцев, — это же публичное состязание в цинизме. А народ, ничем не вдохновленный, в ответ показывает, что ничего не должен власти. Дал ей политическую сверхприбыль в семьдесят процентов на президентских выборах — и баста! Это же тротил!

Снова настало молчание. Разговор получился тяжелый, изматывающий, но зато крайне важный для понимания того, что происходит в стране и как могут повернуться события в преддверии транзита власти. Михаил Сергеевич вздохнул, устремил взгляд в иконный угол гостиной, задумчиво сказал:

— Не знаю, удастся ли нам с Людмилой Петровной дожить до тех времен... Но абсолютно уверен, что рано или поздно управленцы из методологического «инкубатора» Кириенко вступят в жесточайший конфликт с руководителями из смежных поколений — и старше их, и моложе. Это неизбежно. — Улыбнулся. — На досуге я даже условную «физико-математическую» в кавычках модель такого конфликта исчислил. По тому же принципу, по какому астрономы на много лет вперед вычисляют движение планет.

— Виктор, а чаёк-то у нас опять остыл, — как бы поставила точку в затянувшейся беседе Людмила Петровна. — Знаете, в последние годы нас с Михаилом Сергеевичем жизнь нечасто балует такими интересными беседами. Спасибо, что нашли время навестить. Надеюсь, не в последний раз чаёвничаем.

Профессор с юношеским азартом весело подмигнул Донцову:

— Правда, гостю мы не дали и словца сказать. Но верно, не в последний раз видимся. Наверстаете. Так я говорю, Виктор Власович?

Донцову хотелось по-сыновьи обнять этих прекрасных, честнейших любомудров, глубоко озабоченных судьбами России. Но этикет, разумеется, не позволял таких вольностей, и Виктор вынужден был ограничиться искренними словесными расшаркиваниями.

Безусловно, ему отчаянно везло на встречи с умными, радеющими за страну людьми. А может быть, дело просто в том, что такие люди не так уж редки?
 

17

Заливистая трель прямого телефона в кабинете Хитрука звучала редко. Солидные деловые партнеры использовали спецсвязь, остальные беспокоили Бориса Семеновича через секретаршу. Прямой номер знали жена, дети и несколько близких друзей — для неслужебных вопросов вроде курортных планов, да и они чаще звонили по мобильному.

Но в данном случае голос был незнакомый.

— Борис Семенович, здравствуйте. Это Валерий. Мы с вами общались на Южном Урале, вы дали номер телефона на случай экстренных сообщений.

Хитрук вспомнил сразу. В один из вечеров Подлевский затащил его в гости к тамошнему завсегдатаю политических тусовок некоему Валерию, толстопузому, с мясистым лицом — типичный бодипозитив. В режиме сомнений этот говорун ни о чем нудно излагал свои мысли о региональных раскладах. Его пустословие с изысками и ухищрениями красноречия утомило Бориса Семеновича. Терпеливо выслушивая мантры этого неглупого провинциального властителя либеральных дум, Хитрук вспомнил бессмертную ремарку Мефистофеля: «Бессодержательную речь всегда легко в слова облечь». Все сказанное Валерием известно, его напыщенные идейные восторги давно приелись. Конечно же он не пианист, каким представил его Подлевский, — лишь фортепьянный настройщик. Но зацепило, что этот толстяк хорошо знал извороты и закоулки местной политической жизни. Не будучи активистом, он, похоже, жил интригами топовой губернской среды, даже завел некое подобие «салона», куда изредка приглашал сливки общества, — финансовое благополучие магната здешних бензоколонок позволяло потакать своим прихотям. Он вполне годился на роль информатора о ЧП в губернском политическом андеграунде, и Борис Семенович дал ему прямой телефон — визитками с номером мобильного и невнятной должностью он в командировках не разбрасывался, — настоятельно предупредив, что звонить следует в исключительных случаях.

— Да, да, слушаю вас, — откликнулся Хитрук, энергичным тоном обозначая заинтересованность.

— Борис Семенович, разговор не телефонный, моя информация требует пояснений. Речь о предстоящих выборах губернатора. Кстати, я в Москве.

Тема была архиважной. Механика жизни меняется, в Застенье кризис партии власти не только не пытались преодолеть, осознавая гиблую запоздалость реанимации, но даже не обсуждали больную тему. Ради успеха на региональных выборах полностью положились на политтехнологии и административный ресурс. В переводе на обывательский язык, который негласно запретили, перейдя к замысловатым научностям, политтехнологи ставили задачу запутать и обмануть избирателей, а успех заключался в победе кандидатов от «Единой России», переодетых в маскарадные костюмы независимых самовыдвиженцев.

Хитрук знал, что подготовка к выборам началась задолго до старта избирательной кампании. Для придворных экспертов, социологов, для лобби цифровиков и бигдатеров, морочащих головы рядовых граждан, наступил дивидендный сезон. Нанятые политические менеджеры бросились писать простыни рекомендаций, хотя и в компьютерном варианте. Цель наметили цинично, однако предельно четко: избирательный процесс уподобить ласковому уходу за кроликами, которые думают, будто занимаются любовью, не подозревая, что их разводят для продажи и потребления. Остро стоял вопрос о подборе кандидатов. «Увы, глубина кадрового состава раз, два и обчелся, — подумал Борис Семенович. — Вдобавок берут верных, а требуют с них как с умных».

Кроме того, не гнушались поисками особых способов воздействия на умы голосующих посредством властных манипуляций — разумеется, для улучшения и во избежание. Периферийная Россия способна на сюрпризы, и для каждого из предвыборных регионов приходилось изыскивать свои варианты. Борис Семенович изначально варился в этой среде тактиков и стратегов. Более того, изощренный на многоходовки, он дал подсказку, которую приняли на ура, кто-то даже нецензурно восхитился: предложил через специальных людей загодя спланировать антикоррупционную операцию силовых структур, включив ее в арсенал властных заготовок. И в ходе избирательной кампании врио губернатора, присланного из Москвы, по свистку из АП громко, под телекамеры произвести арестацию группы бывших и нынешних местных начальников, обвинив их в превышении полномочий, мздоимстве и прочих смертных грехах. При этом сфера злоупотреблений должна напрямую затрагивать бытовые интересы: ЖКХ, транспорт, жилье. Такой мощный ход со стороны кремлевского назначенца, воспетый накачанной финансовыми стероидами местной медийкой, наверняка поднимет авторитет кандидата: Геракл будет чистить конюшни!

Правда, на заседании рабочей группы, где Хитрук изложил свой новаторский замысел, один из умственных инвалидов идейных сражений, отличившийся еще в битве при дефолте 1998 года, а потому ныне особо обласканный, засомневался: не пахнет ли «сия негоция» бериевскими методами? Борис Семенович мягко улыбнулся: «Все продумано. Разве не ясно, что по таким составам преступлений следствие тянется долгие месяцы, а в итоге выясняется: нарушения не так велики, на лагерный срок не тянут. Но нарушения, несомненно, были! Укажите мне хотя бы одного регионального хозяйственника без нарушений!.. А губернатора уже избрали. И это главное».

В том регионе, о котором шла речь, эта заготовка уже пошла «в работу», получив высокое одобрение.

Но Хитрук понимал, что стандартов в сложном избирательном слаломе нет и быть не может. Для каждого региона нужны свои рецепты. И отреагировал мгновенно:

— Да, Валерий, я вас понял. Сколько дней вы будете в Москве?

— Сколько надо.

— Та-ак... — Хитрук глянул в настольный недельник. — Я изучаю расписание на ближайшее время... Затягивать не будем. Что, если завтра во второй половине дня?

— Борис Семенович, позвольте спросить, в каких обстоятельствах вы предполагаете встретиться?

В этом вопросе без труда угадывалось завуалированное приглашение на ресторанный обед, что позволило бы провинциальному светочу либерализма сблизиться со столичным чиновником государственного масштаба. Однако панибратство не входило в планы Бориса Семеновича. Кроме того, тема слишком щепетильная, чтобы разбавлять ее застольным антуражем, нужен официоз. Сказал:

— Думаю, лучше всего, если вы навестите меня на службе. Завтра в шестнадцать. Запишите телефон. — Продиктовал номер. — Свяжитесь с моим секретарем прямо сейчас, она объяснит, где мы находимся. До встречи.

Распрощавшись, нажал переговорную клавишу:

— Ванда Анатольевна, вам позвонит некий господин, на которого завтра вы закажете пропуск. И растолкуйте ему нашу геолокацию, он не москвич. Возможно, слабо ориентируется в городе.

В кабинете Хитрука посетители бывали нечасто и усаживались за приставной стол. В зависимости от их ранга и важности беседы Борис Семенович либо высокомерно оставался в начальственном кресле, либо уважительно, лицом к лицу, садился напротив гостя.

В данном случае он предпочел сесть напротив, хотя изначально решил взять слегка насмешливый тон.

Валерий был в дорогом, тонкой шерсти светло-сером костюме от-кутюр, с полосатым галстуком цветов американского флага — писк либеральной моды. Полное лицо лоснилось, короткая стрижка безукоризненна, а легкий аромат мужского парфюма «Хуго Босс» выдавал свежего клиента барбершопа[1]. Перед солидным московским чиновником этот классический бодипозитив с трехэтажным подбородком предстал комильфо — хвост павлином! И после «здравствуйте» начал с комплимента:

— У вас очень стильный кабинет, уважаемый Борис Семенович.

Произнеся несколько вводных слов, Хитрук, дороживший временем, перешел к делу:

— Итак, что у вас там стряслось, Валерий? Небеса свернулись свитком?

— Начну, Борис Семенович, с главного. Понимаете ли, под выборы губернатора некая группа местных элитариев вознамерилась приготовить скверный сюрприз. По достоверным сведениям, эти люди жаждут выдвинуть независимого кандидата, способного составить конкуренцию нынешнему главе области.

— Этот независимый от какой партии?

— В том-то и дело, что он натурально беспартийный.

— Значит, надо собирать подписи, но собственной структуры для этого нет... А что вас так взволновало, Валерий? Зачем надевать хомут на корову, да вдобавок клешнями сверху? Чем больше самовыдвиженцев, беспартийных или от псевдопартий с их псевдоидеями, тем вернее победа главного кандидата. Эти самозванцы, вернее, самозвонцы раскалывают электорат.

— Хотелось бы заострить ваше внимание, Борис Семенович, что данный потенциальный кандидат только по статусу самовыдвиженец. — Валерий явно не хотел принимать небрежный тон, предложенный Хитруком. Похоже, ему не до шуток. — Как я упомянул, его толкает достаточно влиятельная в наших краях торгпромовская группировка. Думаю, проблема сбора подписей перед ним не стоит.

— Не стоит, зато как висит! — скабрезно пошутил Хитрук, вторично пробуя гостя на прочность, ожидая понимающей улыбки: он серьезно озабочен назревающим региональным нарывом или просто нашел повод напомнить о себе.

Однако Валерий и на сей раз не поддался. Словно не слыша ремарки, завершил свою мысль:

— Если, конечно, он даст согласие баллотироваться. Но с моей точки зрения, во сто крат лучше, если бы он отказался.

Именно последняя фраза насторожила Хитрука, заставив резко сменить тон. За ней угадывалась прямая просьба сделать все возможное, в том числе через некие внешние усилия, чтобы побудить этого субъекта не лезть в избирательную гонку. Видимо, фигура и впрямь серьезная, а главное, стоящая за ним группа бизнесменов — Борис Семенович мысленно окрестил ее «стаей Хакамад» — действительно может набрать вистов. Особенно опасна ее беспартийность, которую раскрутят оплаченные интернет-дрочеры. Сегодня люди чураются политики. Между тем нынешний губернатор хотя и будет числиться независимым, нарочито аполитичным, однако тавро «Единой России» из сознания избирателей ему не вытравить, с учредительных времен прописан в этой партии.

— Давайте говорить конкретно. О ком идет речь и какие силы стоят за этой фигурой?

— Речь о некоем Георгии Синицыне.

— Синицын, Синицын... — перебил Хитрук. — Знакомая фамилия. Кажется, она проходила в моих записях.

— У него ай-ти бизнес, региональный оператор связи. Кроме того, он возглавляет областную торгово-промышленную палату.

— Помню! — непроизвольно воскликнул Борис Семенович, в памяти которого мгновенно возникли и тот едкий парень с гарвардским апельсином, и то жуткое, скандальное заседание ТПП в фойе драмтеатра. Он упомянул о нем в отчете о поездке на Южный Урал и теперь понял, что его тогдашняя записка, лежащая в анналах АП, может оказаться пророческой.

— А ну-ка, расскажите подробнее. Кто за него впрягся? Какие у него шансы?

— В том-то и дело, уважаемый Борис Семенович, что шансы... — Сделал паузу. — Давайте скажем так: шансы есть. Синицын местный, широко известен. А сегодня, вы это прекрасно знаете, смыслы уходят на задний план, главное — узнаваемость. Держится консервативных взглядов, в наших краях весьма популярных. Но особая, по моему мнению, опасность в том, что он не сторонник КПРФ, я бы даже сказал, оппонент Зюганова. Просто левые воззрения, отвергающие либеральные подходы. Не урря-патриот, не режимоборец. У нас это выглядит крайне привлекательно.

— Я все понял на заседании вашей ТПП, где присутствовал. Но все-таки каковы его политические пристрастия? Что это за бизнес-группа, которая намерена его выдвинуть?

Из обстоятельного рассказа уральского гостя опытному Хитруку несложно было сделать вывод о причинах его невроза: как обычно, мотивы сугубо личные. Этому приспособе-лоялисту, вопиющему о предстоящем падении нравов в борделе, неплохо живется при нынешнем губернаторе, к которому он изредка вхож. А Синицын со своими спонсорами вызывает опасения тягой к экономическому порядку. Местного бензинового короля — небось миллионы дюжинами считает! — такие настроения не греют.

Разумеется, умоисступления этого лоснящегося толстяка ничуть не волновали Бориса Семеновича. Но шутки шутками, а запомнившийся ему заядлый Синицын может попытаться омрачить выборную обедню. Не исключен второй тур, а прошлогодний опыт показал, сколь он опасен для основного кандидата от партии власти. Злословцы на него чуть ли не охоту объявляют: вот Бог, а вот порог — катись отсюдова! Гуд бай! К тому же, по словам Валерия, у Синицына мощная группа поддержки, трудностей с финансированием избирательной гонки не будет, хотя пиар дешевым не бывает. Но хуже всего, опять же по Валерию, что симпатизанты Синицына — он иронично назвал их большими карликами — люди авторитетные, в области широко известные, их призывам может внять местная слякоть. А нынешний губернатор идет на третий срок, круговорот его обещаний и переобещаний поднадоел, раздражает, хотя сделал он для региона немало. Да народец у нас неблагодарный, спасибо не скажет. «Эй, пацан, ты слишком долго правишь!» К тому же партия власти после пенсионной реформы не в почете. «Так жить нельзя!» если еще не вернулось, то завтра уж точно его жди.

Не-ет, это кофе-какава, так дело не пойдет. Капитан не вправе допускать беспорядков на судне, даже если оно идет ко дну; только в этом случае остается шанс на спасение. Толстяк подал сигнал вовремя. Синицын — сложный персонаж, отнюдь не апостол демократии. Надо собрать ума и заняться Южным Уралом основательно. Впрочем, уже ясно, что наилучший вариант — неучастие Синицына в выборах. Как заставить его отказаться от выдвижения? Надавить на его бизнес? Но если все-таки пойдет на выборы — репьёв ему за пазуху! Это будет бег с о-очень трудными препятствиями, на которых можно и ноги переломать... Но тут же в сознании Бориса Семеновича сработал охранный инстинкт: «Ишь, Фантомас разбушевался! Важно не заблудиться в комбинациях».

Все эти мысли секундным импульсом промелькнули в голове Хитрука — в таком предельно сжатом виде подводные лодки, лишь на миг выдвигая антенну из воды, шлют радиосигнал, который при дешифровке развертывается в подробное донесение. И Борис Семенович понял, что на предвыборной карте Кремля вспыхнул еще один сигнал тревоги — там, где, по прикидкам, ожидалась тишь да гладь.

Выслушав Валерия и уже обдумывая алгоритм своих действий, покровительственно сказал:

— Во-первых, ценю вашу предусмотрительность. Вы произвели на меня хорошее впечатление при знакомстве, и я не случайно дал вам номер прямого телефона. Вижу, не ошибся. Во-вторых, давайте держать плотную связь. Как говаривал небезызвестный кавалерийский вождь Семен Михайлович Буденный, требуя усердия, чистка конского состава — четыре раза в сутки! Сообщайте обо всех предвыборных поворотах. Кроме того, в вашу область скоро прибудет бригада политтехнологов из центра, я снабжу их вашими координатами.

Завершил встречу почти патетически:

— Будем работать вместе!

«Там, вдали за рекой...» — вспомнил Синицын начало давней революционной песни, которую разучивали в красногалстучном детстве. Он сидел на низенькой самодельной скамье — грубо струганная лохматая доска меж двух толстых колод, — на высоком речном обрыве. Внизу — неторопливая летняя вода, за ней широкие пойменные луга, где по весне вспыхивает яркий разнотравный зеленый пожар, а дальше — леса, леса, вполнеба по увалам уральских предгорий. Место укромное, даже скрывное, со странным названием Понедельник. Под обрывом знатная рыбалка, и здесь, наверху, раньше разжигали ночные рыбацкие костры. Жору впервые привез в Понедельник дядя Матвей, служивший на почте, и на детский вопрос «откуда название?» ответил:

— А сегодня какой день? Понедельник! Видать, кто-то в эту глушь забрался аккурат в понедельник. Вот и прижилось.

Потом Синицын, пируя и бедуя, бывал здесь десятки раз: готовили шашлыки, по-дружески пикниковали, а порой — особенно в бандитские девяностые — ломали головы над избавлением от ига чужого лихоимства. Но лет десять назад на обрыве появилась прибитая к одной из сосен яркая табличка: «Костры не разжигать». Даже сумму штрафа за нарушение новых правил не указали. Однако народ на Урале сознательный, все, что делают с умом, принимает сердцем. С тех пор Георгий, изредка наезжавший сюда, чтобы в одиночестве отрешенно подумать о жизни, не видел в Понедельнике ни одного загашенного кострища — ровная, невысокая лесная трава. Зато появилась вот эта скамья.

Вдали за рекой, у самого леса, пылил по грунтовке грузовик, из-за расстояния размером в спичечный коробок. Было спокойно и тихо, к полудню угомонились пернатые оркестранты. Лишь густой лес за спиной иногда тяжело вздыхал, подавал голос под случайными низовыми вихрями — глухо, грозно, неясным гулом.

Синицыну было о чем размышлять. После того как Раиса Максимовна Остапчук нажала на своего брата ради спасения тульской Поворотихи, отношения с Остапчуками, имевшие четвертьвековую историю, из разряда знакомств сами собой переросли в регулярное общение. Филипп Гордеевич был главврачом областной больницы, вдобавок практикующим сердечным хирургом. Несколько возрастных друзей Синицына ходили со «шпунтами от Филиппа» — даже шутка такая народилась. В гостеприимном доме Остапчуков порой собирались интересные компании. Конечно, это не «кухни» шестидесятых годов, но суждения звучали откровенные, по отношению к власти строгие. Начинался пересмотр системных ценностей. Считалось, что телевидение слишком уж вдохновенно, назойливо объясняет народу, как хорошо ему живется, и комфортная виртуальность входила во все более резкое противоречие с неустроенной реальностью. Оттого в людях копилось избыточное негодование — с 2015 года, по статистике, доверие к провластным пиарщикам упало вдвое.

Синицын с удовольствием влился в эту среду и быстро стал в ней запевалой. А кончились эти посиделки тревожно и проблемно. На горизонтах маячили выборы губернатора, об этом нередко заходила речь в «гостиной» Раисы Максимовны. И видимо, Остапчуки провели негласный опрос среди близких знакомых — а возможно, и в более широком кругу, — после чего на одном из чаепитий, конечно не без бокала вина, Филипп предложил выдвинуть независимого кандидата в губеры от местной общественности, назвав Синицына наиболее подходящим для этой роли. Все дружно поддержали, обосновав свое мнение тем, что он лучше других понимает политические расклады.

Георгий воспринял тогдашний трёп с юмором, не беря эту чепуху в голову. Но через несколько дней Остапчуки назначили ему вечернее рандеву, и выяснилось, что замысел о выдвижении Синицына кандидатом в губернаторы вызревал исподволь, что этот замысел поддерживают многие известные в области люди, которым близка его гражданская позиция.

В общем, шутки в сторону.

Да, ему было над чем поразмыслить, и думы упирались не в технические или финансовые проблемы — их решение, по словам Остапчуков, уже обговорено в среде многочисленных единомышленников, людей солидных, подчас влиятельных, чьи имена в области на слуху. Импонировало и то, что речь не шла о политической фронде по отношению к нынешнему губернатору и партии власти, которую он представлял. Вопрос ставился глубже: в недрах регионального экономически активного слоя нарастало недовольство федеральной линией. Перед Москвой губернатор вытягивался по стойке «смирно» и «брал под козырек», превратившись то ли в диспетчера, то ли в завхоза, то ли в стража формальной законности — но никак не в выразителя корневых бизнес-интересов региона и житейских запросов населения.

Когда земные пути приводят человека на судьбоносную развилку, он неизбежно как бы сортирует прежние житейские сюжеты, стремясь нащупать поворотные события своей жизни и задним числом оценить последствия принятых решений. Именно для таких неторопливых раздумий Синицын по заросшей грунтовой, вернее, уже травяной дороге добрался на внедорожнике до уединения Понедельника, где бескрайние обзоры помогали отрешиться от суетного, сиюминутного. Открытые взору беспредельные просторы родной земли как бы напоминали о безначальной предвечности времен, рождали чувство сопричастности к великому предназначению России, и не было в его мыслях ни патетики, ни ура-заклинаний, а наполнялись они тихой радостью о том, что по воле Господней выпало ему здесь жить.

Здесь и сейчас!

«Здесь и сейчас» мелькнуло в голове случайно, не по делу, заставив улыбнуться, ибо он вкладывал в эту расхожую формулу нынешней эпохи актуальности совсем иной смысл, нежели предусматривают потребительские стенания «хочу здесь и сейчас». Для Георгия «здесь» неразрывно связывалось с «сейчас», потому что в них заключалось единство места и времени его жизни. Эта жизнь не изнуряла тревогой выживания, однако голова не кружилась от обилия невиданных благ, которые быстро приедаются, сменяясь пустотой существования. Он просто жил, и ощущение полновесного бытия наполняло каждый день удовольствием. Он словно бежал хлынцой — без соревновательного перенапряжения, испытывая радость от посильного движения.

Господи! Да ведь он действительно когда-то увлекался кроссом — не стремясь к спортивным достижениям, а наслаждаясь послушным телом и закаляя сердце, как советовал дядя Матвей, заменивший ему отца. Сейчас-то, с пухлым животиком, отяжелевший, он и в мыслях не допускает бег трусцой. А еще лет двадцать назад...

И едва в мозгах юркнул тот этап жизни, как сразу возникло перед мысленным взором одно из памятных поворотных событий. В ту пору он еще искал себя, заинтересовался новомодной сферой телекоммуникаций и внимательно наблюдал за грандиозным скандалом вокруг продажи акций Связьинвеста. Это была долгая эпопея. Стояла в зените эпоха «халявной приватизации», и робкая попытка первого вице-премьера Немцова провозгласить аукцион по Связьинвесту образцом честности напоролась на гомерический сарказм в СМИ. «Немцов ведет себя как таракан, которого посыпали дустом, — вещал в программе «Время» Сергей Доренко. — Это плохо пахнущая сделка». В духе того скандального периода на Немцова даже выкатили какой-то «банный компромат», суть которого Синицын, конечно, не помнил. А тогдашний глава Роскомимущества Альфред Кох, который потом сбежал в Германию, а теперь, видимо, свихнулся и требует передать Российские Вооруженные силы под управление НАТО, — так вот, этот Кох цинично писал условия аукционов под своих друзей. «Коху завидуют все московские наперсточники!» — в своей язвительной манере крыл его Доренко.

К участию в аукционе заявились крупнейшая в США брокерская контора «Морган стенли», инвестфонд «Квантум», контролируемый Соросом, лондонская дочка солидного «Дойче банка» под ником «Дойче Морган Гринфилл», которая на самом деле была портфельным инвестором, рафинированным фондовым спекулянтом. А кипрская «Мастком лимитед» представляла интересы Потанина, заразившегося «палочкой Коха», тесно связанного с главой Роскомимущества. Эту уже подзабытую заварушку поистине мирового масштаба Доренко остроумно назвал «шаманскими танцами», что вызвало негодование близкого дружка Коха, другого первого вице-премьера Чубайса, затребовавшего уставные документы телекомпании ОРТ. «Они хотят кохизировать канал», — рубил правду-матку Доренко, который в той громкой истории, судя по воплям Коха об информационном шантаже, взял сторону Березовского.

Конечно, летом девяносто седьмого года, когда разразился скандал, Синицын слабо представлял себе подоплеку продажи Связьинвеста. Осознание происходившего пришло позже, вместе с опытом серьезного бизнеса, когда примелькались названия фирм — бывших участников аукциона. Но увлекательную фабулу тех событий он запомнил в деталях, именно они и подогрели его интерес к сфере телекоммуникаций, а в итоге предопределили судьбу.

А Доренко жаль — грустная песня в веселом запое. Путаный был человек, но талантливый, как принято говорить, дитя своего времени. Да и гибель на мчащемся мотике — наподобие символической. Он ведь посвятил себя разборкам между кланами, рукопашной драке с властными персонами, жил на сенсациях, на ярком слове, о судьбах страны особенно не печаловался, не его тема. А сейчас жизнь начинает потихоньку поворачиваться, топовые решалы во власти от прежнего натиска перешли к глухой обороне. И неожиданное предложение, сделанное ему, Синицыну, тоже один из признаков перемен, идущих снизу.

Да, снизу! На местах случился резкий перелом настроений, становится ясно: эпоха отцветает. Недоумение от новых пенсионных и фискальных порядков переросло в неприятие федерального курса, которому шустрые журналисты присвоили лейбл «Люди — вторая нефть». Когда ударил этот фонтан, авторитет Путина, лелеющего льготами богатых, перестал обезболивать приступы житейской безнадёги. То, о чем продвинутый Синицын твердил год назад, вошло в круг всеобщего понимания, теперь это базарная тайна. Центр поглощен заурядным выживанием — что-то строит, тушит лесные пожары, спасает от наводнений, но стратегического видения, страстно чаемого народом «образа будущего» как не было, так и нет. Только в путинской оборонке четко знают, чего хотят и могут. В остальном — сплошь утопия. Прежде ее паковали в майский указ — по нему, кстати, так и не отчитались, — а теперь в невнятные нацпроекты, пропагандировать которые поручено партии власти. С ума сойти! Георгий, в одиночестве сидевший на речном обрыве, оторопело пожал плечами. Кто же сварганил эту лажу, если «Единая Россия», по словам ее председателя Медведева, всего лишь «набор сервисов»? Они там свихнулись, что ли?.. Выходит, нацпроекты — это новый шедевр «могучей кучки» либеральных гуру. Да, чистая лажа! По демографии к 2024 году «будет обеспечен» устойчивый прирост, а наука — на-у-ка! — дает строгие расчеты: из-за объективной демографической ямы население убудет на полмиллиона. К чему же эта дурацкая трескотня нацпроекта? Уж сколько было посулов, но жизнь стала совсем постная. По опросам Левады, все больше людей думают уже не о еде и одежде, но о жилье и лекарствах, что говорит о крахе надежд. Народ смеется над бесконечными переобещаниями — уж сколько раз карабкались в пятую экономику мира! Мыльная опера! Но знамо из истории: смех опаснее плача. Какой рывок, какой прорыв! В Севастополе на любом углу продают майки с медведевским креативом: «Денег нет, но вы держитесь!» Символ дефицита доверия!

Севастополь — вот пример того, как перемены пошли снизу. Вся Россия негласно равняется на тамошнее восстание региональной элиты. Сумели ребята без бузы, умелым предвыборным маневром вынудить Кремль сменить губернатора, и, похоже, новый губер готов перелицевать управляющий слой под местные особенности: на Руси что ни город, то норов.

О Севастополе Синицын вспоминал уже не первый раз. Только вчера прилетел из Москвы, где тоже говорили о севастопольском варианте. Прилетел с грузом информации, осмыслять которую сразу же и примчался сюда, в уединенный Понедельник.

Он смотался в столицу, чтобы взять взаймы чужого ума — у Добычина, мужика в выборных делах тертого. Среди бела дня они засели в престижной «Белуге», на втором этаже старого «Националя», с видом на Вечный огонь и на Кремль — напротив, через Манежку, исковерканную гранитной крышей подземных торговых рядов. Погасили по наперстку рафинированной «Белуги», и Сева перешел к делу:

— Наши домашние расклады я знаю. Но хочу услышать о них от тебя. Сопоставить.

— Нет, Сева, не экзаменуй. Мне от тебя нужен ответ на один-единственный вопрос: возможно ли в принципе высадить из кресла нынешнего губера, или все глухо, хоть из кожи лезь? Скажи прямо и честно, без амортизаторов, без политических сновидений, без усыпительных гуслей.

Добычин, как всегда, тянул. Легонько постукивал литой ручкой ножа по столу, словно морзянку отбивал, пошамкал губами. Потом сказал:

— Могу только подсказку дать. Позавчера меня вон там, — кивнул в сторону Кремля, — уже второй раз принуждали, чтобы я отговорил тебя от этой глупой, бессмысленной и, обрати внимание, неблагоразумной затеи. Думаю, не угомонятся, будут стращать дальше. Вот и соображай.

— Значит, опасаются. Это сигнал их тревоги.

— Для тебя это тоже сигнал тревоги. Пощады не жди. Всю мощь административного ресурса на тебя обрушат, вползелена[2] примутся ощипывать, подписи нагло браковать — с подставами, на бизнес свору надзирателей спустят. У тебя как — чисто? На грудининский вариант не подсадят? Там публика безжалостная, рыть будут по-артезиански, до седьмого колена, наговоров, подложного компромата, проплаченной заказухи не чураются. Демократизаторы!

— По-крупному у меня кругом порядок. А на мелочных придирках и сыграть можно, мы эту тему обсасывали.

— Кто «мы»?

— Ты всех знаешь, чего перечислять. Пожалуй, только одно тебе не в подъем: кто кашу заварил, кто вертит это дело, кто гонит.

— Ну и кто?

— Остапчук.

— Остапчук?! — Добычин не удивился, а изумился. — Крепкий хохол, мощный. Но зачем главврач сунулся в политику? Нелады с губером? Поедом едят, что ли?

— Нет, Сева, тут другие резоны. Ты в своей «Единой России» поотстал от провинциальной жизни. У вас там в перевернутый бинокль смотрят, главное мелочью выглядит, в частности не вдаются. А ныне на местах много непоняток. Люди ждут облегчения жизни. Спроста ли мы в Питере за уцеление России пили?

— Ну? В чем резоны-то?

— Приходит осознание, что федералы в нынешнем исполнительном составе обеспечить уцеление не способны. Кругом управленческая какофония. Чтоб распаденья царства не допустить, самим надо встрепенуться.

— Это что ж, спасайся кто может?

— Не до шуток, Сева. Помнишь канцлера Горчакова, который всему миру объявил, что Россия сосредотачивается?

— Помнить-то помню, но куда ты гнешь, не схватываю.

— К тому гну, что Горчаков о центральной власти речи держал, а сегодня Россия в низах, на местах сосредотачивается. Может, слышал у моего любимого Фатьянова — «свечи огарочек»? В песне. Вот так и у народа душа не погасла. Минин и Пожарский не в Москве народ раскачали. Вот и теперь... Короче, региональные элиты ощутили, что люди доверяют им больше, чем центру. К вашим-то, здешним, знаешь, что прилипло? Раньше в Москве гнездились собиратели земли русской. А теперь людская молва одну буковку с этого почетного звания скинула.

— Не понял.

— А ты сам посуди: были собиратели земли русской, а ноне — обиратели земли русской. Точнее, чем народ, не скажешь.

— Зло, однако... Да-а, тоже индикатор усталости.

— Значит, обозлили... Ну, короче, к своим сейчас доверия больше, чем к центровым. Свои за кордон не удрапают, страну не сдадут. Народ на Севастополь молится, где снизу власть меняют, у него своя правда посконная: на самоочищение расчет. Все понял, Сева?

Добычин задумчиво отбивал ручкой ножа морзянку.

— Я же не сам себя двигаю, — уточнил Синицын. — Говорю ведь, каша долго варилась. Остапчуки какой-то негласный опрос затеяли. И вышло, что областной элите, ну, определенной ее части, не по нутру ходить под московским назначенцем, кто бы это ни был. Тебя, нашенского, пришлют — все равно не примут, заподозрят, что встанешь перед Кремлем навытяжку, слишком много оттуда ошибочных команд поступает... А почему Остапчуки? Понимаешь, Филипп — он всегда среди народа, в самой гуще. Все через него проходят — и коммерческие и люди с галерки, опять же гендерный разносол. Да вдобавок болезные — а они всегда ближе к правде, к истине. Должность у него такая. Он и говорит: о чем только люди не бакланят! Один вцепился: почему в Москве жертвам репрессий памятник соорудили, а обелиск памяти Ленского расстрела приисковых рабочих в Бодайбо в 1912 году восстановить не хотят? Вопрос, кстати... В общем, Филипп утверждает, что, общаясь с людскими множествами, уяснил мнение всех социальных слоев, а главное, чему он сам поражен, — впервые простонародье и состоятельное сословие сошлись в оценках. Ну а почему выбор на меня пал, при случае спроси у Филиппа. Я не знаю.

Добычин взъерошил льняные волосы:

— Жора, ты же все понимаешь. Я наотрез отказался «влиять» на тебя, чего от меня требуют. Теперь тем более. Ты мне мозги прочистил: Севастополь первый пошел, за ним — наш Урал прицеливается... Верно, настает время низам, губерниям голос возвысить. Знаешь, о чем вспомнилось? Когда-то в колхозах ввели моду на электропастухов: огораживали пастбища проволокой и пускали слабый ток от аккумулятора. И что? Аккумулятор давно сел, тока не стало, а скот все равно через проволоку переступить не мог: животный страх. Так и у нас... Было! А теперь, выходит, регионы зашевелились. Как прожженный политикан, я сразу прикидываю, что речь идет не о конфликте регионов и центра, но лишь о неприятии кадровой политики, которую навязывает Москва. Почему навязывает? Зачем? На местах свои лидеры подрастают. Но нет, надо их сперва в центр выманить, через методологическую формовку пропустить, обстругать по нужным лекалам, а потом на карьерные рельсы поставить. Кто формовке не дается, тех побоку, хотя они самые толковые. Карьеристов штампуют, Жора, карьеристов! Думаешь, мы не понимаем, что через подготовку кадрового резерва по методу Щедровицкого кое-кто свою политику вершит да перед Путиным очки зарабатывает? До уцеления ли здесь? — После короткой паузы добавил: — Эх, Жора, Жора, все мы в партии понимаем, первый закон экологии чтим: все связано со всем! Ощущаем, как у нас горько шутят, отсутствие своего присутствия. Чувствуем, что пол уже щелявый, половицы усохли, ко дну идем, КПСС номер два, история повторяется, все прокисло. Разве меня «набор сервисов» не оскорбил?

Они попросили принести еще по сорок грамм, и Добычин счел нужным вернуться на грешную землю:

— Жора, заруби на носу: предвыборные судороги будут болезненными. Прессинг на нашем супердемократическом голосовании ожидается жесточайший. Местные СМИ начнут облаивать до захлёба, для медийных ресурсов информационную гигиену отменили. Остапчука предупреди, на него тоже накатят. Мигом найдутся жалобщики, которых не так лечили, с которых мзду требовали. Эта публика, — снова кивнул в сторону Кремля, — моральные сдержки и противовесы похерила, коварный политический люд, изощренный и извращенный. Кстати, а как Раиса Максимовна на все это смотрит?

— Первым номером идет. Закопёрщица. Певкий колокольчик.

— Скажи ей, пусть с московским землячеством поработает. Это важно и по финансам, и для народа — чтоб ощутил единение вокруг малой родины. Ты меня понял?

— Как не понять.

— Сегодня у нас разговоры грустные, братия братию обрыдаху. И все-таки исполать тебе, дорогой мой. Помни завет Черчилля: если идете сквозь ад, не останавливайтесь. Формально я обязан партийных позиций держаться, так что не обессудь. Но связь давай держать постоянно, может мелькнуть важная инфа... Ладно, я двину, здесь удобно сидеть: нырнул в подземный переход — и уже в Думе.

Пока молодой, сноровистый официант, приносивший блюда ухарски, с подносом на отлете, составлял счет, Синицын позвонил Донцову. Встречу с ним Георгий считал ритуальной — просто оповестить приятеля о том, что попал впросак: по настоянию местни примет участие в выборной гонке. Но Власыч ныне холостякует, Вера с Яриком в Поворотихе, он день-деньской мотается по делам, освободится только к вечеру.

— Сил нет в ресторан тащиться, — ответил он на приглашение. — Приезжай-ка лучше ко мне часам к девяти. Посидим вдвоем, поразмыслим. — Предупредил: — Всухую! А вот пирожных прихвати, чайку попьем.

Несколько часов Синицын томился одиночеством, слоняясь по окрестностям. Постоял у Вечного огня в Александровском саду, пересек в разных направлениях Красную площадь, торжественную в своем первозданном облике, возмутившись в душе, что на этом сакральном историческом месте, где и головы рубили, и великие парады проводили, теперь играют в хоккей, бьют морды на ринге. Потом спустился в торговые подземелья, а под конец безделья неспешно попил кофейку на первом этаже шикарного «Ритц-Карлтона», где стряпали наветы на Трампа. Долго разглядывал пестро-модный, томный политико-богемный бомонд, шампанское им подносили в серебряной подаче. Казалось, они все знают друг друга, каждый день тусуются здесь в угаре вечной фронды. Думал, о чем бы посоветоваться с Донцовым, чтобы не впустую провести вечер. Власыч южноуральскую ситуацию не знает, ничего подсказать не может. Но зело удивится, когда скажу, что меня двигают в губернаторы. Посмеемся вместе.

Они примостились на кухне, и Синицын изложил свое новое жизненное сальто мортале, включая неизбежные подвохи и наезды, о которых предупредил Добычин. Даже слегка сгустил краски. Но, к удивлению Георгия, Донцов слушал молча, без эмоциональных всплесков, обычно сопровождающих столь неожиданные и совсем не рядовые известия. Он потихоньку хлебал чай, не сказав ни слова даже после того, как Синицын поставил точку.

— Вот такие пироги, Власыч.

Пришлось понукать:

— Что скажешь? Как оцениваешь шансы? Да и вообще хочу знать твое мнение: быть или не быть, идти или не идти?

Власыч внимательно посмотрел на Синицына:

— Мое мнение здесь ни при чем, я же вижу, ты уже все решил. По шансам я тоже нуль, с вашим местным климатом незнаком. — Снова надолго замолчал. — Я, Жора, думаю совсем о другом. Добычин раскрыл тебе суровую правду нынешних демократических выборов, и насколько я понял, ты изготовился к жесткой и нечестной борьбе. Не ради личных амбиций или политической карьеры, но чтоб доверие людей оправдать. Так я говорю?

Георгий кивнул.

— Тогда давай глянем на проблему, — он намеренно исказил слово неверным ударением, — с разных углов зрения. Но сперва — о сути. Местная элита, бери выше — местное обчество, вернее, тот его слой, к которому люди относятся с уважухой, — главврач возглавляет! — оно за тебя. А официальная власть против тебя. Как эта ситуация видится из Москвы? Какой-то выскочка, бизнесмен средней руки, суетящийся на задворках политики, опираясь на своекорыстную местню, на квазиэлиту, лезет в губернаторы. Непорядок! Тем более на Южный Урал уже расписан проверенный человек — санкционировано президентом. Значит, этого выскочку, этот шлак — прочь! Искушенный в таких хитросплетениях Добычин все тебе очень верно и разобъяснил.

— Мысль твою пока не улавливаю, — прервал Синицын.

— А ты вперед не скачи. Сперва ответь на мои вопросы. Ты представляешь внесистемную оппозицию?

— Да я политикой вообще не интересуюсь!

— Та-ак. Но ты же намерен учинить социальную революцию.

— Какая революция, Власыч! Ты что, спятил? Мы исподволь готовим программу, где главное — интересы региона.

— А-а, ты будешь добиваться отделения Южного Урала от России? Автономизацию затеешь?

Синицын выпучил глаза:

— Власыч, ты в своем уме? Чего ты чушь молотишь?

Но Донцов продолжил невозмутимо:

— Вот видишь, переворотов ты не замышляешь, партии у тебя нет, о суверенизации региона не заикаешься, и толкает тебя в губернаторы не оппозиция, а широкий слой уважаемых граждан, та часть местной элиты, которая ладит с населением, с низовыми слоями и дорожит целостностью России.

Синицын сделал стойку. Ход донцовских рассуждений был неожиданным, непонятным. Но Георгий вдруг остро ощутил, что Власыч не просто разглагольствует, а упрямо поднимает мысль на какую-то особо высокую вершину, откуда откроются новые виды не только на совокупность предвыборных маневров, но и на всю политическую ситуацию в России.

А Донцов, словно лектор на кафедре, продолжал:

— Значит, на ваши выборы можно смотреть по-разному. Кто смотрит так, как изложил Добычин, поневоле по макушку погруженный в кипяток властных интриг? Ответ, Жора, известен: тот, кого ты в Питере назвал Распутиным. Ему надо протолкнуть в губеры своего человека, отчитаться по части едросовских успехов, дать процент, закрепиться в качестве главного «кузнеца кадров» и поставщика новых дарований. Как говорится, застолбить политическое пространство. Жора, а кто может взглянуть иначе? Кто вправе задаться вопросом: а почему негоден Синицын, которого поддерживает местное общество? Не оппонент, не клановый олигарх, бизнесмен местного розлива. Чем он-то плох? К чему бодаться с избирателями, исхитряться и подличать, навязывая им московского ставленника, если у них есть свой пристойный кандидат? Жора, кто может подумать именно так?

Синицын от напряжения снова вытаращил глаза. Железная логика Донцова привела мысль на вершину, и с нее — да, должны были открыться новые пути российского развития.

— Кто, Жора, кто? — тормошил Власыч.

И, слыша молчание, по слогам произнес:

— Пре-зи-дент!

Вот как бывает: Синицын летел консультироваться к Добычину, а наиважнейший совет получил от Донцова, чего ну никак не ожидал. Власыч попал в самый нерв.

Теперь крутая критика нынешнего губернатора, на что нацелился Георгий, выглядела банальной, а его собственная программа — пустой болтовней по принципу «за все хорошее против всего плохого». Быстро, хотя и в общих чертах, рисовалась иная предвыборная тактика — нет, стратегия! Губернатор неплохой, однако слишком подмят центральной властью, чрезмерно подвержен ее влиянию, из-за чего пресловутые коэффициенты эффективности — в компьютерном исполнении, но все равно бумажные! — заслоняют для него живую жизнь. Доморощенный Синицын, наизусть знающий регион, не шаркал по московским паркетам, не вилял по коридорам власти, он будет гораздо самостоятельнее. Способ управления сменит. Порядок в житейских и бизнесовых делах наведет, сейчас самый для этого момент. Раньше-то о порядке в основном мечтали низы, а людям состоятельным подавай безбрежную демократию. Но ныне владетельный слой тоже взвыл от тотальной чиновничьей неразберихи, от деградации управления.

Впрочем, размышления о своей предвыборной программе все явственнее перемешивались в сознании Георгия с мыслями о внутриполитическом переделе, на пороге которого стоит Россия. Объективно получалось, что Южному Уралу вслед за Севастополем предстояло явить свой характер, вернее, предъявить его центральной власти, чтобы она остановила гниение структур управления, скорректировала кадровую политику. Что еще? Да, пожалуй, это главное. Остальное, включая экономику, в новых условиях начнет налаживаться под напором жизненных сил народа. «Жора, долой согрешительные замыслы. Ты не вправе уходить со стремнины жизни, — говорил сам себе Синицын. — Ты не рвался, не карьерил, тебя вынесло на стремнину помимо твоей воли, и ты обязан пытаться преодолеть пороги, ждущие впереди. Ради уцеления России».

И тут же мысль снова вывернула на текучку: вспомнил назидание Добычина о московском землячестве. Конечно, надо посоветовать Раисе Максимовне вызвать сюда брата. Появление Синягина, который широко известен в регионе, его поддержка могут пригодиться. Да и советы крупного столичного элитария лишними не будут.

Синицын всматривался в заречные дали. Прозрачный летний день открывал взгляду весь кругозор — небозем, как говорил дядя Матвей. Но что там — вдали за рекой быстротекущей жизни?
 

18

Предки Филиппа Гордеевича Остапчука были столыпинскими переселенцами. Более ста лет назад из Полтавской губернии они перебрались на пустующие земли Сибири и бойко, гарно здесь обустроились. Но потом большая семья угодила в жернова долгого жестокого лихолетья и, хотя сумела отстраниться от красно-белой замятни[3], а потом избежала раскулачивания — из Сибири в Сибирь высылали редко — все же разбилась на осколки. Мощный корень дал несколько ростков, которые зажили своей жизнью в разных городах и весях. Филипп Остапчук — не нынешний, а из родоначальников — еще до Великой Отечественной обосновался на Южном Урале, откуда его и призвали на фронт. Вернувшись инвалидом, служил в соворганах — вот и вся биография. А сын его Гордей окончил мединститут и до пенсии оставался участковым врачом, набравшись колоссального врачебного опыта. Говорил: «Меня здесь Бог свидетелем поставил, я отсюда — никуда!»

Филипп Второй, названный в честь деда, с детства слышал отцовские рассказы о загадочных чудесах практической медицины, вроде закона парных случаев, о котором и буквы не найдешь в учебниках: десять лет никто не обращался с травмой руки от неловкого удара топором, но если кто пришел, вскорости жди такого же пациента — наверняка, без осечки! И сына тоже привлек «медицинский канон» Авиценны. А когда выучился на хирурга, обожествлял великих предшественников — братьев Мешалкиных, Петровского, молился на современного Бокерию, — именно излечение сердечных недугов влекло его. Подобно отцу, в трудовой книжке была у него единственная запись о месте работы: областная клиническая больница. Остальное сделали искусство хирурга и десятилетия — к пятидесяти годам стал главным врачом. А уж как расцвела, как обновилась больница, каким чутким стал персонал — от санитарок до завотделениями! Об этом в области все знают. Народ главврача перестал называть по фамилии. Скажут «Филипп», и ясно, о ком речь. Лечатся не в больнице, а «у Филиппа».

Повезло и с женитьбой — на однокурснице, чьи предки по совпадению тоже были столыпинскими переселенцами. Но семейные судьбы разные. Синягины — из крупной подмосковной общины староверов, одна их ветвь подалась в Сибирь и после коллективизации вернулась в город, на Южный Урал, а другая перебралась в родственную общину обрядоверцев знаменитого калужского села Волое, где в семьях рождались до десяти ребятишек — но никак не меньше восьми. Потому родни у Раи Синягиной было полным-полно по всей стране.

Сама она осилила только троих маленьких Остапчуков, девочки, о которой мечтала, не дождалась. Сидела с малышами, и медицину пришлось оставить, — как без практики? А когда ребята подросли, всю энергию своей бурной натуры бросила на разгребание житейских муниципальных завалов. Дважды депутатом горсобрания избирали.

В семье Остапчуков тон задавала Раиса Максимовна, которую Филипп с любовью честил словами старой советской песни — «вместо сердца пламенный мотор». А она, пародируя классику, называла мужа Голова, с заглавной буквы. Он и вправду был Головой. Когда стал главврачом и жизнь вошла в новое русло, Филипп посоветовал жене периодически собирать на домашние чаепития людей их круга. Он обожал общаться с пациентами и на таких посиделках докладывал о людских настроениях, называя свои наблюдения картинами жизни. Слушали его «отчеты» с огромным интересом, вплоть до аплодисментов. Это была одна из примечательных красок российского провинциального бытия.

— Начинается утренний обход, — говорил острый на язык Филипп. — Захожу в палату, а со мной свита. Завотделениями, дежурные врачи, куча строгачей в белых халатах. Больные в трепете, кто жалуется, кто храбрится, живого слова не услышишь. А часика в четыре, к концу рабочего дня, — иногда, по обстоятельствам! — я инкогнито некоторые палаты навещаю — по душам поговорить. И о болезнях, и вообще. Уж как люди радуются вниманию! Для них это очень мощная терапия. Бывает, дебаты в палате идут, только без ора, без перебиваний, как в этих назойливых ток-шоу, этого я не допускаю. Ну а когда сложишь в башке все, что услышал, — вот она, картина жизни.

Для пополнения больничного бюджета Филипп использовал систему, которую в своем насмешливом духе окрестил «блатной». Для денежных пациентов он ввел одноместные палаты, по их вызову для доставки в клинику выезжала своя карета «скорой помощи», с больницей можно было заключить договор об экстренной госпитализации в отдельную палату. На все эти дополнительные услуги составили прейскурант, его вывесили около кассы, через которую шла оплата. Рядовые пациенты ощущали прибавку к больничному бюджету через улучшенное питание — чуть ли не санаторное. С годами Филипп Гордеевич Остапчук стал одним из самых уважаемых людей области. Вдобавок прославился изречением, которое часто цитировали местные газеты: «Для Маркса труд — это товар, а для меня — содержание жизни».

Однажды его позвали в Москву, на о-очень солидную должность. Но он категорически отказался:

— Мой отец всю жизнь здесь на посту стоял, вот и я до скончания веков здесь останусь. Это фамильное.

Такая преданность малой родине еще выше подняла авторитет Филиппа, ему не раз предлагали выдвигаться в областные депутаты, но он «паблики» сторонился, не без оснований полагая, что для главврача она станет обузой. Однако, погруженный в самые жгучие людские заботы, Остапчук на региональные проблемы смотрел не только медицинским, но и более широким взглядом, зорко отличая объективные сбои от бюрократических препон. Свою больницу он умел отстоять от нелепых ведомственных предписаний, градом сыпавшихся из Москвы, — столичные бюрократы трудились не покладая рук. Но общий ход региональных дел его удручал. А тут еще Раиса Максимовна, благодаря домашним чаепитиям державшая руку на пульсе местных настроений, подогревала недовольство. И когда Остапчуки прочитали о решительном предвыборном маневре севастопольского Чалого, пригрозившего выдвижением в депутаты, — вот тогда и приняли решение тоже вторгнуться в избирательную кампанию, выдвинув кандидата, говоря словами Филиппа, от населения. Кого именно, было делом техники.

После долгих опросов остановились на Синицыне, собрание по выдвижению провели в конференц-зале главного корпуса больницы, и вел его Остапчук, о чем подробно сообщила небольшая внутрибольничная газетенка, выпуск которой Филипп наладил пять лет назад — для информирования пациентов о новых методах лечения. Тираж мизерный, но пошла газета по рукам больных, и они на удивление быстро разнесли весть о кандидате от населения Синицыне по всей области. Впрочем, смекалистый Филипп тот номер газетки велел напечатать двойным тиражом, половину припрятав для раздачи следующим волнам пациентов.

И понеслось!

Два мощных встречных потока набрали силу: областная и районная пресса, региональное ТВ использовали любой повод, чтобы пиарить губернатора, собравшегося на третий срок, прославляя его выдающиеся руководящие подвиги, а людская молва из уст в уста разносила благую весть о появлении «кандидата от населения». Нешуточная заочная рубка началась преждевременно, и Остапчуки накоротке собрали нескольких потенциальных доверенных лиц, которым Синицын рассказал о поездке в Москву и изложил в общем виде философию своей предвыборной программы.

— Ну что, господа хорошие, вляпались мы по самые помидоры? — подвел итог «докладанию» Георгия Филипп. — Отступать некуда, позади Урал. Выборы дело серьезное, спроста ли Чубайса, Грефа, Кудрина, Набиуллину, других динозавров девяностых никогда никуда не избирали? Только назначали! Боятся людского мнения. Да и наш региональный лидер не рискнул от «Единой России» идти. Какой он независимый? Из истуканов ЕР. Смяшно. В общем, давайте соображения или возражения по тезисам Синицына.

Первым эмоционально начал Виталий Дашевский, директор завода метизов:

— Вос-хи-щен! Безмерно! Никакой агрессии! Вместо критики губернатора, чего я, честно говоря, опасался, — сочувствие. Сильный ход. Стрелки переведены на Москву, которая вяжет своих назначенцев по рукам и ногам. Лихо и верно!

— Среди безмерного нет ни великого, ни малого, — философски заметил Игорь Петрович Черток, глава адвокатского бюро, взявшийся юридически выверять избирательные шаги Синицына.

— Погодите с восторгами, — остановил восхваления Филипп. — Давайте пройдемся по проблемам. Георгий, с чего начнем?

— Думаю, первым по порядку идет сбор подписей. Меня предупредили о возможных подставах.

— О-о, дорогой мой! Какой же я хирург, если заранее сей вопрос не продумал? В ходе операции импровизировать нельзя, надо загодя любые осложнения предусмотреть. Подписи мы поручим частным собиральщикам, но нельзя исключить, что эта шустрая публика пожелает содрать две шкуры с одного барана: с нас — за работу, а еще с кого-то — за упрятанные в списки «мертвые души». Мартиролог используют. И в мединституте, где я веду курс, студенты, извините, уже на стрёме: ждут заполненные подписные листы, чтобы проверить достоверность каждой — каждой! — подписи. Почерковедам делать будет нечего. Но я предупредил: конспирация! Пока сбор подписей не закончат, никто не должен знать о предстоящей поголовной проверке.

— Ну, Филипп Гордеевич, вам не главврачом быть, а контрразведку возглавлять, — снова восхитился Дашевский. — Вы, оказывается, великий конспиратор.

— Хорошо, что не великий инквизитор, — вставил Черток.

А Остапчук смешно замахал руками:

— Нет, нет, насчет конспирации — это к Раисе Максимовне, ее придумка. Чтобы соперники думали, будто их замысел реализуется в полной мере, и столичные затейщики других каверз на этой стадии не подкинули. У Синягиных это фамильное, уж я-то знаю. Дальше что, Георгий?

— Дальше?.. Ну, с начальником предвыборного штаба я встречался, технические детали мы обговорили. Проблемы будем решать по ходу. А кроме того...

— Начальником штаба вызвался один из больничных врачей, — перебил Филипп. — Толковый парень. А помещение для штаба будем арендовать. Я бы с удовольствием в больнице его разместил, но опасаюсь упреков.

— Тут не опасаться надо. В больнице нельзя! — отрубил Черток. — Ситуация непростая, не только с главврача взыщут, но и кандидата могут снять с дистанции.

Синицын вернул разговор на два темпа назад:

— Я что еще хотел сказать... Тут фамилия Синягина прозвучала, так вот, Раиса Максимовна, Добычин, мне кажется, дал дельный совет: пригласить на малую родину такого авторитетного человека, как Иван Максимович.

— Точно! Рая, звони сегодня же! — воскликнул Филипп. — С Иваном загодя нужно договариваться, зело занят.

— Финансами он и из Москвы поможет, я с ним уже говорила, — оповестила Раиса Максимовна. — А здесь он нам зачем?

— Как зачем? Во-первых, пусть с Георгием познакомится. Во-вторых, журналисты его обсядут, телевидение пригласит. Фигура крупная, но в политику не лезет, в партиях не состоит. У нас его уважают. Если он о Георгии словцо замолвит, многие прислушаются. Звони, Рая, звони!

Синицын поймал себя на мысли, что подходит к знакомству с Синягиным столь же ответственно, как когда-то готовился к защите диплома. Дело не в том, что от Ивана Максимовича могли зависеть губернаторские шансы, в эту сторону Георгий даже не думал. Его давила и в то же время влекла сама личность этого человека. По рассказам Донцова, он хорошо представлял себе масштаб дел и вектор убеждений Синягина. Вращаясь в гуще провинциального среднего бизнеса — ну, чуть выше среднего, — Синицын, как и его коллеги, страстно мечтал о возрождении России, и Синягин образно представлялся ему как бы одной из могучих опор моста, по которому Россия двинет вперед. Предстоящая встреча с такой мощной фигурой, крутейшим бизнесменом, глубоко волновала Георгия в личном плане. Хотелось духовно приобщиться к великому замыслу, который, как в песне, способен из сказки превратиться в быль.

Между тем в регионе уже бушевала избирательная кампания. Как предсказывал Добычин, из айтишной фирмы Синицына не вылезали контролеры, нарушая рабочий ритм, из-за чего со всех сторон сыпались нарекания потребителей. Этот мелкий случайный брак СМИ превращали в системные недочеты и на разные лады костерили кандидата в губернаторы за то, что он и свой-то бизнес не может отладить, а карабкается на вершину региональной властной пирамиды. Раздосадованный, обиженный нечестной игрой, Георгий сперва принялся слать в газеты опровержения, но их не печатали. Тогда он плюнул на эти дрязги, комариные укусы и начал на своем внедорожнике кружить по области, встречаясь с людьми по три-четыре раза на дню.

Синягин прилетел в самый разгар этой гонки.

Прибывший заранее пионерный десант в составе одного человека забронировал Ивану Максимовичу улучшенный люкс в центральном отеле и арендовал два авто. На одном, шикарном, встречать знатного родственника прибыли в аэропорт Филипп и Раиса Максимовна — в богатой светло-фиолетовой блузе-манжетнитце, с кружевной оборкой на широких рукавах. А в микроавтобусе разместились трое лиц, сопровождавших Синягина, — двое с небольшими кофрами. Как и было задумано-согласовано, Остапчуки сперва повезли гостя к себе домой, чтобы наедине, по-свойски ввести в курс дела.

Вальяжно раскинувшись в глубоком кожаном кресле, Иван Максимович говорил, что хочет осмотреть город — полтора года не был! — по старой памяти обязательно побывать в драмтеатре — билеты заказаны — и, конечно, посетить кладбище, поклониться родительским могилам. Когда пожелания были высказаны и, разумеется, одобрены, Раиса Максимовна перешла на деловой тон:

— Ваня, времени у тебя в обрез, всего-то два полных дня, поэтому мы прикинули, говоря высокопарно, программу визита. Во-первых, тебе надо познакомиться с Синицыным...

— С Синицыным? — резко прервал Синягин. — Тот, что баллотируется в губернаторы? Да на кой он мне нужен? Рая, я прилетел не политикой заниматься, а тебя и Филиппа навестить, племянников великовозрастных, ха-ха, по головке погладить. Никаких Синицыных! Ни в кои поры! Даже не заикайся. Расскажите-ка лучше, как здоровье, как житье-бытье.

От растерянности Остапчуки онемели. Наконец Филипп выдавил из себя банальность с медицинским уклоном:

— По здоровью я ответственный. Жалобы есть, но поражений нет. А за быт — она в ответе.

— Тоже вроде бы все в порядке, — кисло, упавшим голосом сказала Раиса Максимовна. — Житейные дела в норме, квартира ухоженная — сам видишь. Дом наш на особом счету, коммунальщики не подводят. Сейчас август, а вчера уже сантехники приходили, отопительные батареи проверили.

— Сантехники это хорошо, — улыбнулся Иван Максимович. — Слава богу, без натуги живете-дышите... — Вдруг озаботился: — Вот дьявол, совсем позабыл, я же привез вам кое-что. — Достал смартфон, сказал кому-то: — Владимир Васильевич, пришли ко мне своих архаровцев. — И Раисе: — Открой дверь, мои ребята презенты принесут.

Через несколько минут в гостиную вошли два парня с кофрами, не здороваясь, деловито достали из них какие-то замысловатые приборы и, к вящему удивлению Остапчуков, надели большие, чуть не в полщеки, наушники. Синягин приложил палец к губам, давая понять Раисе и Филиппу, чтобы помолчали, а парни, вглядываясь в приборы, принялись обследовать комнату. Вскоре один из них полез под овальный обеденный стол, что-то снял с испода столешницы. Другой возился у посудной горки и тоже что-то извлек из ее резной боковины. Затем они вновь обошли гостиную по кругу, пересекли ее поперек и сняли наушники. Один сказал:

— Иван Максимович, теперь чисто.

— Осмотрите все помещение, — скомандовал Синягин. И когда парни вышли из гостиной, с негромким смешком обратился к сестре: — Кхе-кхе, а ты говоришь, сантехники.

— Жучки! — догадалась Раиса Максимовна. — Как ты сообразил?

— Сестричка, ты забыла, в какой системе я начинал. И без сантехников твоих опасался, что будут слушать, потому и взял с собой этих ребят. Потому и молол чушь про нежелание встречаться с Синицыным. А уж когда сказала, что вчера сантехники были, сомнения отпали. Сейчас время такое, что надо глядеть в оба, за власть ныне бьются без правил. На любые подлости идут. Ладно, теперь можно и о деле поговорить. Синицын! А встречаться с ним я все-таки не буду, ни под каким соусом. Ни по программе, ни случайно. Ни при людях, ни приватно. Так мне взволилось. Скажите, пусть меня обходит стороной.

— Почему, почему, Иван? — изумился Филипп.

— А ты не понимаешь? Эх, святая провинциальная простота! Уж ты-то, всю эту кашу заваривший, казалось, должен соображать, что к чему. Слону не притаиться! Завтра с утра меня начнут прессовать из обладминистрации: губернатор готов встретиться со знаменитым земляком. В любое время! А что такое встреча с губером? Там стекломой не пьют, к делу трезво подходят. Подгонят телекамеры, журналистов пригласят из всех изданий. Потом так преподнесут, будто я специально прибыл на малую родину, чтобы поддержать главного кандидата. Филипп, неужто не ясно?.. Рая, ты меня для этого вызывала?

Остапчуки, потеряв дар речи, оторопело смотрели на Синягина. А тот продолжал:

— Значит, встречаться мне с губернатором нельзя. Но как отказаться? Опять же под каким соусом? Не скажешь ведь: не желаю, не хочу. Единственная отговорка — заявить, что прибыл с сугубо частным визитом: сестру навестить, родительским гробам поклониться — и ни с одним из кандидатов общаться не намерен, чтобы косвенно не участвовать в избирательной кампании. Они и этому будут рады, боятся, говнюки, как бы я Синицына не поддержал. Я за вашими выборами со стороны поглядываю, знаю, что два кандидата ноздря в ноздрю идут, второй тур гарантирован. И значит, Синицын победит, при повторном голосовании большинство против нынешнего губернатора, это прошлый год показал. Но!.. — поднял указательный палец. — Эта логика пригодна для честных выборов. А коли они жучки начали ставить — самостийно, без официальных разрешений! — выходит, на любой подлог готовы, и Синицыну надо подсобить. Как?

Настало молчание, которое прервала Раиса Максимовна:

— Вань, ну чего ты нас мучаешь? И так обухом по голове огрел. Я же тебя знаю: если прилетел, если не будешь с Синицыным знакомиться, значит, какой-то другой план у тебя есть.

Иван Максимович рассмеялся:

— Вестимо! Я же понимаю, что завтра утром мне не только из администрации начнут трезвонить, но и обязательно заявится какая-нибудь обезмысленная девочка из местной газеты с просьбой об интервью.

— И ты скажешь, что не хочешь знакомиться с Синицыным? Ну, Ваня...

На этот раз Синягин расхохотался.

— Не-ет, ребята, вы в провинции сильно поотстали от прогресса демократии. Теперь не стесняются. Первое, с чего начнет эта девчушка, — предупредит, чтобы я не касался предвыборной темы, всем она в регионе надоела, и про нее все равно печатать не будут. Кстати, я и сам от этой темы как черт от ладана. Объяснил же.

— Вань, но план, план-то какой? — пылко нажимала сестра.

— А план в том, что мне надо выступить по телевидению. В прежние разы меня здесь всегда на ТВ звали, но сейчас прямого эфира убоятся, это по жучкам ясно. Вдруг про Синицына ляпну? Да и записи испугаются: если что лишнее скажу, надо вымарывать, а это скандал. И я решил: сам позвоню председателю ТВ, сам официально предупрежу, что никаким боком не коснусь избирательных дел, а хочу рассказать землякам о крупном проекте по внедрению в гражданскую сферу оборонной технологии, — красиво звучит! — который я реализую. И он весьма интересен местному бизнесу. Грешно не использовать возможность для рекламы проекта. — Опять поднял вверх указательный палец. — Но! Как же не коснуться цели приезда: проведать любимую сестричку Раису Максимовну и ее мужа — главврача облбольницы Филиппа Гордеича Остапчука, которого я безмерно уважаю, с которым у меня полное согласие по всем вопросам, в том числе воззренческим. Ну, может, скажу другими словами, однако по мысли так: я целиком доверяю этому человеку, замечательному сердечному хирургу! Он никогда не ошибается. Не вправе!

— И все поймут! — воскликнул Филипп. — Мне-то реклама не нужна, это людям известно. Но у нас знают, что я — наипервейшее доверенное лицо кандидата Синицына. Сколько раз выступал в его поддержку! А после тебя еще задору прибавлю. Вокруг пальца, Иван, ты их обведешь.

— Отличный план, Ваня! И придраться не к чему: ни слова о выборах, о Синицыне. Я Филиппа называю Головой, но ты со своим столичным размахом нас обошел. Две Головы!

— Э-эх, Раиса, насчет придраться не к чему — погоди. Они не дураки, все поймут да еще как придерутся. Благодушных среди них нет. Ты, Филипп, держись, по тебе бить будут, дискредитировать попытаются.

— Это я изначально учитывал. Боялся бы, в драку не полез.

— Ну ладно, ребята, главную тему мы обговорили. А вообще-то как она, провинциальная жизнь, Филипп? Мне интересно обо всем знать, что в России деется. Из Москвы многое не видно.

— Всего не выскажешь. Понимаешь, Иван, у меня в больнице полный порядок. Вот с чем колоссальные сложности — это с заказом лекарств. Кругом махровая бюрократия. Заявку подай на год вперед, чтоб ее по инстанциям футболили, о новых препаратах не мечтай. Да и привычных ждем по три месяца, а больной — вот он!.. Зато удалось отбиться от ядовитого новшества. Понимаешь, некие умники принялись создавать клининговые компании для уборки больниц — от английского «clean» — чистить. И навязывают своих работников вместо извечных русских бабушек, которые, помимо уборки, и больных обихаживают, и доброе слово умеют сказать. Их велели уволить и заключить договор с компанией. Ну, я, не будь дурак, позвонил коллеге в Москву, столица, она впереди прогресса мчится. Он-то мне и рассказал, какой фокус те умники придумали. Набрали сплошь мигрантов! У меня, говорит, больничный климат в корне поменялся, волосы на себе рву. Я сразу понял, в чем дело. В России больные и младший персонал всегда были в негласном моральном единстве, а теперь мухи отдельно, котлеты отдельно. Ясно, Иван, что происходит: клининговая компания мигрантам платит копейки, а с нас по полной дерет. Хватает средств, чтобы заинтересовать тех, кто заставляет с ней договор заключать, кто наш больничный уклад ломает и бабушек приработка к пенсии лишает. Импортозамещение наизнанку! Ну, у меня эта авантюра, конечно, не прошла. А продажную бюрократию я пуще прежнего возненавидел. Она всегда была, но с 2007 года вообще расцвела: дали старт безудержу.

— А что в 2007-м? Я не помню.

— Ввели систему доплат госслужащим! И что мы теперь имеем? Помнишь, у Ленина: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны»? А что такое, по аналогии, наша демократия? Это Путин плюс бюрократизация всей страны. О чем говорить, Иван! Мы семь месяцев ждали решения о том, в какой цвет покрасить один из корпусов больницы! А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо...

Перевел дух и вернулся к первой теме:

— Но наезды на меня все же были, за пять лет зарплату прошерстили.

— А в чем проблема?

— Ну, ты должен знать, что в том же 2007 году ликвидировали тарифную сетку. Раньше за мастерство, за рабочие разряды платили, а теперь зарплаты плавающие.

— Да, с тарифной сеткой было удобнее, заработок рабочих в основном зависел от выработки. Теперь отношения с главным инженером, директором, даже с мастером цеха слишком влияют на зарплату. Попробуй возразить, перечить — сразу деньги срежут. Думаю, это с умыслом сделано, чтоб народ смирнее был, не ерепенился. Отмена тарифной сетки вынудила рабочего пресмыкаться перед работодателем. Не пойму, зачем Путин в эту сторону повернул. У меня производства крупные, сам я в такие вопросы не вдаюсь, но знаю, что на заводах есть любители в бараний рог людей гнуть. Доходят слухи... Хотя я в таких случаях вспоминаю остроумную шутку Сталина: «Лгут, как очевидцы».

— Но у вас все же еще и от выработки пляшут. А в больницах, школах, в вузах ввели самодеятельную систему окладов — под конкретных людей. Теперь «что хочу, то и ворочу!» — в законе. Не знаю, как в Москве Путина чествуют, а я-то считаю его отпетым идеалистом, и не только я. Помню, выступал перед учителями, говорил с гордостью: «Уровнем зарплат у нас распоряжается сама школа». Меня аж передернуло. «Сама школа» — это директор, а в переводе на язык повседневных реальностей — простор для произвола. В больницах стимулирующие надбавки ввели, я их зову «дженериками». Но что они стимулируют? Не профессиональный рост, а лизоблюдство, ибо надбавки распределяет начальство. Систему окладов разрушили, отдали этот важнейший вопрос «на усмотрение». И вообще... Теперь по закону я могу назначить себе огромный оклад — с кучей различных надбавок. Неспроста директора иных вузов, главврачи стали миллионерами, людьми пентхаузов. А рядовые преподаватели и врачи едва концы с концами сводят, особенно беспокоит варварская самоэксплуатация врачей.

— Уходят, уходят, уходят врачи... — грустно прервала Раиса Максимовна. — Наш знакомый из Ульяновска звонил, говорит, у них в Дмитровограде участковым врачом — индус, едва-едва по-русски лопочет. Свои-то поувольнялись.

— Да-а, нет на верхних этажах понимания реалий, — продолжил Филипп, — оторвался он от жизни, Черномырдина обскакал: хотел как лучше, а получилось, как никогда не было, — с зарплатами анархия, вакханалия. Теперь хватился, требует зарплату врачей привести в порядок. И снова никого не наказал за провалы оптимизации. Все те же на манеже.

Синягин пропаще махнул рукой. Спросил:

— А тебя-то пошто проверяли?

— Заработки изучали. Говорю же, я мог выписывать себе чуть ли не по пятьсот тысяч, с надбавками. По закону! И никаких придирок. Но в моральном плане — сам понимаешь. Тиснули бы в газете, что главврач такой-сякой, миллионами гребет, — и нет ко мне у людей доверия. А я никогда не зарывался, врачи в больнице зарабатывают прилично, поэтому на конкурсах отбираю лучших. В глаза любой санитарке легко смотреть, а это, Иван, для меня счастье.

— Вот он у нас какой! — с гордостью произнесла Раиса Максимовна. — Потому и подкопаться под него не могут.

За разговорами о жизни как-то подзабыли о Синицыне, о выборах. Иван Максимович оказался очень исправным слушателем, чутко вникая в причуды провинциальной российской жизни. Но расстались все же на деловом тоне.

— В общем, господа Остапчуки, смотрите телевизор. Даст Бог, все пройдет по плану. А Синицыну скажите, чтоб не обижался, разъясните, почему я его до выборов в упор видеть не хочу. А с девятого сентября — с удовольствием! Изберут его губернатором, не изберут — без разницы. Чую, мы с ним сойдемся. Нам вместе держаться надо.

И местоимение «нам» прозвучало в устах Синягина расширительно, касалось не только его и Синицына, но некоего множества людей, объединенных общей мечтой.

По телевидению Синягин выступил накануне отлета, и именно так, как замышлял. В тот вечер телефоны Остапчуков не умолкали: прав был Иван Максимович — все всё поняли.

А через три дня Филиппа вызвали в обладминистрацию.

Вице-губернатор, курировавшая социальные вопросы, с первых слов дала понять, что главврача выдернули на ковер для сурового выговора. Он еще шел от дверей к приставному столу, как услышал:

— Ну что, Филипп Гордеевич, считаете, обхитрили общественность, использовав для агитации родственника?

Ухоженная, средних лет дама — «блеск и трепет», по Гоголю, — с килограммом опаловых ожерелий, модной прической и вялым бюстом не шелохнулась в начальственном кресле. Тирада, которую она произнесла вместо приветствия, явно была заготовлена, чтобы сразу подавить любые попытки оправдания со стороны провинившегося. Однако Остапчук был готов к неласковому приему.

— Добрый день, — сказал он, примостившись рядом с канцелярским аэродромом, за которым сидела «вице» и на котором красовался большой чернильный прибор а-ля малахит. В голове мелькнуло: «Натуральный малахит — на другом письменном столе, мы каждый день видим его по телевизору».

— Не такой уж он и добрый, — парировала вице-губернатор, перебирая бумаги. — Вот получен документ о том, что вы неправомерно использовали больничную газету.

— Знаю об этом. Нам вынесли предупреждение за публикацию непрофильной статьи о выдвижении кандидатом в губернаторы Георгия Синицына. Мы это учли и не намерены повторять ошибку. Но к самой статье претензий нет.

— Претензии есть к гражданской, более того, политической позиции главного врача. Нам известно, что с вашего ведома и дозволения среди пациентов распространяли листовки, прославляющие Синицына, а вы у него — доверенное лицо.

— Разве это противоречит закону? Агитация в ходе предвыборной кампании разрешена, а к листовкам у избиркома претензий нет.

Филипп не мог не понимать, что о телевыступлении Синягина доложено в Москву и кремлевские умники два дня мудровали над южноуральской ситуацией, а в итоге остановились на ужесточении прессинга Синицына. Без высокого прикрытия эта вертлявая дама не посмела бы вести себя как кусачая сучка. Но поскольку нарыть серьезный компромат на Георгия не удалось, решено сбить с ритма выборную кампанию опасного конкурента, который в сознании избирателей укоренился как кандидат от населения. В этом смысле он, Остапчук, — самая удобная мишень для удара по Синицыну. Движущая сила!

Между тем высокопоставленная дама, перед которой была поставлена задача охладить предвыборный пыл Остапчука, распалялась. Куда подевалось женское обаяние! Лицо исказилось угрожающе сдвинутыми бровями, жесткий голос, сжатый кулак правой руки — она постукивала им по столу в такт грозным упрекам.

— Вы превратили больницу в избирательный штаб одного из кандидатов. Речь идет о превышении служебных полномочий.

Нет, препираться было бессмысленно, оправдываться — тем более незачем, да и не за что. Такой грубый, бесцеремонный разнос Филиппу устраивали впервые. И кто? Женщина, чей муж был и обречен быть пациентом Остапчука. Господи, что делает с людьми жажда власти!

Происходящее было невыносимым. Он поднялся:

— Извините, в таком тоне со мной никогда не разговаривали.

— Ах, вам тон не нравится! Подождите, то ли еще будет, когда встанет вопрос о вашем увольнении. От пациентов областной больницы поступает слишком много сигналов, требующих административного вмешательства губернатора и Минздрава.

Филипп шагнул к двери, но достоинство человека, каждодневно спасающего жизни кардиологических больных, заставило его остановиться. Он долгим взглядом посмотрел в глаза казенной дамы, которая онемела от его решительного поведения, а затем четко, артикулируя важные слова, сказал:

— Вы хорошо знаете, что ко мне нет нареканий ни по финансовой, ни по административной части. В этих условиях уволить главврача передовой областной больницы, практикующего сердечного хирурга, сложнее, чем выразить недоверие губернатору.

И вышел из кабинета, слыша за спиной гробовое молчание.
 

19

Наводнения и пожары обрушились на Россию — Донцов угадывал в этих бедствиях худое знамение. Он знал, что нечто похожее происходило в приснопамятные годы перестройки: шли ко дну морские лайнеры, полыхали под откосами вагоны со зловонной ядовитой химией, рванула Чернобыльская атомная... Люди, склонные к мистическим аллегориям, задним числом посчитали ту серию катастроф как бы предостережением высших сил о грядущем развале Союза. Но Власыч, исходивший из рациональных мотивов, понимал, что лавина аварий сигналила о разладе системы управления и техконтроля, а по-крупному — о начале распада привычной жизни.

Теперешние бедствия, включая взрыв сибирского арсенала и гибельные морские ЧП при испытаниях нового оружия, он тоже считал рукотворными. Грандиозным расхищением тайги, переставшей сдерживать паводки, аукались ликвидация лесной охраны — уже президентство Путина! — и ущербность Лесного кодекса, принятого в 2006-м. А ведь предупреждали, драка вокруг кодекса шла бешеная, но Путин не понял, что проталкивали его те, кому мешали 160 тысяч уволенных лесников. От резкого сокращения охраны лесов — и таежные пожары. Кстати, так же с ликвидацией контроля за применением пестицидов: расплата настигла через пчелиный мор. Сколько таких вредоносных «оптимизаций» — оптимизация вообще стала трендом эпохи! — навязали президенту? Почему нет защитного механизма от своекорыстных влияний тех, кто «ближе к телу»?

Сопоставления нынешнего и былого заставляли Донцова с тревогой всматриваться в завтрашний день. Однако душевная неурядица, снедавшая его, возникала все же по иной причине.

По всем каналам телевидения шли волнующие репортажи о страданиях людей, попавших в зону затопления, о том, как истово спасает их армия, пришедшая на помощь. Но в тех же новостных выпусках, насыщенных драматическими кадрами, давали пространные сюжеты о красочных молодежных форумах на морских берегах или в комфортных загородных отелях, о ярких фестивалях, изысканных супершоу и разудалых ярмарках с разносолами и аттракционами, о стадионных триумфах заезжих рок-звезд и бесчисленных развлечениях выходного дня. Страна развлекалась, пела и плясала! В этом лихорадочном веселье на фоне наводнений и пожаров Донцову чудился горьковатый привкус «последнего дня Помпеи». Да и вообще, можно ли среди отчаяния, охватившего десятки тысяч соотечественников, так безудержно, безоглядно колоть им глаза изощренным развлекаловом в столицах и на курортах? Конечно, даже масштабные региональные бедствия не могут ни остановить, ни затормозить жизнь страны, она идет своим чередом. Но зачем в тяжкие дни так оголтело кичиться по ТВ удалым, нарядным весельем? Видимо, каждый топ-начальник, имеющий беспрепятственный «выход» на телевидение, озабочен лишь тем, чтобы явить свои успехи по части «работы» с молодежью, с населением, ничуть не задумываясь о едином эмоциональном, да и моральном пространстве страны.

А учесть общую картину жизни некому.

И это внутренняя политика?

Становилось грустно, а иногда и тошно. Душа пела только в Поворотихе, куда он мотался каждые выходные. Мечтал хотя бы о недельном отдыхе, но, как назло, в рабочие дни обстоятельства требовали присутствия в городе. Не из-за беспросветной занятости — в летние месяцы карта легла так, что важные встречи часто переносили и возникал дурацкий, нервирующий простой: бывало, что и дел нет, и отлучиться нельзя. А другие дни, наоборот, становились перегруженными. Нерадостные размышления о паводках и пожарах, их причинах и несуразностях телевизионного бытия, о худых знамениях накатывали именно из-за рваного ритма жизни, в горячке дел не до философствований.

Желая поделиться с кем-то своими сомнениями, однажды звякнул Добычину. По инфе Синицына, с которым Власыч перезванивался часто, Сева на несколько дней улетел в Москву, готовясь к отпускному вояжу на какой-то заморский курорт.

В Думе каникулы, досужего времени у Добычина — с лихвой, и они сговорились пообедать в «Черепахе».

Само собой, сперва Сева отчитался о губернаторских выборах на Южном Урале. Патриот «Единой России», он искренне переживал из-за падения авторитета партии. Хотел выступить в поддержку нынешнего губернатора, однако политтехнологи, тучей поналетевшие из Москвы, сочли это нецелесообразным: зачем лишний раз торчать едросовским ушам главного кандидата?

— Ухищренная публика, о-ох какая ухищренная! — раздосадованно мотал головой Добычин. — Мелкий заказной взгляд. Известно, есть люди способные, есть люди очень способные, а есть такие, кто способен на все. И удручает, что этот московский десант готов на любые подлости. В Думе я как был, так и остался провинциалом, смотрю на жизнь глазами глубинки и вижу, что эту порожденную временем столичную заразу они по всей стране разносят. На местах она может эпидемией полыхнуть. Хлебных должностей у нас меньше, чиновьё в них мертвой хваткой вцепилось.

— Все складно, кроме одного. Не понял насчет порождения временем.

— А чего тут не понять? Отношения Кремля и народа изменились, сам знаешь. Я-то в «Единой России» это кожей чувствую. Власть теперь в обороне, ее историческое время истекает. Как лидерство не упустить? Видимо, окружение и решило: все способы хороши. Ведь что получается, Власыч? Если ЕР с треском провалится — а так оно, увы, вскорости или с малой оттяжкой и будет, — Путину придется менять кремлевских насельников. Вот они и пустились во все тяжкие. На мой-то взгляд, это классическая роковая ошибка. Сейчас бы думать о стратегии личного спасения, как без ущерба для себя, без политических взрывов, демократически уступить место другим силам. А они бросились жать, умножая свои грехи. Да ладно, чего эту тему мучить? Все яснее ясного.

Однако Донцова этот расклад не устроил.

— Если, как ты говоришь, полыхнет эпидемия, походя от заразы не избавишься. На Руси заболевают легко, да излечиваются трудно: через шок, вроде разоблачения культа личности Сталина. А если пустить на самотек... Сбритую Петром I бороду два века в правах, обычаях и в моде восстанавливали.

— То-то и оно! — охотно поддакнул Добычин. — Верхушку ЕР превратили в сборище чинуш. В точности повторяют трагедию КПСС, когда партийность сделали условием успешной карьеры. Сами себя ставят в коленно-локтевую позицию: при смене партии власти — демократия! — слишком широкий начальственный круг менять придется. Но ежели едроссы под своим флагом ни одного кандидата в Мосгордуму не выставили — считай, смена на носу. На сей раз обман, может, и пройдет, да боком выйдет. Без персональных претензий потом не обойтись. Время на глазах вырождается в безвременье, таким и останется дух этой эпохи. Путинской.

— Позднепутинской...

Впоследствии, прокручивая в голове тот долгий разговор, Власыч не мог вспомнить, какие блюда они заказали, чем закусывали жалкие, вдобавок недопитые сто грамм на двоих, — просто позабыли о них. Он был поглощен беседой абсолютно, до потери вкусовых ощущений. Добычин, только что вернувшийся с Южного Урала, всплывший из глубин провинциальной российской жизни, словно сбросил с себя обязывающую к осмотрительности суждений тогу депутатства, резал напрямую.

— Власыч, у меня все в башке перемешалось. С одной стороны, понимаю, — нет, твердо знаю! — что без перемен вместо прорыва нас ждет шестилетие скудных дел. А с другой стороны, не могу — и не хочу! — соглашаться с примитивной провокацией, которая обрела хождение стараниями несистемных оппов и аукается ёрничеством: «Если в кране нет воды, виноват Путин». Я по рождению южноуральский, связи доверительные на малой родине сохранил в разных слоях, мне правду-матку режут. И вижу, что люди держатся за Путина, только на него надежда. Но и вал нареканий растет... — Вдруг вскинулся: — Ты слышал такое слово — «котерия»?

— Не приходилось...

— Котерия — это группа лидеров с особыми, тайными интересами, как бы гражданская хунта. На процессе в Конституционном суде по делу КПСС котерией назвали группу Горбачева — Яковлева, которая провозглашала высокие цели, но исподтишка готовила развал партии и Союза. У меня такое чувство, что вокруг президента начинает набухать подобие котерии, причем с неформальным лидером, а Путин этого не замечает. — Худой, тонкошеий Добычин неопределенно тряхнул головой, отчего льняные волосы растрепались, длинными прядями прикрыли уши, прическа уподобилась женской. — Вместо народа подсовывают Путину «активное меньшинство», убаюкивают его оптимизмом, внедряют в сознание людей, а прежде всего в его собственное сознание мысль о том, что лидер никогда не совершает ошибок. В Кремле, в аппарате лакокрасочный цех открыли, на телевидении бесконечная современная версия «Кубанских казаков». Обрати внимание, у нас же нет институтов порицания — сплошь восхваления. Цифровизация стала новым платьем короля. Без великой идеи, без образа будущего, убеждают, будто изобретенные чиновниками нацпроекты гарантируют счастливое завтра. Сами-то эти спецоптимисты живут текущей минутой... Возможно, начинают сказываться объективные возрастные деформации политиков, они ведь не со здоровьем, не со спортивной формой связаны... Трудно, очень трудно, Власыч, разобраться в нынешней византийщине. Но и не думать об этом нельзя, на кону главная ставка — какой будет послепутинская Россия.

Донцов был удивлен. Те же проблемы волновали Синягина, когда он пустился в политические рассуждения после допроса по части Поворотихи. Выходит, борьба за послепутинскую Россию уже началась, во всяком случае подспудная, в сознании верхних слоев. А люди с большими капиталами, вроде Ивана Максимовича, вне политики лишь формально. И еще это платье цифровизации... А если она не даст желаемых результатов, как было когда-то при повальном увлечении АСУ — автоматическими системами управления?

Добычин вдруг снова дернул головой:

— А кто в группе прорыва? Прозападная кучка либералов. Кто по статусу на острие прогресса, во главе передовых технологий? Чубайс... Какой прорыв! Двадцать лет назад Греф утверждал, что население России, предназначенной служить источником ресурсов, не должно превышать пятьдесят миллионов, — свидетели живы, здравствуют, между прочим, люди известные. О Грефе я от них лично слышал. Сегодня этот персонаж заявляет, что наибольшее зло — это социальное государство, и по факту тоже ратует за депопуляцию. Главбанкирша Набиуллина призывает закрыть все неэффективное, в том числе дотационные поселения. Моя ЕР восемь лет отклоняет проект закона о незаконном обогащении — лидер партии Медведев считает его дискриминацией состоятельного сословия. Печенкой чувствую, что в недрах нашего хозяйственного механизма зарождается так называемый идеальный шторм. Экономисты знают, он похуже кризиса. Нацпроекты — всего лишь смена пропагандистских лозунгов, а не курса. Помет эпохи. Какой прорыв, Власыч! — Вдруг снова возбудился: — Дурачьё! Доиграются до утраты собственности. А это гораздо хуже недополучения прибыли. О дележе доходов договариваться можно, а право собственности неделимо. Сказал же кто-то на Западе: к черту прибыли, если под угрозой собственность! А наши ненасытные, насмерть против прогрессивного налога, но экономика стоит. Как бы дерипасками все не кончилось, чужие руки потянутся за российской собственностью. Не понимают этого в берлогах Кремля...

После длинной безрадостной тирады он молчал долго, видимо перебирая в уме недосказанные невеселые аргументы. Молчал и Власыч, хотя мог так же горячо, в унисон растолковать Добычину смежную тему — он слишком хорошо знал, как бюрократическая волокита гнобит экономику на нижних этажах, заставляя думать только о выживании, но никак не о прорыве. Однако не хотелось подпевать, превращать глубокий разговор в обмен жалобами, в дуэт разочарований. Он уже неплохо изучил Добычина, видел, что тот завелся, и ждал продолжения депутатских умствований — не в ироническом, а в самом прямом, буквальном смысле. И Сева не подвел, взялся за тему, о которой Донцов не задумывался:

— Знаешь, Власыч, что меня очень беспокоит? Да, очень! По депутатскому статусу я обитаю в кругу государственных мыслей и суждений, общаюсь с крупными политическими персонами, участвую в закрытых заседаниях по деликатным, иногда болезненным проблемам российской жизни. Не хочу завышать свою значимость, но депутат Госдумы неизбежно становится человеком государственного мышления и чутко улавливает все — ну, почти все или многие — глубинные процессы, идущие в управляющем слое. И не могу отрешиться от мысли, что на самых верхах начинает зреть замысел изолировать регионы от участия в транзите власти 2024 года, решить этот вопрос в пределах Садового кольца, в узком кругу.

— Вопрос слишком серьезный, возможно ли такое? — Донцов был поражен. — Смотри, что у вас с Синицыным творится: даже если он не станет губернатором, процентов тридцать ему гарантировано, а это значит — регион в стадии турбулентности. Безропотно московские варианты не примет.

— Власыч, я, честно говоря, удивлен, что ты так верно вопрос ставишь. У меня на эту тему были кое с кем приватные беседы на Урале, у людей мнение полностью совпадает с твоим. Но... — Добычин взъерошил льняную шевелюру. — Я хитрый, допытывался у земляков, что должно, по их мнению, предпринять Садовое кольцо, чтобы реализовать свой замысел, если он и вправду вызревает. Ответы были разные по форме, но по сути сводились к одному: коли удастся дестабилизировать страну, это поможет прийти к власти наследникам Чубайса. Как дестабилизировать — иной вопрос, хотя и тут мнения совпадают: только через экономическое недомогание, всякие там навальные и прочая политическая шушера народу пофигу. А вот пустые холодильники... Кстати, холодильник уже сегодня победил телевизор, это общеизвестно. Я когда свел услышанное на Южном Урале воедино, когда извлек из него корень и учел прогностические горизонты... Власыч, картина очень сложная. Мы с тобой говорим, что группа прорыва не ахти какая. Но не исключено, у нее есть дальний политический интерес ослабить регионы, отстранить их от транзита власти экономическим упадком. Учитывает ли это президент?

Добычин, только что вернувшийся в столицу из российской глубинки, пребывал в состоянии глубокой тоски. Такую изнуряющую хандру нормальные мужики чаще всего глушат доброй пьянкой, но Сева, хотя и был вполне пригоден для крепкой выпивки со смачным закусоном — Донцов помнил питерский «саммит» на троих, — в сей раз облегчал душу исповедью. Он много говорил о катастрофическом падении управленческих навыков по причине низкого спроса за огрехи, возмущался:

— Это что же такое! Путин вторично прилетает в зону паводка, но не может сказать недотёпам-министрам: «Признаю вашу работу неудовлетворительной». Язык, что ли, не поворачивается их напрямую прижучить? Он говорит: «Не могу признать вашу работу удовлетворительной». Но такой оборот речи воспринимается как «Извините, но не могу...».

Потом пошел частить вразброс. Сперва перекинулся на обновительные потребности жизни, потом на ущербность распорядительного законодательства, далее на политический потенциал коррупции, на инфоманипуляции, говорил о необходимости провести широкий аудит экономических решений, вдруг вспомнил о знаменитой пятерке провинциальных братьев Орловых, славно трудившихся над воссозданием величия России. Донцов исправно кивал головой, но слушал невнимательно. В ушах звучали первые концептуальные аккорды Севиной исповеди, которые побуждали на многое взглянуть иными глазами.

В очередную незапланированную паузу из-за переноса важной встречи Власыч решил навестить родителей.

Он ездил в Малоярославец нечасто, но раза три в неделю обязательно звонил туда, а когда, по шутливому замечанию отца, прибывал собственной персоной, оставлял предкам достаточный запас купюр, чтобы не испытывали нужды в повседневной жизни, не перенапрягались в заботах о хлебе насущном. К счастью, несмотря на возраст, здоровье стариков не подводило, чему способствовал и неустанный садово-огородный тренинг. Обихоженная земля рожала щедро, много больше домашних потребностей, и мама очень огорчалась — до слезных обид, — что сын наотрез отказывается брать излишки. В итоге отец временами «запрягал» свою заслуженную, но ухоженную «копейку» и отвозил урожай в городской детсад.

О приезде Виктор известил накануне, когда выяснилось, что завтрашний день пройдет впустую. Выехал из Москвы ранним утром, рассчитывая вернуться вечером, и уже к одиннадцати часам был в Малоярославце. Но с удивлением обнаружил, что отца, который обожал беседы с многознающим сыном, варившимся в котле большой жизни, нет дома.

— День сегодня для пчелы лётный, Медовый Спас на носу, вот он к Ивану Семеновичу на пасеку и укатил, — объяснила мама. — Просил тебя позвонить, дорогу подскажет, чтобы ты к ним наведался. Очень ждет.

Отец рассказал дорогу — всего-то километров десять от города, — и Виктор по набитым проселкам через поля, луга и перелески отправился на лесную пасеку. Разыскал без особого труда, лишь единожды притормозил на развилке, и снова пришлось звонить отцу, чтобы не плутать. А когда прибыл на место, умилился чудесному уюту мягкой, неброской среднерусской природы.

Словно в сказке, на опушке небольшого березняка вдруг выросла перед ним избушка — нет, не на курьих ножках, да и не избушка вовсе, а сколоченный из досок односкатный летний домик маскировочной шпинатной окраски, под лесной цвет, с хозяйственной площадкой, на краю которой скучала отцовская «копейка», с аккуратной канавкой для ополосок, уходящей в кусты. Лесок просвечивал насквозь, за ним во все стороны шло луговое разнотравье с другими такими же перелесками. Идеальное раздолье для пчел.

Обнявшись с отцом, познакомился с его напарником, среднего роста возрастным мужичком в обрезных киржачах — полуголяшки, вполикры — с заправленными в них изношенными до белизны джинсами, в выцветшей красно-белой ковбойке. Загорелое лицо Ивана Семеновича с глубокими морщинами вокруг рта, но без особых примет озарялось приветливой улыбкой и несло на себе печать простодушия. После пятиминутного общения с ним — пока хозяин пасеки показывал свое хозяйство — Виктору начало казаться, что он давным-давно знаком с этим непритязательным, радушным человеком простецкого обхождения.

— Ну что, Влас Тимофеевич, — уважительно обратился он к Донцову-старшему, — пригласим дорогого гостя на наше хлебосолье?

Они обогнули домик, скорее сараюшку с окнами, и позади, под молодой березкой Виктор увидел небольшой лист толстой фанеры на хлипких ножках, лавки из шершаво струганных досок с двумя табуретными подушками на каждой. На столе классические мужские разносолы, не требующие стряпни: вдоволь пшеничного хлеба, масла и меда, а еще гора вареной картошки и мяса, тоже вареного, — на большой тарелке, с верхом.

— Все в соответствии с врачебными предписаниями. Очистить посуду предстоит до дна, мы вчерашнее, переварки в пищу не употребляем, — улыбнулся пасечник. — И, как бы извиняясь, добавил: — Летом у нас сухой закон, да и вам, Виктор Власович, рюмочка не с руки.

Донцов с удовольствием отпробовал простых и вкусных угощений, дополнивших обаяние лесной пасеки. Разговор завязался сам собой.

— Мы вроде и не в деревне живем, но по-народному, — откликнулся на похвалы Власыча пасечник, который за столом задавал тон. — Жизнь здесь простая, нараспашку. Щи да каша — пища наша. Но огурчики с помидорчиками, зелень огородную тоже пользуем. Правда, на сей раз Влас Тимофеевич говорит, что торопился, к Елене Дмитриевне за припасами не заехал, а своей огородины, видимо, пожалел.

— Верно. Я думал, ты, Витек, прибудешь спозаранку, вот сломя голову и погнал Ивана Семеновича предупредить, он-то здесь днюет и ночует. Давно хотел вас познакомить, да ты редко теперь наезжаешь — своя семья!

— Знаю, у вас первенец родился, Влас Тимофеевич меня держит в курсе. Поздравляю! Будем пить чай, поднимем кружку за вашу радость. — Пасечник указал на осанистый самовар с трубой, кипевший на ступеньке у задней двери домика.

А Власыч вдруг с удивлением подумал: «Чего это простые мужики, вдобавок односельцы, друг другу выкают и по имени-отчеству? На отца это не похоже, он выкрутасы не привечает». Но вопрос мелькнул и пропал. Поддерживая разговор, спросил у пасечника:

— Значит, вы на пасеке постоянно?

— Все лето в счастье пребываю, пятнадцать семей у меня осталось, один улей отпадший. Елена Дмитриевна, супруга моя, пропитанием обеспечивает, а ваш папаша периодически ее добычу сюда доставляет. Сам я редко в городе бываю, в основном с санитарно-гигиеническими целями. Здесь, Виктор Власович, — жестом показал на широкую округу, — у меня душа поет. В этом приволье я вырос, ничего мне иного теперь не надо. Как говорится, отсель и впредь.

«Странноватый все-таки этот мужичок в сапогах», — снова подумал Власыч и увел разговор в другую сторону:

— А как вообще-то живется? Чем народ дышит? Я отца-мать спрашиваю, они ничего толком не говорят.

— Чего тебя бередить? — отозвался отец. — Нас ты обиходил, а морочить твою головушку местными закавыками не хотим. Бизнесмен! Своих забот небось полон рот.

— Вот видите! — с деланым возмущением воскликнул Виктор.

— Что ж, мы своего сына — он в Москве — тоже здешними проблемами не обременяем. Верно Влас Тимофеевич сказал: у вас там своих беспокойств выше крыши. Нам-то с ним, — кивнул на отца, — жаловаться грех, оттого только грустно, что народ страдает.

— А подробнее можно, Иван Семенович? Чем все-таки люди в малых городах живут-дышат?

Пасечник негромко рассмеялся:

— Это разговор долгий... — Вдруг встрепенулся. — Я вот нахожусь под впечатлением оттого, о чем мне ваш папаша сегодня утром поведал.

— Я только пересказал. Рассказала-то Елена Дмитриевна.

— Ну какая разница? Перескажите еще раз.

— Нет, Иван Семенович, у вас лучше получится.

Они дружески препирались, явно получая удовольствие от взаимоуважения, и наконец пасечник объяснил:

— На прошлой неделе супруга пошла на почту — отправить бандерольку в Москву. Оператор выдает чек, а там «ускоренное почтовое отправление». Почему ускоренное? Я не просила. А оператор: у меня в компьютере обычной почты нет, только ускоренное, с повышенным тарифом. — Снова негромко рассмеялся. — Я бы не обратил внимания, да это второй случай. Зимой отправлял бандероль в Беларусь — знаете, во сколько обошлось? Две тыщи! Союзное государство, а почте Беларусь выгоднее считать заграницей. Но смотрю, в чеке написано: авиа! Почему авиа? Я не просил, это же намного дороже. А оператор свое: у меня в компьютерной программе для Беларуси обычной почты нет, только авиа.

— Вот как простой народ доят! — не выдержал Донцов-старший. — Здесь и без того люди день-деньской за копейку бьются, жизнь такая, что приляжешь — уже не поднимешься. Верняк, в Москве такого нет, на тех наживаются, кто беднее. А с них и взять нечего, кроме анализов.

— Знаете, Виктор Власович, — закончил пасечник, — ведь это грубейшее нарушение закона: навязанная услуга! Государственное ведомство зазорным ремеслом занялось — поборами, и никому нет до этого дела. Но главное-то ваш батюшка сказал. На бедных наживаются: здесь зарплаты и пенсии самые низкие, а тарифы самые высокие. А почтовики — словно кровожадные команчи. Скажите, как это понимать? Поневоле вспомнишь слова Ленина, кажется, о Плеханове: «Некругло выходит». Устройство повседневности никудышнее. Получается, что в глубинке люди стали как бы непрофильным активом. Избавиться бы от него поскорей. Потому телега жизни со скрипом катится.

Виктор был поражен вдвойне. Его сразил сам факт наглого ведомственного грабежа, по сути, рэкета. Страдают самые низы, самые безответные. «Что же это за политика, черт побери!» — стучало в голове. На миг, словно в кино, смутными очертаниями представились люди в парадной почтовой форме, принимающие столь варварские решения: они же не могут не понимать, что творят. Верх бесстыдства! Говорят, в капле воды отражается весь мир. Но разве в этом омерзительном почтовом обмане не явлен образ современного чиновничества, безжалостно и отстраненно считающего народ «второй нефтью»? Бюрократия мигом приспособила к своим корыстным нуждам цифровизацию: чиновное мурло очень удобно скрывать в безымянном компьютере, потом концов не найдешь. И этих людей Путин неустанно призывает к совести?

Но этот взрыв эмоций заслонило нараставшее исподволь и вдруг разросшееся до поглощения мыслей недоумение: что же это за странный мужичок в киржачах, если бает про закон о навязанных услугах, о непрофильном активе, Ленина, Плеханова поминает? Да и склад речи у этого пасечника вовсе не простецкий, как показалось вначале, словоряд не деревенский. Так надавило любопытство, что сказал напрямую:

— Иван Семенович, мы с вами, как говорится, только поручкались, да отец не счел нужным познакомить.

Отец понял смысл вопроса и расплылся в радостной улыбке, вспыхнул лицом, зардевшись, словно красна девица. Его час настал! Опережая пасечника, гордо воскликнул:

— Витек, да ты не знаешь, с кем говоришь! Иван Семенович у нас генерал!

Удивленный Власыч хотя и поверил сразу, но хотел отшутиться. Однако отец, видимо не раз репетировавший эту сцену в своих мечтах, торопливо довоскликнул:

— Не простой генерал — особый!

— Ну ладно, ладно, Влас Тимофеевич, — попытался смягчить восторги отца Иван Семенович. Как бы извиняясь за них, сказал Виктору: — Знаете, жизни у человеков по-разному складываются. Я здесь, — опять обвел руками природную ширь, — мальцом птичьи гнезда разорял, мог ли подумать, куда судьба-злодейка забросит, чем жизнь наполнится? А вот прошел отмеренные мне пути-дороги, и в конце земного путешествия душа позвала в родные края.

— Витек! — снова с гордостью встрял отец. — Ты знаешь, кто перед тобой сидит? Резидент! Ре-зи-дент!

— Это неофициальное название, — вновь смягчил отцовские восторги Иван Семенович и улыбнулся. — Работал я легально, в посольствах, с дипломатическим паспортом, да и секрета особого из своих функций не делал. О таких, как я, не только посольские знали, но и власти страны пребывания. Нормальная практика.

— А ты знаешь, где Иван Семенович служил? — не унимался отец, светившийся от радости, что подарил сыну сюрприз.

— Стоп, стоп, — мягко прервал его Иван Семенович. — Уж извините, я не очень люблю, когда обо мне рассказывают. Предпочитаю сам сказать. Это всегда точнее.

И без ахов-охов, без патетики, после нескольких вступительных слов выяснилось, что этот пасечник в сапогах был сперва резидентом в Бельгии, а затем в США, последним советским резидентом в Америке. Посольство СССР закрывал, после чего вернулся в Москву. Разумеется, сути своих обязанностей и полномочий Иван Семенович не касался, однако упомянул, что работа была архисложная и особо нервная. Вдобавок на два фронта: внутри посольства тоже были свои задачи.

— Сами понимаете, Виктор Власович, каждый мой шаг был под микроскопом. Правда, это отчасти помогало: когда знаешь, что за тобой очень плотно смотрят, к этому приноравливаешься. К тому же я в активных мероприятиях не участвовал. Мозговой центр! А формально дипломат. Помню... Мы в старом здании работали, недалеко от Белого дома, посольских из жилого комплекса мини-вэнами возили. И наш перекресток американцы официально назвали площадью Сахарова. Я говорю одному из ихних, с кем часто общался: «Ну чего вы нарошничаете?» А он: «Это не мы, это политики». Американцы на этот счет неисправимы: в Нью-Йорке, на углу 67-й улицы и Третьей авеню, где наше постпредство при ООН, среди других надписей табличку высоко на столбе повесили: «Корнер оф Боннер», — ее и не видно. Прямолинейная публика.

Донцов, впервые оказавшись в компании невероятно «особого» генерала, попытался побудить его раздвинуть рамки рассказа:

— Да-а, Иван Семенович, жизнь у вас остросюжетная. И невиданно интересная.

— Вашу мысль я для себя формулирую иначе. Интересно, потому что удалось пройти через крайне высокую степень напряжения без срывов и выйти из боя без повреждений. Мне порой кажется, что тяга к родным краям, к этой пасеке — что-то вроде релаксации. Здесь я вернулся в счастливую, безмятежную жизнь, без каждодневных рисков, которую мечтал обрести в конце пути.

Немного помолчал, потом начал как бы новую сагу:

— Не всем удавалось из этого пекла выскочить подобру-поздорову. Фильм был когда-то — «Плата за страх» с Ивом Монтаном. Шофер везет на рудник цистерну с жидким аммоналом, рискуя взорваться на горном серпантине. Ужас! Но довез. Назад — порожняком да с большими деньгами, опасности уже нет. И машина падает в пропасть. Это и есть расплата за перенапряжение. Так и у нас бывает. Задо-о-лго до меня, в хрущевские времена, на моем месте работал полковник Юрий... Фамилию называть не буду, кому надо, тот знает. Человеком он был очень контактным, в любой компании мог на фортепьяно «Очи черные» виртуозно сыграть, спеть. Кеннеди его обожал. В нашем архиве есть фото: за кофейным столиком сидят президент Кеннеди и его помощник по печати Сэллинджер, а от нас — зять Хрущева Алексей Аджубей и этот Юрий. Понимаете, его ранг, как и мой, допускал неформальные общения, и мы и американцы активно ими пользовались. Это был важный канал обмена неофициальной, с высокого уровня информацией. Послы так вести себя не могут, они в рамках официоза.

Снова сделал паузу, тяжело вздохнул:

— Так вот, после вашингтонской супергорячки Юрий вернулся в Москву и... В общем, круто запил, с женой развелся, из Службы уволился. Я в ту пору только начинал, но старшие бросились на выручку. Устроили его шефом новой телередакции в агентстве печати «Новости». Но продержался он там меньше года и покатился вниз. Знаю, что он заведовал аттракционами в парке Горького, потом след потерялся. Представляете? Резидент, с Кеннеди кофе пил — и заваттракционами... Ну, это я к тому, что та, сплошь на нервах, работа, она даром не проходит. И для меня родные места, вот эта пасека — счастье для души, словно живая вода. Считаю, что сотворил для себя рукотворный рай. Понимаете ли, Виктор Власович, в том целом, которое не имеет ни начала, ни конца, есть части, которые начинаются и кончаются. Место, выбранное человеком по доброй воле для вечного сна, позволяет понять смысл его жизни. Вот провожали в Москве с почестями и высочайшим присутствием некую известную даму, а похоронили-то на вашингтонском кладбище Рок Крик, знаю его. Выходит, в России она по делу пребывала. Кстати, старший-то ее сын захоронен в Калифорнии, на кладбище Сент Джон, я там тоже бывал. Но мать даже в замогильном небытии оказалась жадна до известности. А я здесь дома... Ну извините ради бога, меня зацепила эта аномальная склонность особо почитать недоброжелателей России — великого нобелиата академика Алферова без высочайшего присутствия провожали. Кстати, в связи с такими случаями я нередко вспоминаю «раздавленную бабочку» Брэдбери. Не помните? Ну, это как бы символ того, что мелкие детали текущей жизни способны сильно влиять на очень большие события.

— Выходит, вы, Иван Семенович, были последним советским резидентом в Америке? — повторил уже известное Виктор.

— Именно что! — воскликнул отец.

— Так выпало, Виктор Власович.

— И когда СССР распался, все посольство вернулось в Москву?

Иван Семенович задумчиво скривил губы:

— Не все. Предателей у нас не было, с этим порядок. Но некоторые дипломаты предпочли остаться в Штатах. Помню культурного атташе Александра Потемкина с женой, она, между прочим, дальняя родственница Редигера, патриарха Алексия, — они остались. Были главными посольскими кошатниками — очень умных кошечек держали. Потемкин потом много сделал для культурных обменов, в Москву не раз прилетал, однажды сюда прискакал, мы с ним повспоминали. Это нормальный ход жизни — у каждого свое.

Никак не думал Донцов, что в российской глубинке, да на маленькой лесной пасеке судьба подарит ему такую интересную встречу. Но почему судьба? Это отец постарался. Потому за столом он сидел именинником: исполнился его давний замысел, перед сыном лицом в грязь не ударил. Смотри, с каким пасечником дружбу водит! Из всех особых особый генерал!

Но и для Ивана Семеновича знакомство с Власычем представляло интерес — он этого и не скрывал. Поднялся из-за стола, ковшиком подлил воды в самовар, а вернувшись, сказал:

— Пожалуй, это все или почти все, о чем дозволено говорить относительно своих бывших занятий. Но мне, Виктор Власович, доставляет удовольствие общение с вами. Очень уж редко на мою пасеку заглядывают люди с Большой земли. Спасибо за приятного гостя, Влас Тимофеевич.

«Большая земля» сбила Донцова с толку. По инерции стандартного мышления он решил, что генерал в отставке, да еще в добровольном провинциальном заточении, жаждет услышать от заезжего московского гостя свежие политические новости и оценки, а потому свое слово начал в некотором роде эпически, просветительно:

— На Большой земле, Иван Семенович, наблюдается, я бы сказал, подобие безвременья, началась подготовка к транзиту власти.

— Уважаемый Виктор Власович, — деликатно перебил генерал, — скажу откровенно, я не очень люблю дискутировать по вопросам текущей политики. Ныне у каждого свой взгляд на деяния верховной власти, споры лишь углубляют размежевание. У меня, — поворотом головы указал на свой пасечный приют, — радиоприемник отменный, на всех диапазонах и на нескольких доступных мне языках передачи слушаю. Радио в наши дни на-а-много опередило стереотипы телевидения. Для тех, кого интересует нерв времени, оно гораздо привлекательнее — в совокупности, конечно, если на разных частотах ловить.

Донцов осекся. Не понимая, что хочет услышать от него Иван Семенович, вопросительно глянул на отца. Генерал сразу уловил причину замешательства, располагающе заулыбался:

— Понимаете ли в чем дело, Виктор Власович, пчеловодство замечательное занятие. Оно, разумеется, требует знаний, пониманий, навыков, и, само собой, здесь стрижей считать, ротозейничать некогда. Но, во-первых, заботы необременительные, во-вторых, заняты руки, как принято говорить, на автомате работают. А голова-то свободна! На свежем воздухе шарики, — коснулся пальцами седых волос, — крутятся-вертятся непрестанно. — Пошутил: — Пчелы, они великие советчики. Гудят, жужжат день-деньской, слушаешь часами их симфонию, наблюдаешь, как они общаются меж собой, как обходятся с чужаками, с трутнями, как летят впереди молодого роя исковые пчелы, и любопытные мысли одолевают. На основе прежнего опыта концептуальные суждения накапливаются. А как мне их на Большую землю транслировать?

Хитро посмотрел на Виктора.

И только тут Власыч понял, что для умудренного особой профессией генерала он, Донцов, предстает вовсе не в качестве источника новостей с Большой земли, а, наоборот, становится как бы каналом связи с ней, по которому Иван Семенович рассчитывает передать свои соображения, мысли о чем-то важном, выпадающем из поля зрения тех, кто вершит политику сегодня. Из маститого знатока столичных ньюс Власычу предстояло перевоплотиться в добросовестного слушателя, из лектора — в студенты. Виктор был крайне удивлен таким поворотом разговора, но сразу сообразил, как отчаянно ему повезло, — в который раз!

Иван Семенович, как положено, как учили с первых лет службы, начав с общих тем, в данном случае с пчеловодства, перестроился на иную волну, приближаясь к чему-то главному.

— Я Запад хорошо знаю, по долгу службы изучил его и с фасада, и по задворкам, чердаки и подвалы облазил, понял его как бы на генном уровне. А потому изрядно удивлен, что и политики, и лидеры нашего общественного мнения обольстились задушевным отношением Запада к России в девяностые годы. Впрочем, первым капитулировал перед США Хрущев, еще в 1955-м, на Совещании в Женеве, где пошел на уступки американцам по многим позициям. Всего не перескажешь, но вот что любопытно. США очень опасались роста населения в СССР и требовали снять запреты с абортов. Тема острая, во многих странах дебатируется годами. Но Хрущев без дискуссий быстренько выполнил это наставление американцев. А недавно появились данные статистики: с 1960 по 2008 год в СССР и России сделано... 185 миллионов абортов! Очень легко США своего добились... Да и сегодня наши политики с трепетом ловят каждый дружелюбный сигнал, рассчитывая на сближение. Некоторые даже на взаимопонимание надеются — пусть в перспективе. Но мне-то, познавшему, что в основе западных добродетелей лежит предельный цинизм, ясно: свататься бессмысленно — свадьбы не будет. Ни-ког-да!

Иван Семенович лениво отогнал нескольких пчел, налетевших на мед, посмотрел на Донцова и счел нужным уточнить свою мысль:

— О чем говорить, если Штаты, едва вступив в соперничество с Китаем, сразу запретили обучение китайских студентов передовым технологиям. Интересы Америки! Америка превыше всего! И прощай «всемирная отзывчивость». Все весьма вульгарно: вместо плавильного котла там уже давно сборная солянка с несовместимыми ингредиентами. Вообще, надо учитывать, что англосаксонское право с его принципом «можно все, что не запрещено», который у нас прославляют, максимально отделено от нравственности. Отсюда и прославленный американский цинизм. Страшно сказать, в свое время фирмы «Вестингауз» и «Сименс» громко судились по поводу того, каким током казнить на электрическом стуле — постоянным или переменным? Кладбищенская жуть. Вы можете представить нечто подобное в России?

— Башибузуки! — возмущенно, хотя и некстати, воскликнул старший Донцов.

— В России такая ситуация чревата конфликтами, которых, по моим наблюдениям, немало, — продолжил Иван Семенович. — Но их истоки остаются нераспознанными. Итог — рост напряженности в обществе. А Штаты... Все сказанное вовсе не означает, что нет на Западе бескорыстных, честных людей. Еще сколько и еще какие! Нашим селебрити сто очков вперед дадут — как Марлон Брандо, который отказался от Оскара, защищая права индейцев. Но я говорю о политическом классе, а там — беспросветно. К тому же любители прокси-war, так называют «войну по доверенности». Например, через свои санкции заставляют Европу давить на Россию. Вдаваться в суть западного надполитического миропонимания здесь, пожалуй, незачем. Но один пример приведу, небезынтересно. Возьмите Англию, где ищут пристанища наши нувориши. Но для английской вековой элиты русские олигархи — публика весьма сомнительная, с деньгами — но с улицы. Абрамовича, и того притормозили. А ведь за этим фактом кроется нечто гораздо большее, нежели судьба владельца «Челси». Если в батискафе исторического опыта спуститься в глубины мировых судеб, неизбежно приходишь к выводу, который сделал когда-то отечественный философ Цимбурский: Россия — остров в океане цивилизаций. Кстати, если не ошибаюсь, схожую мысль и патриарх Кирилл высказал. Но понятие «остров» не равнозначно изоляционизму, геополитика не отменяется. «Остров» — это как бы основа национального миросознания, сгусток исторической, нравственной и религиозной силы, которая хвалу и клевету приемлет равнодушно, ибо самоценна и самодостаточна. На этих позициях нам бы и стоять твердо, презирая тех и снаружи, и изнутри, кто считает нас «робинзонами». Так называемое «одиночество России», о котором немало ныне талдычат, на самом деле признак самостояния, это мощный магнит, и рано или поздно он притянет весь христианский мир.

Донцов молчал, переваривая услышанное. А Иван Семенович пояснил:

— В этой глубинке сиюминутное на второй план отходит. Вы в московской горячке, возможно, не обратили внимания на юбилейный доклад Римского клуба, — не до абстракций! А он ставит вопрос о темной стороне цифровой экономики. Опасаюсь, что не только вы это важнейшее предупреждение о цифровом утопизме, способном породить цифровой концлагерь, цифровое гетто, упустили.

Опять помолчал, потом продолжил:

— Кстати, Виктор Власович, а вы заметили, какой напряженный график у Владимира Владимировича? Не говорю о государственных делах, но и отдых забит до предела: спорт, путешествия. Немыслимая активность! Ни на один день не исчезает из поля зрения. У нас это признак того, что верховная рука всегда на пульсе страны. Но некоторые зарубежные концептуалы смотрят на это иначе, считают, что через сверхзанятость лидера реализуется некий заданный сценарий. Лидеру не оставляют времени на отвлеченные размышления, никаких прогулок в одиночестве по берегу моря, чтобы вдруг не приподнялся над горячей текучкой. Каждая минута расписана, за ним закреплено полновластие в вопросах этой текучки, но его стратегическое мышление сковывают: как бы не надумал чего такого, что может нарушить привычный образ жизни окружения... Он только менеджер и не имеет права быть философом — даже чуть-чуть. Но известно, все великие правители славились глубокомыслием, потому и оставили след в истории. Вот западные концептуалы и считают, что стратегия сверхзанятости, навязанная лидеру, она с двойным дном. В этой связи любопытен пример президента Кеннеди. Раз в две-три недели он собирал за чашкой кофе ближайших советников, и они, абсолютно не затрагивая текущие и даже перспективные проблемы, размышляли над крупными президентскими инициативами, которые укрепляли и пропагандировали американские ценности.

Донцов-старший сидел за столом как бы притаившись — ни звука. На пасеке они с Иваном Семеновичем балаболили много и о разном. Но никогда Власу Тимофеевичу не доводилось присутствовать при таких серьезных беседах. Он гордился сыном, с которым «особый» генерал — резидент! — счел возможным и нужным поделиться своими мыслями, выношенными здесь, на пасеке. Между тем солнце, огибавшее перелесок с юга, давно повернуло к западу, тени заметно вытянулись.

Иван Семенович понял, что Донцову пора, — он вообще понимал, а возможно, чувствовал мыследвижения собеседника. Переключил регистр:

— До Москвы не близко, а солнце теперь уже рановато падает. Петр и Павел час убавил...

— А Илья Пророк два уволок, — подхватил отец.

— Ай-ай-ай! — спохватился Иван Семенович. — За разговорами чайку с чабрецом не отпробовали. Но мы вас, Виктор Власович, без медка свежайшего не отпустим. Влас Тимофеевич, где-то у нас была трехлитровая банка...

Началась старческая суета. Отец и «особый» генерал, снова превратившийся в простого мужичка в киржачах, ушли за домик, на хозяйственную площадку, где под покатым шиферным навесом хранились нехитрые пасечные принадлежности.

Донцов остался один. Было тихо, лишь маленькая беспородная зинька посвистывала, прячась среди ветвей. Сквозь прозрачный листвяный лесок он смотрел на уходящие к горизонту луга с разбросанными по ним редкими островками леса. «В детстве в этих местах перелесков не было, зато среди чистого поля почему-то поднимались кое-где одинокие березы. Они удивляли, и отец объяснил: здесь шли бои, в воронках от снарядов скапливалась влага, там и прорастало летучее березовое семя. За десятилетия послевоенные березы дали приплод, их обступила молодая поросль». Донцов оглядел перелесок, и глаз сразу наткнулся на мощное дерево, вокруг которого и плясал веселенький пасечный березнячок. Подумал: «Когда-то в этих местах зашумят могучие леса». И тут же: «Если раньше срока не распашут!»

Растревоженные серьезным разговором мысли перекинулись на собственную судьбу. Жизнь берет свое, вот и он пустил корни, все вроде бы идет путем, новая донцовская поросль уже пошла в рост, и нет сомнений в продолжении рода.

Если не распашут!
 

20

Бутылка отменного коньяка Григорию Цветкову не только улыбнулась, но и волею случая ему лично пришлось приложить руку к погублению Поворотихи. Через три недели после памятного разговора с Донцовым, помнится в обед, ему в панике позвонил Вася Красных. Заполошно кричал:

— Гришка! На алексинском въезде колонна КамАЗов с гравием! Десять штук!

Цветков бросил остывать щи; прихрамывая на левую ногу, когда-то задетую раскаленным стальным удавом, извивавшимся на вальцовочном столе «Серпа и молота», вприпрыжку побежал в конец села и увидел жуткую картину. Перед знаком «Поворотиха» на обочине выстроились в затылок друг другу огромные грузовики, с верхом груженные крупным гравием. Подумал: «Сволочи! Даже брезентом кузова не прикрыли, плюют на правила. Ащеулы!» Хвост ядовитой змеи терялся за ближним изгибом трассы, а в голове колонны стоял уазовский «Патриот», около которого топтался усатый мужик в фирменном комбинезоне, с коричневой папкой под мышкой.

Сообразив, что это главняк, Григорий с легким матерком накинулся на него:

— Кто таков? Куда груз везете?

— А вы кто будете? — с усмешкой, но спокойно, доброжелательно ответил усач. — Любитель безобразных слов?

— Обчественность! Хотим знать, зачем в село гравий везете.

— А вы почем знаете, что в село? — усмехнулся мужик.

— Мы всё знаем! Давай документы.

— Ну, первому встречному-поперечному я документы показывать не обязан. — Он нажал на букву «У». — А если проводите в сельскую администрацию, там вместе и поглядим. — Тряхнул коричневой папкой. — Садитесь. — И распахнул заднюю дверь.

Обескураженный, Цветков забрался в машину, главняк сел рядом с водителем, предварительно подав какой-то знак шоферу первого КамАЗа, и они двинулись. Усатый, перейдя на «ты», незлобно ворчал:

— Ишь, какой выискался! Документы ему подавай! Народный контроль у нас тридцать лет назад концы отдал.

Приехали быстро, и Цветков, не веря своим глазам, вынужден был засвидетельствовать ужаснувшее его роковое событие, какое ему и в страшном сне не могло присниться. Усатый раскрыл папку, достал из нее кучу бумаг и разложил их перед оторопевшим Костомаровым.

— Я прораб, зовут Петр Андреевич Лошак. Доставил в Поворотиху колонну с гравием. Вот решение области, что мне надо отсыпать площадку под стоянку тяжелой техники. Вот печати, подписи — все путем. Теперь по диспозиции. — Развернул карту Поворотихи, на которой толстой ярко-красной линией, ближе к тульскому выезду, был выделен квадрат, сразу за селом, где земля еще в девяностые годы, когда распустили колхоз, была упущена в залежь. — Ткнул пальцем. — Вот, за усадьбами. Размер проектировщики ужимали, но все равно вышло пятьдесят на пятьдесят метров. Вот печати, согласования, распоряжения.

— И что? — ошалело спросил Костомаров.

— Моя задача — площадку отсыпать. Сегодня пригнал двенадцать КамАЗов. Завтра-послезавтра на платформе доставим бульдозер, потом снова придут машины с гравием. Мы свое дело знаем.

— Трубу газовую класть будете? — сумрачно ужаснулся Костомаров.

— Я ничего класть не буду. Нам велено техдвор подготовить. А что дальше, сами разбирайтесь. Мне что нужно? Я вам доложился, документы предъявил, и теперь — чтоб обчественность не мешала. — Усатый выразительно посмотрел на Цветкова, передразнив его «обчественность». — Ко мне вопросы есть?

Костомаров испуганно глядел на прораба, не зная, что сказать. Но Григорий не сдавался.

— Погоди! Сперва сверить надо твои документы, — тоже передразнил, нажав на «У». — Это у нас заобычай. Тут много разного люда шатается. Знать надо, отколь кто. Дмитрич, ты глава администрации, звони в район, в область.

Усатый повернулся к Цветкову, сказал в своей спокойной манере:

— Звонить вы вправе куда угодно и кому угодно. Но я делаю дело государственное, и мне мешать вы не вправе. Это, уважаемый, чревато. Прибыли машины с гравием, а мы с колеса работаем. Геодезисты с приборами, они разметят площадку. Я официальную часть выполнил, верительные грамоты предъявил. — Снова глянул на Цветкова, на сей раз строже. — Давайте относиться друг к другу с уважением. Не знаю, как к вам обращаться, но, если вы покажете на местности обозначенный на карте квадрат, буду премного благодарен.

Григорий, словно загипнотизированный, молча сел в машину прораба и приготовился к гражданской казни.

О том, что в Поворотиху начали завозить гравий, Суховею сообщил Подлевский. Он затребовал срочную встречу и возбужденно, словно все видел своими глазами, пересказал драматическую эпопею вторжения супостатов в мирное село, услышанную от Ивана, которому ее поведал Агапыч, узнавший о ней из десятых рук, когда она уже успела обрести черты народного эпоса.

— Народ кипит! — подвел итог Подлевский и, понизив голос, добавил: — Ползут слухи, будто кое-кто из местных огнестрелы откапывает. Только дайте команду, Валентин Николаевич, я вмиг там заварушку устрою. Достаточно спичкой чиркнуть, и заполыхает. В переносном и в прямом смыслах. Все наготове... Да, есть еще одна важная инфа. В Поворотихе объявился какой-то жур, землю носом роет, знакомства широкие завел. Чего доискивается, неясно. Но хочу его прощупать, удочку закинул. Думаю, он от Боба, от вас, но надобно проверить.

Из всего, о чем горячо говорил Подлевский, Суховея заинтересовало именно упоминание о журналисте. Зная общие планы относительно газопровода, он догадывался, что колонны грузовиков с гравием — не более чем постановка, и не тратил серое вещество на распознавание ее смыслов. А вот Соснин... Изучив Подлевского, нетрудно предположить, что он найдет выход на заезжего журналиста, а поскольку оба нацелены на бунт в Поворотихе, они сойдутся и, не ровен час, выяснят, что работают на одного и того же заокеанского дядю. Чутьем разведчика Суховей сразу почувствовал, что ситуация грозит стать неконтролируемой, а на шкале рисков такие проколы обозначены красным цветом.

«Как же я упустил этот вопрос, когда отправлял Соснина в Поворотиху? — корил себя Валентин, вполуха слушая Подлевского, который, нагнетая страсти, пошел на второй круг и в более ярких красках живописал накал народных страстей. — Но сначала надо слегка остудить этого авантюриста».

— Аркадий Михайлович, я вас понял. Этот гравийный десант поднял настроение людей до точки кипения. Но вопрос, когда начинать бузу, слишком серьезный. Боб сделал свое дело и намертво отстранился от него, отошел в сторону, чтобы не вылезли уши зарубежного вмешательства. Ни я, ни вы не вправе беспокоить его по этой теме. Кнопку «Пуск» нажимает куратор, которого Винтроп наделил полномочиями. Я обязан доложить ему ваши соображения. Кроме того, все еще тянется волынка с документами, без которых радикал-идиот Синягин не может рыть траншею через село, хотя его люди суют мне под нос готовый проект. Аркадий Михайлович, прошу вас немедленно информировать меня о всех поворотах ситуации.

— Валентин Николаевич, все, что от меня зависит! Скорей бы!

Он мог говорить на эту тему битый час, и, скомкав встречу под предлогом особой занятости, Суховей заторопился домой.

Хотя на улице было тепло, Глаша для вечернего променада надела темно-зеленый стеганый татарский архалук. Она береглась с утроенной заботой о здоровье Темочки или Светочки. В зависимости от того, родится мальчик или девочка, имя будущего первенца они уже согласовали.

— Если Соснин и Подлевский за кружкой пива, бокалом вина или рюмкой водки обнаружат, что оба работают на Винтропа, это грозит непредсказуемыми последствиями, — с тревогой объяснял Валентин. — Я ведь сказал Подлевскому, что с Сосниным незнаком. Но эти перцы начнут меряться своей близостью к Бобу, а мы с тобой Соснина знаем: ради престижа ляпнет, что именно он свел с Винтропом вильнюсского недотепу Суховея. А Подлевский не дурак, в его глазах я опытный чиновник, но, оказывается, всего два года назад промышлял подачками от какого-то блогера. Вдобавок скрыл, что хорошо знает Соснина. Сразу две нестыковки! Провалом здесь запахло, Глашка, вот что. Надо срочно запретить Соснину общаться с Подлевским. Сегодня же позвоню и на завтра вызову его в Москву.

Глаша слушала молча. Ни одним вопросом не прервала бурный монолог Валентина, но и ни разу не кивнула головой в знак согласия. Суховей не выдержал:

— Чего отмалчиваешься?

— Да оттого, что в одном ты прав, в другом промахнулся, а в третьем и вовсе в молоко палишь.

— Ну чего от тебя еще ждать!

Но Глаша не реагировала на реплику. Как всегда, она не цеплялась за частности, а охватывала происходящее в полном объеме, и это требовало времени. Взяла Валентина под руку, и целый круг по садовым дорожкам они прошли, не сказав ни слова. Потом принялась излагать свои размышления в излюбленной манере — по пунктам:

— Первое. Ты абсолютно прав, что может возникнуть неконтролируемая ситуация, а это беда... Второе: как ты запретишь Соснину общаться с Подлевским? Ты ему кто? Начальник? Да он захочет сам выслужиться перед Винтропом — прямой выход есть! Твой запрет только распалит его, а мы и знать не будем, что они с Подлевским задумают. Вот она, пальба в молоко, заведомо мимо. А промахнулся ты в том... Неужто не ясно, что связь Соснина и Подлевского нам очень выгодна?

— Слушай, твои ребусы мне мозги вывихнут. Я про опасения, что Соснин может раскрыть мою вильнюсскую поднаготную, а ты — их связь нам выгодна.

Глаша крепче обняла его за руку:

— Валюша, дорогой, в нашем деле самое главное — верно поставить вопрос. Ты озадачен тем, что эти перцы могут тебя раскрыть, и надо, чтобы они не общались. Да ради бога, пусть хоть каждый день пиво трескают! Вопрос-то в ином: Соснин не должен знать Суховея, фамилии такой не слышал.

— Но ты же сама сказала, что запреты — это стрельба в молоко, их невозможно контролировать.

— А я ничего о запретах не говорила. Я ищу верную постановку вопроса, которая сама подскажет, что надо делать. И кажется, нашла... Ты прав, тянуть нельзя, надо на завтра же вызывать Соснина. И провести с ним такую беседу, из которой он уяснит, что для него упоминание о знакомстве с Суховеем — гибель всех надежд на сотрудничество с Винтропом. В детали вдаваться не буду, сам скумекаешь. Но в сухом остатке — крайне токсичная для него фамилия Суховей. Он должен бояться за себя — это единственная гарантия его молчания о Вильнюсе.

Валентин не мог не оценить Глашкин анализ, однако один вопрос пока оставался без ответа.

— А зачем нам вообще знакомство этих двух перцев? Если уж стращать Соснина, то до конца: никаких дел с Подлевским!

— Ва-а-ля! — с укоризной протянула Глаша. — Ну как же ты не понимаешь! Если тебе удастся — а ты обязан! — не допустить разглашения знакомства Соснина с Суховеем, Дмитрий станет нашим информатором по части того, что затевает Подлевский. Почему он не сказал тебе о появлении в Поворотихе Богодуховой с младенцем? Кстати! А ну-ка, перескажи мне еще раз сегодняшний разговор с Подлевским. Желательно дословно, нас этому учили, не зря память тренировали.

Когда Валентин повторил то, что услышал от Подлевского, Глаша пришла в необычайное волнение.

— Ну говорила же тебе, что все мужики остолопы! В первый-то раз ты мне только суть передал, а на важнейшие детали внимания не обратил. Тебя только голая инфа интересует, напрямую с делом связанная.

— А ты на что спикировала?

— Я?.. Во-первых, Подлевский дважды возвращался к теме «Скорей бы!». Его откровенная горячность мне непонятна, он всего лишь зарабатывает сто тысяч долларов, почему же так суетится, жаждет бунта? Хочет выслужиться перед Винтропом? Не тот случай, не он будет докладывать, его роль сведут к вспомогательной. Да так оно и есть. Откуда же особая заинтересованность? На него это не похоже. Не появилась ли у него в Поворотихе своя, личная цель? Соснин сможет подтвердить мои опасения, а они связаны с ребенком этой мрази Донцова. — Глаша совсем разволновалась. — Валя, Валя, и это «чиркнуть спичкой», это «заполыхает в переносном и прямом смысле». Валя, в прямом смысле! Это же классический Фрейд! Ой, веди меня скорее домой, что-то озноб прохватил... Этот Подлевский нам еще доставит хлопот.
 

21

После полудня Суховей и Соснин медленным шагом прогуливались знакомым маршрутом от Парящего моста парка «Зарядье» до Кремлевской стены. Тротуар у парапета, как обычно, был пустынным, лишь два рыбака-чудака закидывали удочки в мутноватый поток с радужными разводами, каким давно стала Москва-река в черте города.

— Димыч, пора ясно и четко осознать, что мы с тобой в игре. — Суховей решил начать полуофициально, с главного. — Игра крупная. Во избежание международных осложнений Боб, выполнив свою функцию, отключил московские телефоны, доверив руководство операцией куратору.

Он замолчал шагов на двадцать, давая Соснину возможность переварить услышанное. Продолжил тем же тоном:

— Хочу официально разъяснить смысл и суть операции. Слушай внимательно. Некто Синягин под госзаказ строит завод для производства гражданских аналогов оборонной технологии. Для этого нужен большой газ. Труба идет через Поворотиху. Если ее прокладку сорвать, весь проект летит к чертям. Эта задача поставлена перед Винтропом. Он через куратора взял меня в качестве административного рычага и поставил на должность, казалось бы, с побочной компетенцией: контроль покупки земли для госнужд. Очень хитро! Мне удалось заволокитить вопрос по Поворотихе. Однако до зимы — срок установлен Бобом — не дотянуть, и возникла идея спровоцировать в селе бунт. Для этого я нанял авантюриста-фрилансера Аркадия Подлевского из обоймы биржевиков. Он не хотел браться за сельские дела. Но с Подлевским меня свел... — Суховей выдержал долгую театральную паузу, заставив Соснина вопросительно повернуть к нему голову, и выстрелил: — Винтроп.

— Боб?! — изумленно вздрогнул Димыч.

— О деталях позже. Хочу, чтобы ты ухватил главное. Подлевского с моей подачи Боб утвердил исполнителем, то есть организатором бунта, он должен замутить народ. Но в генеральный замысел этот тип не посвящен, он не в игре — только в добыче. Ты знаешь, сколько он запросил за работу?

— Сколько?

— Сто тысяч баксов налом.

— Сто тысяч! Не слабо...

— С деньгами вышла целая катавасия. Куратор обалдел, решил, что я отполовиню в свой карман. Пришлось сказать о связях Подлевского и Винтропа. Сошлись на одном: пусть он сам у него просит денег. Ну, Аркадий Михалыч не постеснялся. Кстати, хотя он жуткий прохиндей, но человек очень неглупый. Это он сообразил, что в Поворотихе нужен журналист. Ты ему обязан. Помню, он спросил: кто такой Соснин? Но я не считаю нужным обременять его лишними сведениями. Ответил, что не знаю такого, Соснина вызовет куратор.

— А деньги он получит после бунта?

Суховей остановился и насмешливо посмотрел на Соснина:

— Димыч, ты спятил. Я лично передал ему сто тысяч долларов, потребовав, чтобы он при мне позвонил Бобу и сказал: «О’кей, сто!» Я ему не доверяю, запросто сказал бы потом, что ему дали только пятьдесят.

Несколько минут они шли молча. Наконец Соснин сказал:

— Расскажи-ка подробнее об этом Подлевском. Я его еще не видел, но он сделал заход на знакомство через барменшу из «Засеки». Говоришь, вас Боб свел?

Суховей перешел на товарищеский тон:

— Не знаю, как и когда этот перец познакомился с Бобом, но однажды Винтроп прислал его в Красногорск с указанием, чтобы я ему помог. Подлевский вляпался в жуткую бытовуху. Но я понял, что Винтропу на него плевать, он ни разу о нем не спросил. Речь шла о проверке Суховея. Ну, я из такого дерьма его вытащил, что вспоминать стыдно. А меня после этого сразу в Москву и на Поворотиху. О чем говорить, Димыч, если он требует от Боба сто тысяч? Он на него не работает, а просто на нем зарабатывает. Потому не в игре, в общий замысел не посвящен, хотя на месте может кое-что усечь. Имей это в виду.

— Слушай, Валь, а может, лучше избежать знакомства с этим, как ты говоришь, перцем?

Суховей ответил без запинки:

— Это наилучший вариант. Но обстоятельства требуют, чтобы ты не просто сошелся с Подлевским, а успел сделать шаг первым и завел бы с ним задушевную дружбу. Ты в игре, а ему мы не доверяем, вдобавок баксы он уже хапанул. Рядом с ним нужен человек, который информировал бы нас о его авантюрных идеях. Идет настоящая игра, Димыч, важны все детали.

Соснин заметно повеселел, дружески похлопал Суховея по спине:

— Поворотиха становится все интереснее.

— К тому же Подлевский полезен тебе в журналистском смысле, будет сообщать о подготовке бунта.

Вдруг расхохотался.

— Ты чего, Валь?

— Болтая за кружкой пива, ты скажешь ему, что за статью получишь двести тысяч. Он с ума от зависти сойдет. Продешевил!

— Но вообще-то мне тоже могли бы кое-что подбросить.

— Димыч, о тебе ставить вопрос нельзя, ты на содержании. Но!.. В который раз говорю: ты в большой игре. И должен понимать, что начинается новая полоса жизни, с совсем иным обеспечением. Лучше скажи: как обустроился в Поворотихе?

— Не очень... Квартирую у одной старушенции, которая еще кого-то пускает на ночлег.

— Да, слушай! — вдруг спохватился Суховей. — Судя по той яме, из которой я вытащил Подлевского, это человек скользкий. Все, что будешь говорить о себе, тщательно просеивай. Про Америку, где сошелся с Бобом, — сколько угодно. Но про Томск, про майдан, про Вильнюс — ни-ни. Ты москвич, квартиру купил, публикуешься под псевдонимами. Фамилию Суховей не слышал. Он умеет вцепляться, я на себе испытал. Боб-то представил ему меня опытным чиновником со связями. И вдруг Подлевский узнает, что ты через Винтропа «сделал Суховея», который нищенствовал в Вильнюсе. Ты думаешь, уважаемый Аркадий Михалыч подумает о Суховее «ах, такой-сякой»? Плевать ему на Суховея. Он сразу поймет, что Винтроп вербует агентов влияния, рассаживая их в руководящие кресла. Подлевский — биржевик, уровень мышления у него соответствующий. И кто знает, что он будет делать со своими догадками по Винтропу? У нас своя игра, у него своя. Может быть, ему выгоднее на Лубянку постучаться? А может, он туда уже без стука ходит? Я о нем ничего не знаю, для Боба он фигура проходная, вспомогательная. Исполнитель на гонораре. Фрилансер.

— Ну что сказать, Валентин? Если откровенно, в Вильнюсе я мечтал работать в паре с тобой, но и думать не мог о такой серьезной связке. У меня чувство, будто я сбрасываю с себя скорлупу журналиста и вхожу в настоящую игру, о которой думал еще в Америке. Теперь многое приобретает иной смысл.

— Димыч, когда мы здесь гуляли в прошлый раз, я говорил, что Поворотиха может стать поворотной в твоей жизни. — Соснин кивнул. — Теперь ты понял, что участвуешь в операции не только в журналистском качестве. На тебе Подлевский, это серьезное задание, нам нужно знать о нем все. Но и он попытается выжать из тебя максимум информации.

— Это ясно...

— Будешь мне звонить — фамилию Подлевского не называй. Он для нас с тобой — «Петька». «Петька сказал, сделал...» Ничего важного по телефону не говори, придется чаще в Москву мотаться. Я для тебя доступен в любое время дня и ночи. Кстати, по-прежнему холостякую... И вот еще что, Димыч. Подлевский в Поворотихе работает не один, кого-то поднанял. Посмотри внимательно за его окружением.

— Валь, задача ясна, чего ее тереть десять раз. — Соснин явно устал от насыщенной беседы.

Суховей счел нужным закруглиться:

— Именно на Подлевском я держал экзамен перед Бобом, после чего оказался в Москве. Теперь держать экзамен на Подлевском приходится тебе...

Соснин взялся за новое поручение с усердием школьного отличника. Уже в субботу сказал, что Петька отличный парень и они хорошо дернули, а еще через пару дней сообщил о полной готовности Петьки к уборке урожая и о том, что Петька познакомил его со своим шофером Иваном, который наезжает в Поворотиху часто; через него удобно держать связь, и они обменялись телефонами. Потом информация от Соснина поступала однотипная: мы с Петькой слегка потусили, поболтали по душам, Петьке не терпится приступить к работам. Но вдруг — нечто неожиданное, да и голос тревожный: Петька так устал ждать, что готов на свой страх и риск подстегнуть события. Сказал на прощание:

— В Москве буду послезавтра, надо кое-что уточнить. Встретимся там же, в тот же час.

Судя по этой фразе, он с восторженным рвением вошел в новую роль.

Глаша, узнав о предстоящем рандеву, опять сильно разволновалась.

— Чует мое сердце, Валюша, такую пакость Подлевский затеял, что произносить страшно. Слова изреченные сбываются. Ты Соснина подробнее порасспроси, ни одной мелочи не упусти. Не обижайся, ты должен понять: у меня сейчас только одно на душе, ты знаешь, чего я боюсь. Как подумаю, озноб колотит.

Но, к удивлению Суховея, ему даже не пришлось задавать уточняющие вопросы. Соснин действительно увлекся новой ролью и подошел к делу с такой дотошностью, что копнул до дна.

— Ты как в воду глядел, — начал он, едва поздоровавшись. — Все шло в точности по твоему сценарию, я с ужасом думал, как бы влип, если бы ты меня не предупредил. Кстати, он до тебя основательно докапывался, с разных ракурсов три захода сделал. Как бы невзначай на фамилию подлавливал. Но это лирика. Понимаешь, Валь, проскочило у него, что плод, который он заботливо выращивает, может перезреть и стать несъедобным, — это его лексика. Потому, мол, есть идея ускорить события. А как? Да очень просто: народ в напряге, от любой искры анархия полыхнет. Вот и надо искру пустить. Случись в селе пожар, вся Поворотиха дыбом встанет, не до трубы будет.

Соснин говорил резво и невольно ускорил шаг, отчего слегка запыхался. Суховей дружески успокоил:

— Димыч, ты быстрослов, не гони. Давай спокойненько, у нас времени вагон и маленькая тележка.

— Нет, Валя, я здесь ночевать не буду, сегодня же вечерним рейсом рвану в Поворотиху. Но я тебе главное не сказал. После таких заяв Подлевского пришлось поднапрячься. А он, я тебе говорил по телефону, на экстренный случай представил мне своего водилу Ивана, мы с ним в «Засеке» пересекаемся. Я и думаю: а не посмотреть ли мне, чего этот Иван часто в Поворотиху мотается? Путь-то неблизкий. С кем он в селе общается? Увязался за ним осторожненько, он «мерс» у «Засеки» оставляет и в Поворотихе пешкодралом. И куда же он прётся? Мать твою, он — в дальний тупичок да как раз в тот домишко, где я квартирую. Представляешь? Потом у старушонки своей спрашиваю: кого, Еремеевна, еще привечаешь? А-а, говорит, прибился тут один блудняк, пьянчужка, фуфлыжничает за чужой счет, Агапычем кличут. Смирный, не буянит, а мне копеечка никогда не лишняя. На следующий день я никуда не пошел, сижу в своей келье, жду, когда этот Агапыч объявится. А он только к обеду выполз, видать, с похмелья. Я тут как тут. Жалуюсь: вчера поддал, позарез надо опохмелиться, пошли вместе. Ну а дальше — сам понимаешь. Сперва просвещал меня по части звонарей из тюрьмы, ну, которые с мобильников деньги крадут. А когда поднакачал его, он мне про газопровод и про гравий разобъяснил — я и без него все знаю, но слухаю. Потом говорю, что мы с Аркадием Михалычем в друзьях. Тут он совсем поплыл и шепчет, будто бы большие раздобытки ему светят, куш в сто тыщ рублей обломится. Через Ивана поступил заказ в нужную ночь кое-где спичкой чиркнуть. Завтра, мол, Иван подспорье привезет. Я ему: ты уж Ивану не говори, что мы в одном домишке ночуем, мне перед Аркадием Михалычем неловко. С меня — угощение. А сам утречком из кельи ушел, затаился в укромном месте, там тупичков много. И что ты думаешь, Валентин? Иван ему пластиковую канистру принес, непрозрачную. Ты все понял?

Суховея начала бить дрожь. Не так, как Ангелу Меркель, — внутренняя. Но зубы все же клацнули. «Глашка! Провидица!» Спросил, не проявляя особого интереса:

— А когда, где, кого? Хоть слегка этот Агапыч намекнул?

— Потому и рвусь в Поворотиху, чтобы подробности прощупать. Температура момента растет. Твой Подлевский и впрямь великий прохиндей. Мафиозо.

Дома была истерика. Глаша, бросившись на тахту, рыдала в три ручья, проклиная супостата Подлевского.

— Да ничем твой Соснин помочь не сможет! И узнать-то толком ничего не узнает. — Схватилась за живот. — Валька, у меня выкидыш будет, с ума схожу... Тут профессионалы нужны. Сегодня же, сегодня, говорю, мчись с нашей тигрицей к Звонарёву домой. Запрашивай срочную встречу с генералом.

На сей раз конспиративная квартира не была готова к приему гостей — стол не накрыт. Константин Васильевич сел в кресло нога на ногу, сказал:

— Что-то, Валентин, мы с тобой зачастили. Докладывай.

Суховей, извинившись за то, что обращается не по существу задания, кратко изложил ситуацию вокруг Веры Богодуховой в связи с возможными намерениями Подлевского. Закончил совсем не по уставу:

— Товарищ генерал, риск слишком велик. Если что случится с ребенком, я себе этого не прощу. Знал, но не принял мер! От одной мысли об этом мозги сводит. Нет, не вправе я допустить злодейства.

Последняя фраза была словно прошением на действия, которые выпадали из логики поведения нелегала, ибо в голове Суховея неотвязно, до болезненности крутилась мысль, чтобы напрямую предупредить Донцова о страшной угрозе.

Выслушав неуставной спич, генерал встал и несколько минут шагал по комнате, заложив руки за спину. Остановился перед Суховеем, ладонями нажал ему на плечи, не позволяя подняться с кресла.

— Сиди! — Еще раз прошел до окна и обратно. — Спасибо, Валентин. Когда в деле, мы о посторонних факторах обычно не думаем. Ты подумал... А знаешь, о чем я сейчас думаю? — Сделал упор на «я». — Я думаю о том, что пока в нашей Службе есть такие люди, как ты, мы любые горы свернем. Спасибо!.. Времени у меня в обрез, могу сказать лишь одно: вопрос мы обмозгуем и решим его без твоего участия.

— Он все понял, Валя! — ликовала дома Глаша.

— Что же тут не понять? Я все объяснил четко.

— Да нет же! Он понял, что ты готов действовать сам. «Без твоего участия» — это дорогого стоит. Сегодня вторник... Значит, так: в субботу едешь в Поворотиху, надо своими глазами глянуть, что там происходит. Предупреди Соснина, чтобы телефонировал о Подлевском. Если он в субботу объявится, желательно предотвратить вашу случайную встречу. Да, и пусть о его водителе не забудет, этот Иван мог тебя раньше видеть. Риск есть, но если что, как-нибудь выкрутишься. А навестить Поворотиху надо.

На удачу в тот день ни Подлевский, ни его шофер в Поворотиху не приехали. Руки у Суховея были развязаны, он первым делом заглянул в «Засеку» и чуть не остолбенел. За дальним столиком лицом к входной двери, словно ожидая его, стоял Серега Кушак, в зеленоватой ковбойке, в афганской таблетке — он всегда носил береты. Рядом какая-то девица с короткой стрижкой «под мальчика» и низкорослый чернявый мужичонка, который по сравнению с высоким Серегой казался совсем приземистым. Кушак, увидев Суховея, бровью не повел, продолжая неразборчивую пивную болтовню, и Валентин прямиком направился к барной стойке.

— Здравствуй, красавица. Скоро осень, а ты расцветаешь. Не узнаешь?

— Лицо знакомое, да разве всех вас упомнишь? Этот год чтой-то особо много новеньких у нас объявилось.

Суховей, объяснив, что за рулем, проездом и торопится, заказал эспрессо из автомата, взял пачку вафель. А когда повернулся, чтобы приискать места, увидел, что Серега за столом уже один и призывно машет — не рукой, а только пальцами. Подумал удовлетворенно: «Константин Васильевич дал самый лучший вариант. Прислал человека, с которым мы раньше работали в паре, чтоб все стало ясно с первого взгляда, — в буквальном смысле с первого взгляда».

— Для прикрытия я не один, она этого жмурика на улицу увела, — объяснил Кушак. — Жмурика зовут Агапыч, как-то связан с Подлевским, что-то знает, но нет подходов для раскрутки.

Они слишком хорошо понимали друг друга и, не теряя ни секунды, перешли на профессиональный язык.

Суховей тихо сказал:

— Короленко, двадцать четыре. Через адрес намекни, что тоже в деле. Сообщая об опасности, упомяни фамилию Подлевского. Обязательно!

Он залпом опрокинул чашку кофе и пошел к выходу, приветливо помахав рукой барменше Валентине.

В Поворотихе ему делать уже было нечего.
 

22

Донцов прилетел из Ростова в четверг, надумал трехдневный выходной, а потому сразу помчался в Поворотиху, предварительно заскочив в «Азбуку вкуса» и основательно затарившись. Ростовский завод на ура сдал Синягину партию станков, и Виктор наметил отпраздновать это событие. Правда, уже на трассе сообразил, что гостям новость о станках для Синягина вовсе не в радость, и нашел другой повод: близкое окончание дачного сезона.

Вера была счастлива внезапному явлению мужа, а Дед обрадовался, как ребенок:

— Слава богу, прибыл! Уж как я тебя ждал! Вечерком посидим на лавочке над оврагом, потолкуем.

— Нет, Дед, сегодня толковать не будем. Устал с дороги. Сам посуди: сперва из Батайска до Платовского аэропорта, потом самолет, а затем трасса полтораста кэмэ... Хочу с Яриком повозиться и пораньше спать пойду. Ты вот что: приятелей наших обзвони, пригласи на завтра ужинать, отметим конец дачного сезона. Я праздничной снеди с запасом привез. А после и перетолкуем.

Дед недовольно буркнул:

— Кого звать-то?

— Сам решай, твой выбор.

В пятницу Донцов купался в счастье. Погода выдалась ласковая, они взяли с собой толстое шерстяное одеяло, бутыль кипяченой воды, подгузники, еще какие-то детские причиндалы — по усмотрению Веры, конечно, — термос с кофе, бутерброды и без коляски отправились на лесную опушку. Расстелив одеяло в тени выбежавшей из чащи ветвистой березы, отчаянно радовались жизни и строили планы на ближайший год. Они впервые были наедине друг с другом: папа, мама и Ярик. Семья!

Вернулись домой только к четырем часам, когда Антонина уже накрывала стол в горнице.

— Значит, кого ждем, Дед?

— Загибай пальцы. Ясное дело, Гришка. Еще Гостева Ивана Михайловича, он часто про тебя интересуется. Ну и Крестовскую Галину Дмитриевну позвал, давно не общались.

— Отлично! В такой компании как рюмочку не пропустить! Но мне сегодня сухой закон заповедан.

— Чего это?

— Дед, только по секрету. Позавчера, накануне отлета, мы в Ростове о-очень хорошо отметили сдачу станков Синягину. Я об этом умолчу, чтоб Григория не расстраивать. Но у меня железное — нет, стальное! — правило: после крепкой выпивки три дня в рот спиртного не беру. Вера знает.

— Знаю, знаю, — засмеялась Вера, нянчившая на руках Ярика.

— Тьфу ты! Всех взбаламутил, а сам в кусты, — проворчал Дед.

— Зато какой стол! Я в магазине поусердствовал, скатерть-самобранка! Мне уж не терпится, оголодал с утра.

Как и прежде, виночерпием назначили Цветкова. Нарочно отодвинув подальше от себя коньяк, он налил всем по стопарю белой, но тост произносить не стал. Обратился к Донцову:

— Власыч, ты обещал бутылку лучшего коньяка, если гравий не привезут. А его привезли. Выходит, ты все знаешь. Скажи по совести, когда Поворотиху дербанить начнут?

Виктор поднялся с рюмкой в руке. Картинно выпрямился, будто по-староофицерски изготовился пить от плеча:

— Дамы и господа! Мастера застольного жанра! В этот торжественный день я собрал вас для того, чтобы... — Сделал длинную паузу, со смехом закончил: — Отметить первое лето нашего знакомства. Григорий, давай сразу обговорим: трубу сегодня не обсуждаем. Друзья, за вас!

Чокнувшись и пропустив по рюмке, все увлеклись затейливой московской закуской, а Донцов свою, непригубленную незаметно приземлил на стол.

— Да-а, труба, труба... — вытерев салфеткой белые усы и бороду, задумчиво произнес Гостев. — Как бы нам всем в трубу не вылететь.

— Вы о чем, Иван Михайлович? — встрепенулся Дед.

— Да все о том же, об юдоли нашей бренной. — Он словно продолжал разговор, который они вели за этим столом полтора месяца назад. — Историческая пауза затягивается.

— А как вы именуете эту паузу? — сразу вцепился Донцов.

— При чем тут я? — вопросом на вопрос ответил Гостев. — Включите Интернет, там из каждого сайта прет одно и то же: «позднепутинский застой». Правда, лично я с формулировкой не согласен, ее из брежневских времен тащат, а сегодня в стране иная диспозиция. Что Путин обещал перед выборами? О чем клялся? Сулил прорыв — так я говорю?

— Какой прорыв, Иван Михалыч! — тяжело вздохнул Цветков. — Так живем, что, кроме хлеба насущного, все прихоть. Крохами насыщаемся. — Криворото усмехнулся. — Хде оно, поколение прорыва? Кудрин, что ль, с Грефом? Иль Чубайс? А-а, Медведев! За двадцать лет ни одного нового человека наверху не явилось. Брежнева пора праздновать.

— Прорыва не получается, вот и закричали: застой! А живем-то мы, куда ни глянь, в гибридную эпоху. Война гибридная, цифра с буквой гибридятся, в этом смысле кругом транзитный мир. Вот и у Путина вытанцовывается гибрид прорыва с застоем. Кто отгадает, как зовется гибрид прорыва и застоя?

Все молчали, шевеля извилинами. И Гостев торжествующе закончил:

— Гибрид прорыва и застоя — это простой! — И громко, покрывая восторженные «ахи», пояснил: — Здесь, уважаемые, не словесной эквилибристикой пахнет, не остроумием эстрадным. Через понятие «простой» сама суть времени вылазит. Простаивает Расеюшка наша на историческом перегоне из прошлого в будущее, простаивает на позднепутинском полустанке. У Даля Владимира Ивановича о существительном «простой» как сказано? Ожидание работы, потеря времени! Вот и мы ждем, когда в Кремле зеленый свет включат, чтоб вперед двинуть, историческое время теряем. Вместо дружной работы — стадия всеобщей конфликтности. О фазе надлома разговоры пошли. Сейчас уже не экономическое — политическое ускорение требуется.

— Иван Михайлович с одной рюмки всю философию теперешней жизни нам разъяснил, — с нескрываемым одобрением пошутила Галина Дмитриевна. — Вера в доброго царя кончилась. — И, сотворив крест, добавила: — Что же дальше будет? Что Господь нам шлет? От этих мыслей на сердце ненастье.

— Время великое, а телик смотришь — новости про Россию мелкие. Каждый день одно и то же, словно и впрямь на месте стоим. Упадочное время, упаднические настроения, — подал голос Дед.

— Все потому, что настало царство брюха, а не духа, кругом обезбоживание, — не унималась Крестовская. — Да, «простой», пожалуй, точнее «застоя». Время переходное, а мы на месте топчемся, параэкономика калечная. Оттого и духовное оскудение.

— А может быть, наоборот? — снова задумчиво, как бы сам себя, спросил Гостев.

Цветков, наливая по второй, проворчал:

— Простой — это когда мы имеем то, что имеем, а другие всех нас имеют. Барыги кругом, урывай-алтыны — взяточники. Вурдалаки из девяностых никуда не делись, по-прежнему в чести. Зло-то от злата!

— Гришка в своем репертуаре, — комментировал Дед.

Но Цветков как раз дошел до полной рюмки Донцова и с удивлением воскликнул:

— Власыч, ты чего? Занедужил, что ли?

Все принялись громко корить Власыча за отсутствие компанейского духа, но на помощь пришел Дед, раскрывший причину неприличного поведения закопёрщика застолья. А сам Донцов, жестом пригасив шум, сказал:

— Спикизи[4].

— Чего-чего? — дернулся Цветков. Да и остальные с недоумением уставились на Власыча. — Япона брань, что ли?

— Для пополнения ваших познаний напомню, что в годы сухого закона в американских барах, где тайком все же наливали, существовало правило «спик изи» — в переводе на русский это означает «говорите негромко».

— Ну, теперь это «спикизи» у нас пойдет как базарное слово, — заметила Крестовская.

— Не-е, не приживется, у нас похожей ругани хватает, — сквозь зубы возразил Григорий.

Власыч вбросил дурацкое «спикизи» просто так, чтобы не сидеть за столом пешкой. В его ушах все еще звучал поразительно точный диагноз, поставленный старым сельским учителем. Простой! Да, не застой, а именно нелепый, необъяснимый простой. Страна — на новых рельсах, машинист до упора крутит рукоять скорости, включает форсаж и не понимает, почему состав еле-еле ползет, застревая на каждом разъезде. Хитро собранная из БУ-деталей панель управления не фиксирует реалии: в одном из вагонов кто-то раз за разом срывает стоп-кран, блокируя колеса. Как сильно в прошлый раз сказал за этим столом Гостев: «Топор под компасом». А время уходит, уходит... Когда же машинист обновит панель управления?

Между тем Галина Дмитриевна завела другой очень волновавший ее разговор:

— На прошлой неделе в Москву ездила, на юбилей старой подруги.

— В каком ресторане гуляли? — с подвохом перебил Цветков.

— Чего пылишь? — урезонил Дед.

Ответила и Крестовская:

— Ох, Григорий, что-то вы сегодня распавлинились. В каком ресторане! Откуда у рыжего мужика да вороной конь? Средний медперсонал и слово такое позабыл — «ресторан». В квартире собрались, девишник да с молитвенным подвигом. Кто на пенсии, как я, но были и помоложе, которые еще работают. Они такие страсти нарассказали, что жуть берет. Когда оклады снизили и ввели систему надбавок, пошла истая вакханалия. Все на полторы ставки вкалывают, а врачи от нагрузок ломятся и увольняются.

— Эка невидаль! — снова перебил Цветков. — По телику сказали, что в Нижнем Тагиле сразу все хирурги уволились. А прочь них, врачи найдутся ли? Холерное время!

— Я это слышала, — подтвердила Крестовская. — Но, слава богу, недавно президент велел пересмотреть зарплатную систему в медицине, вновь поднять долю окладов. На юбилее девки об этом только и судачили.

— Сейчас и за первичное звено хотят взяться, — добавил Дед, отчего-то в этот вечер выглядевший непривычно скучным. — После оптимизации здравоохранение даже в Поворотихе лопнуло, в Алексин ездим. А уж какой у нас крепкий здравпункт был!

— Критики больно много стало, — авторитетно заявил Цветков. — Кроют власть на чем свет стоит, обзывательства всякие пошли. Только сейчас зашевелились. Да! А про аптеки по телевидению видели? Аптеки теперь — что магазины, только о прибыли пекутся. Полпенсии на лекарства улетает.

Донцов слушал застольные растабары молча, ему было интересно знать мнение тех, кого просвещенная публика причисляет к низам. Но удивляло молчание Ивана Михайловича, которого Виктор с первой встречи очень зауважал. Старый учитель истории неутомимо ведет дневник эпохи — истинный натурфилософ. Да и сегодня ошарашил убийственным диагнозом нынешнего времени: «Простой!» Но только подумал о Гостеве, как он откликнулся на замечание Цветкова про обилие критики высшей власти.

— А знаете, Григорий, что я вам скажу... — За столом сразу стало тихо, ни один столовый прибор не звякнул, все знали: после длительного молчания Иван Михайлович поделится чем-то интересным. — Я внимательно наблюдаю за жизнью страны, и действительно, со всех направлений критикуют власть. Можно даже сказать, вал критики нарастает. И надо отдать должное власти — она начинает отзываться на людские беды. Вот Галина Дмитриевна про зарплатную систему говорила, за первичное звено здравоохранения хотят взяться. А кто ответит на вопрос: чего у нашей власти не хватает — как раньше пели, от Москвы до самых до окраин? Что у нее напрочь отсутствует? — Посмотрел на Донцова. — Виктор Власович, ваше мнение мне особенно интересно.

Донцов растерялся:

— Иван Михайлович, вопрос в общем виде. Власти нашей много чего не хватает. Надо бы сперва понять, о чем речь.

Гостев негромко рассмеялся:

— Так вот же Григорий говорит, что критики в адрес власти с избытком и она вроде бы начинает на нее откликаться. Выходит, слух на критику у нее какой-никакой есть, хотя бы ради самосохранения. А вот чего нет, как нынче говорят, от слова «совсем»?

Виктор непонимающе покачал головой, и Гостев торжествующе, как было с «простоем», громко, внятно объявил:

— У нашей власти полностью отсутствует потребность в... самокритике! — Выждал несколько секунд и, по разумению Донцова, вбил гвоздь по шляпку: — Кто решения по окладам врачей принимал, вводя стимулирующие надбавки, открывшие простор для произвола? Кто оптимизировал здравоохранение, громоздя корпуса в миллионниках, и развалил первичное звено дальше некуда? Кто аптеки из медицинской отрасли вывел и отменил госзаказ на лекарства? Кто Лесной кодекс принимал, из-за которого теперь тайга горит? На советскую власть эту груду ошибок уже не спишешь. И на девяностые годы не кивнешь, — Ельцин все развалил, но управленческие порядки не тронул, хотя их и не соблюдали. И вместо того чтобы отладить эту систему, ее ломать принялись, да в групповых интересах. Оно, конечно, российскую махину без ошибок не развернуть. Но, во-первых, если приглядеться, часто речь шла о своекорыстии — кто-то прибыль извлекал. А во-вторых, где, говорю, самокритика? Словно с чистого листа правят оклады медикам. Будто при царе Горохе нынешний беспредел учинили. А ведь все ломали — оптимизировали! — при Скворцовой, которая была сперва замом, а потом стала министром. Теперь она, как ни в чем не бывало, исправляет свои же ошибки. И никто об этом ни слова. А законы, которые сейчас принимают для сбережения леса и увеличения числа лесников? Почему не назовут тех, кто их число сокращал и негодный лесной кодекс пробивал? При Путине все содеялось.

— Точно! Никого не наказывают! — рявкнул Цветков. — А коли вожжи порвались, за хвост не удержишь.

— Дело, Григорий, даже не в наказании. Но сказать-то о том, что мы ошиблись, надо! Что того-этого не учли, извращение жизни допустили. Кто поверит в благие перемены, если у власти полностью атрофировано чувство самокритики? В моем дневнике, в помесячном итоге, это отмечено, не с голоса пою.

Донцов лихорадочно вспоминал кремлевские политические будни последних лет. Сколько совещаний, встреч, прямых линий, масштабных пресс-конференций с острыми вопросами! Но как ни силился, не мог припомнить ни единого случая, когда президент или кто-либо из его присных самокритично сказал бы о неудачных решениях. Они ведь были, эти неразумные решения, их не могло не быть при становлении нового порядка жизни. За двадцать лет ошибок набралось немало, и зачастую вполне объективных. Но почему, почему никто и никогда самокритично не говорит о былых просчетах? Не принято! Руководящий стиль не допускает публичного признания оплошностей. Да, самокритика у власти не в чести — снизу доверху! Как странно, что эту яркую отличительную черту эпохи глубинного путинизма подметил простой сельский учитель. Правда, учитель истории, учитель старой закалки, помнящий времена, когда самокритики не чурались.

Донцова так увлекли эти размышления, что неожиданно для себя самого он решительно поддержал Гостева:

— Я кое-что могу добавить по своей части. Какие баталии шли в политических и деловых кругах вокруг присоединения к ВТО! Шестнадцать лет сопротивлялись, предупреждали, что нашему средне-малому бизнесу туго придется. Но нет, сломали! Вступили все-таки в ВТО, чтобы быть не хуже других. На самом верху что говорили? Не можем оставаться на обочине мирового прогресса, надо войти в мировую экономику, то бишь в ВТО. Хотя часть гибельных условий отбили. А сейчас, когда америкосы санкциями на ВТО наплевали, пошли разговоры, не выйти ли из ВТО. Чтоб меньше обязательств на нас висело. Но не хотят самокритично оценить происшедшее. Чтоб не вспоминали, кто закопёрщиком был. А отсутствие самокритики — матерь других ошибок, это, Иван Михайлович, вам из истории лучше меня известно.

— Я не экономист, Виктор Власович, но человек грамотный. А любому грамотному человеку ясно, что, независимо от всяческих идеологий, есть два пути движения. Один можно назвать так: «Деньги делают деньги». А второй — это промышленное развитие. Россия ныне движется по первому пути, это очевидно. Даже среди национальных проектов один из главных — благоустройство городов. Дело, конечно, благое. Но нам, из деревни, понятно, что средства эти отдачи не дадут, зато кое-кого обогатят. Если не ошибаюсь, экономисты такие вложения называют омертвлением капитала. А жизнь, обстановка — не до жиру. Народ о тротуарах из плитки не мечтает, подождал бы, лучше заводы строить. Ан нет, кому-то выгоднее деньги в землю закапывать, в бордюры тротуарные, чтоб мигрантов побольше привлечь и обогатиться. Почему из Тулы на такие работы мужиков в Москву не зовут? Поехали бы подзаработать...

— Креаклы, мать их! — Цветков выругался непонятным ему словом.

Но Иван Михайлович, не обращая на него внимания, продолжил:

— Уж коли вы затронули эту тему, не могу не упомянуть о плодах моих исторических размышлений. Коммунист Гайдар, перевоплотившись в рыночника, как и положено новообращенцу, да вдобавок книжному, принял за идеал американский капитализм образца 1929 года, отсюда и его знаменитая рука рынка, которая все отрегулирует. Но такого капитализма давным-давно нигде в мире нет. Вот изначальная причина наших нестыковок. А что касается самокритики, то ее отсутствие, замечено мною, надолго оттягивает необходимые меры по исправлению прежних ошибок. Тянут до последнего, когда уже деться некуда. У Салтыкова-Щедрина, возможно, помните — одни коверкают, другие расковеркивают. А у нас гораздо круче: коверкают и расковеркивают одни и те же люди. До развития ли им! Это свойство современной эпохи многое объясняет. Тут уж другой наш классик на ум приходит — Гоголь. Как бы бричка Селифана не перевернулась!

— Дайте и я скажу! — вдруг выступила необычно активная в этот вечер Крестовская. — Я же помню, что конкуренцию объявили главным рычагом снижения цен. Для этого в нашем районе открыли сразу пять новых аптек. А что вышло? Они объединились в сети, и цены на лекарства — до небес! Где ваша конкуренция? Трижды — фу! Как у нас в больнице говорили по скучным поводам, чай без сахара, руки без мыла.

Но Иван Михайлович, продолжая свои размышления, вернулся к обсуждению общих вопросов:

— А вот вспомните. В восьмидесятых годах, когда началось возрождение великого Китая, архитектором реформ стал Дэн Сяопин, формально уже отошедший от власти. С административных постов ушел, но остался духовным лидером нации, ключевой фигурой в государстве. Это он настоял на том, чтобы не допустить китайского «майдана» на площади Тяньаньмэнь, открыв путь к росту страны. По сей день его имя в Китае пользуется авторитетом незыблемым.

Умолк, выдержал долгую паузу и задумчиво сказал:

— Вот я и размышляю: появится ли в России свой Дэн Сяопутин?

Все молчали, как показалось Донцову, потрясенные словами Гостева. Во всяком случае, сам Власыч точно был потрясен глубиной его суждений. И предложил тост персонально за Ивана Михайловича, скромного летописца эпохи, который сегодня очень яркими красками дополнил картину современной российской жизни...

Когда гости разошлись и Антонина занялась мытьем посуды, Дед заговорщицки сказал Виктору:

— Ты совсем не пил, а я пил чуть-чуть, да никто не заметил. Толковать будем натрезво. Пошли на завалинку.

Они присели на закалитной скамейке, над оврагом. Еще девяти вечера не было, но темень обступала со всех сторон, день заметно шел на убыль. За оврагом где-то далеко-далеко начинала подсвечивать край небосвода луна на ущербе. Криворослый урёмный лес, выстилавший дно широкого оврага, замер в безветрии. Тишина стояла такая, что в ушах звенело.

— Давай, Дед, излагай. Что-то ты сегодня скучный.

— Радоваться, Власыч, нечему. Третьего дня сижу я на этой скамейке — ну, чуть позже, луна вылезла — и смотрю, от проулка человек идет. Бросает его туда-сюда, вот-вот в овраг скатится. Помнишь, я жалился: по нашей тропке чужой люд зачастил, инославные блудняки объявились, маленького черного мы с тобой видели, он тут приноровился шастать. — Дед говорил беседливо, повествовательно. — А этот высокий, ноги длинные, заплетаются. Ясное дело, с попойки. Подходит, уставился на меня пьяными глазами, качается и молчит. Ну, он молчит, и я молчу. Потом говорит: «У-устал, дай сесть, сил взять». Я подвинулся, он на твое место плюхнулся, чуть прислон не обломил, хорошо, я подспинье забором подпер.

Дед на время замолчал, словно собираясь духом, и вдруг совсем в иной, торопливой манере зашептал:

— Власыч, он в благодарность, мол, что я его на свою скамейку пустил, спьяну сболтнул, будто скоро наш дом подожгут. Жалко, мол, хороший я, видать, старик, да делать нечего — приказ вышел. Я молчу, чего с пьяным тары-бары разводить, а он лопочет, мол, заплатят за поджог знатно. Я молчу. Ну, он посидел, посидел, потом встал, на ногах держится еле-еле, и говорит: жди, старик, когда красный петух клюнет. И дальше поплелся кренделя выписывать. Вот такая была, Власыч, третьего дня история. Здесь, на этом самом месте. Думаю, ах ты, вяземская коврижка, какое «спасибо» сказал! Дурь пьяная! В Поворотихе от пожаров давно отвыкли. Да и нас-то за что?

У Донцова в груди прыгнул зайчик. Но не выдал тревогу, равнодушно спросил:

— А чего он еще там лопотал?

— Ну говорю же, про деньги, что куш обломится. Я и не вслушивался. Фамилию какую-то называл.

— А что за фамилия?

— Власыч, хоть убей, не помню. Подлая какая-то фамилия.

«Подлая фамилия! — взрывом полыхнуло в голове Донцова. — Неужели Подлевский?» Не показывая ужаса, какой охватил его, снова спокойно уточнил:

— Может, Подлевский?

— Во-во, она самая. Он, мол, заплатит.

Донцов умолк. Едва Дед заговорил о поджоге, в душе шевельнулось подозрение. Но теперь он знает наверняка: Подлевский готовит страшное злодейство. «Вера и Ярик, вот что задумал». В сознании бушевал ураган эмоций, и первое, что пришло на ум, — немедля увезти жену и сына, сейчас же! Разбудить, посадить в машину и умчаться. Но как в Поворотихе оказался Подлевский? Как ему удалось вычислить Веру и Ярика? Жутких вопросов было слишком много, и эти сложности требовали от Донцова не поддаваться первым бурным эмоциям. Жизненный опыт настойчиво звал сперва осмыслить их и только потом действовать — неторопливо, но безостановочно, как учили на Раменском заводе, где чтили космические заповеди. Однако стресс был таким сильным, что в сей миг рассуждать Виктор не мог. В мозгу сверлило одно: Вере и Ярику грозит ужасная опасность.

Впрочем, где-то на краю сознания тревожно мигала другая красная лампочка, назначение которой было неясным. Мелькнула в памяти картинка давних лет: после какого-то сабантуя он подвозил домой в стельку пьяного приятеля, профессионального пилота, который заснул на заднем сиденье. И вдруг услышал за спиной: «Власыч, мигает, мигает...» Мигала лампочка опустевшего бензобака, в доску пьяный летчик не мог понять этого, но мигающая красная лампочка прорвалась сквозь пьяный полусон, выдав сигнал опасности, — как в кабине самолета. То, что сейчас происходило с Донцовым, напоминало ту ситуацию: он не знал, что именно его тревожит помимо угрозы пожара, но это «что-то», несомненно, присутствовало.

— Да-а, противная история, — безразлично сказал он Деду, глянул на часы и слегка выругался: — Черт возьми, совсем позабыл, что должен кое-кому позвонить. Подожди минуту, Дед.

Достал из кармана брюк мобильник, набрал нужный номер, но в ту же секунду в другом кармане заверещал второй телефон.

— Что такое! — Опять чертыхнулся, вытащил мобильник. — Слушаю... А-а, Владимир Васильич! Добрый вечер. — Поднялся, отошел на несколько шагов от скамейки. — Так... Так... В девять утра? Да ведь завтра суббота. Улетает?.. Но если в общих чертах, какие вопросы?.. Ладно подъеду к девяти часам... До свидания.

Тяжело опустился на скамейку.

— Вот она, наша бизнес-жизнь. Завтра в девять утра мне назначили очень важную встречу. Придется выезжать часов в пять, на рассвете. Ох, до чего ж не люблю спозаранки! — Помолчал, что-то прикидывая. — Вот что, Дед, а рвану-ка я в Москву сейчас, добро, что не пил. Скажи Вере, меня срочно вызвали в Москву. Вернусь завтра же, к полудню. Понял? Тогда твою историю и обговорим. Но Вере про нее — ни звука.

Через пятнадцать минут Донцов был на трассе.

Услышав от Деда о Подлевском, он растерялся, не знал, что делать, однако и сидеть сложа руки, просто ждать не мог. Бессонница была гарантирована, а она высасывает энергию, не приносит ничего, кроме мутной головы. Ему позарез нужны темп, движение. Только действие способно вернуть хладнокровие, способность мыслить здраво. К тому же эта красная мигающая лампочка в сознании, сигнализирующая о скрытой опасности... Он понял, что не вправе терять ни единой минуты, и решение пришло интуитивно. Никто его в Москву не вызывал — он сам с одного мобильника позвонил на другой и разыграл перед Дедом фиктивный телефонный разговор.

Теперь, на трассе, он постепенно приходил в себя. Первое, что сделал, — сбросил скорость, потому что, выехав из Поворотихи, вдавил педаль газа в пол. Затем занялся той мигающей тревожной лампочкой, которая мешала думать и должна была объяснить, почему он гонит в Москву один, не увозит из Поворотихи жену и сына. Слегка успокоившись, принялся обдумывать происходящее в целом — более широкую картину, которую обозначил как новую жизненную ситуацию. И сквозь драматизм текущего момента начало пробиваться нечто самое важное: элементарное бегство из Поворотихи не решит проблему, но может наполнить жизнь нескончаемой сосущей тревогой. Вот почему он без обдумываний и сортировки вариантов, «автоматически» принял решение мчаться в Москву, чтобы подвергнуть все тщательному анализу. Ну конечно, если Подлевский задумал страшное злодеяние, он будет маниакально добиваться своей цели, изыскивая иные пути. Фиаско в Поворотихе только разъярит его. По жизни это означает, что в Москве каждая прогулка Веры с Яриком превратится в кошмарное ожидание трагедии. Нанять телохранителя? Но могут натравить бойцовскую собаку, отравить пищу. Воображение рисовало самые изощренные злокозни, на какие способен Подлевский, решившийся на поджог. Жизнь под игом возможного злодейства... Невыносимо!

Но как здесь оказался Подлевский? В сей момент этот вопрос не был главным — просто интригующим. Однако попытки ответить на него сразу же разбились о глухую стену абсолютного непонимания. «Да черт с ним! Потом разберемся», — подумал Донцов, принял случившееся за данность и полностью сосредоточился на основной задаче: как уберечься от преследований этого маньяка?

Он перебирал в уме различные способы, даже типы предосторожностей, один за другим отбрасывая фантастические, нелепые варианты. Пока в мозгу случайно не промелькнуло слово, которое он когда-то использовал совсем по другому поводу. И одним своим «явлением» оно сразу ответило на главный вопрос: как избежать любой угрозы, исходящей от параноика, зацикленного на мщении? Слово было не русским, но несло в себе именно тот смысл, которого доискивался Донцов. Стеллз! Технология «стеллз», делающая самолеты невидимками. И значит... Вера и Ярик должны исчезнуть с радаров Подлевского.

Да, самое главное — верно сформулировать задачу. Тогда методы ее решения отыщутся сами собой. И уже через минуту Донцов знал, что надо делать, — полная, исчерпывающая ясность! Осталось лишь отшлифовать детали. И почти до Москвы он шаг за шагом продумывал ответ Подлевскому: сначала дела, которые предстоят в городе утром, потом завтрашние действия в Поворотихе, ситуация с поджогом, а далее... Он скрупулезно обсудил сам с собой и то, что должно быть далее. На освещенной первоклассной Симферопольской трассе с ограничением скорости 110 километров Донцов гнал не более ста. Теперь спешить некуда, и он несколько раз прокрутил в голове последовательность своих действий.

Но когда вызубрил их и облегченно вздохнул, мысли неожиданно перекинулись на смежную, особо важную тему. Она тоже с лихвой обозначалась одним словом, вернее, одной фамилией — Подлевский.

Этот человек вторично встал на пути Донцова и опять создал драматические обстоятельства. Они всерьез общались лишь однажды — на юбилее Катерины, однако в тот раз очень хорошо поняли друг друга. Отбросив глубокую личную неприязнь к этому лощеному франту, который сперва пытался варварски отжать у Богодуховых квартиру, а теперь посягнул на жизнь Веры и Ярика, Донцов силился понять, что могло толкнуть Подлевского на чудовищный замысел поджога. Как бы ни были сильны взаимные антипатии, даже чувство ненависти не способно подвигнуть человека к заказному убийству. В таких черных делах правят не эмоции, а интересы. Но конфликта личных интересов между ними нет. Быстротечная схватка за Веру, во-первых, тоже из разряда эмоций, а во-вторых, Подлевский не из людей, одержимых страстями; похоже, ему нужна была не Вера, а ее квартира. Да, Донцов причастен к срыву той аферы, но доподлинно это Подлевскому неизвестно. И в отместку стать заказчиком убийства? Он слишком холоден для этого, к тому же заговор — дело хлопотное и опасное. Ради чего рисковать?

Донцов всегда тяготел к оценке не фактов, а явлений, его умозрения давно обрели пророссийскую ясность, сквозь их призму он глядел на окружающие его деловой мир и нравственную среду. Политика его не интересовала, ибо сводилась к выбору, вбитому в сознание еще в школьные годы, выпавшие на смену эпох, — социализм или капитализм? Став бизнесменом, он превратился в идейного рыночника и на этом, как шутил раньше, «свел счеты с политикой».

Но после думской «стажировки», после знакомства с Синягиным и профессором из «Курчатника» он осознал свое политическое невежество. Выяснилось, что и бизнес, и мораль, а значит, судьбы России слишком сильно зависят от политики. Особенно поразил пример Синягина, отчаянно дравшегося за проект, очень важный для страны. И люди, тормозившие проект, вынудившие через «заднюю калиточку» пробивать его аж через президента, — они возвели неприятие российского возрождения в принцип, что неизбежно выливается в борьбу за власть. Пример Синягина показал Донцову, как экономические проблемы сами собой превращаются в политические. А если учесть, что впереди транзит власти и на кону судьба послепутинской России... «Да-а, далеко я уехал от Подлевского», — поймал себя Донцов. Но в то же время чувствовал, что где-то здесь и таится разгадка. Вспомнилось: когда ухаживал за Верой, именно идейная несовместимость с Подлевским тревожила его, за личным поединком угадывалось разнопонимание российских интересов, столкновение полярных сил. Вера, как бы олицетворяющая для Виктора образ России, — кстати, она и сейчас нередко носит одежду в гамме российского флага, — безоговорочно выбрала его, Донцова, а он сумел отстоять от раздела ее квартиру. Эти воспоминания невольно тяготели к символике.

В тот раз Подлевский надолго исчез. И вот неизвестно каким образом возник снова, уже в ином обличье, готовым на все, на любое злодейство. «Но он не мстит мне лично, — рассуждал Донцов, сидя за рулем своего “кубика”, — он для меня образ конкурентной силы, но и я перед ним предстаю в таком же качестве». Однако времена переменились, обстановка перед транзитом власти быстро усложняется. Синягин ясно объяснил, что судьба России будет зависеть от того, какая из полярных сил возьмет верх.

Подумал: «Снова уехал от Подлевского». Но опять явилась простая мысль: «Нет, не уехал, для него я символизирую идеалы, которые противоречат его жизненным установкам, он ненавидит меня именно в этой ипостаси. А борьба за будущую власть выходит на финишную прямую, и он ментально готов любой ценой нанести мне непоправимый ущерб, напрочь выбить из игры. И выплеснул свои настроения, когда выследил Веру с Яриком... Нет, скорее всего, это получилось случайно, ситуация в Поворотихе подвернулась волею судеб. Но какое это имеет значение? В любом случае, как теперь говорят, ничего личного. Угроза поджога — тоже символ нарастающего накала политических страстей. В капле воды отражается весь мир...»

Но едва разобрался с Подлевским, потревожила другая мысль, хотя уже не первого ряда. Что это за пьяница, который проболтался Деду о поджоге? Его откровенность непонятна сама по себе, а уж про Подлевского... Именно упоминание этой фамилии превращает пьяный бред в абсолютно достоверную инфу. Нет, тут что-то не так. Это больше похоже на предупреждение. Но кто мог знать о заговоре Подлевского и кому выгодно предупредить его, Донцова? Этот вопрос Виктор тоже был не в состоянии обдумать даже предположительно, однако утвердился во мнении, что в этом мире существуют тайные силы, противостоящие Подлевскому.

Впрочем, уже на пустынных полуночных московских улицах, подъезжая к дому, он дополнил свой вывод: «А может быть, этим силам выгодно подловить Подлевского, скомпрометировать его на грязных делах? Понятно, здесь тоже ничего личного».

Машину Донцов оставил у подъезда, благо есть резидентное разрешение, а поднявшись в квартиру, поставил будильник на девять часов и завалился спать.

Он твердо знал, с чего начнет утро, чем завтра займется в Поворотихе и когда эвакуирует оттуда Веру с Яриком.

У самой Поворотихи Донцов сбросил скорость до двадцати километров и принялся внимательно осматривать обочины. Углядев что-то, прибавил газу и уже через три минуты подъехал к дому Богодуховых. Вера, как всегда, была счастлива, он, как всегда, поднял Ярика на вытянутые руки, и жизнь покатилась по привычному руслу: Антонина прежде всего усадила его за обеденный стол.

Виктор строго держался своего графика. Утром сделал важный звонок. Потом достал с широких антресолей два больших чемодана. Из одного вытряхнул в угол прихожей кучу ношеной обуви — из моды вышла, а выбросить жалко, — из другого аккуратно вытащил кипы свежего постельного белья — богодуховское приданое — и сложил его на диване в своем кабинете. Бросив пустые чемоданы в багажник, заскочил в магазин за сиденьем безопасности для Ярика, а по пути в Поворотиху, хотя и пришлось дать солидный крюк, решил еще один важный вопрос, не терпящий отлагательства. Здесь, в Поворотихе, ему предстоял серьезный разговор с женой, который, впрочем, не слишком беспокоил Донцова. Гораздо более сложным представлялось ему объяснение с Дедом.

После обеда они с Верой удобно устроились на табуретных подушках в маленькой самодельной садовой беседке, и Виктор, ласково попросив жену не перебивать его вопросами, а задать их, когда он закончит свой «доклад», пересказал все, что узнал от Деда. Вера в волнении часто перекладывала Ярика с руки на руку, но держалась стойко, на что и рассчитывал Донцов. Выслушав мужа без паники, испуганных «ахов» и немых слез, она со спокойствием, которое давалось ей нелегко, сказала:

— Витюша, мне понятно все, кроме одного. Почему мы с Яриком все еще здесь?

Разумеется, Виктор ждал этого вопроса, который вчера вечером терзал его самого. Сегодня, на трассе, только и думал о том, как лучше ответить Вере. И пришел к выводу, что после «удара обухом», каким стало для нее ужасное известие, нельзя сразу разъяснять негожесть срочного бегства из Поворотихи. Она переживает такой же стресс, какой потряс его, и не сможет «врубиться» в психологию Подлевского.

— На это есть очень веские причины, о которых скажу позже. Но поверь, я все обдумал до мельчайших деталей. Вещи — ни твои, ни Ярика — не пакуй, приготовь только подгузники и прочие принадлежности. Жизнь идет своим чередом. О дальнейших шагах буду говорить по ходу дела.

— Но как здесь оказался Подлевский?

— Загадка, ответ на которую может дать только время, я теряюсь в предположениях. Либо он намеренно тебя выследил, либо в Поворотихе у него появились какие-то деловые интересы, связанные с прокладкой газопровода. Сейчас это не имеет значения, мы оказались перед страшной угрозой, и думать надо только о том, как противостоять покушению.

— А когда едем?

— Станет ясно к вечеру.

Она немного подумала, потом невесело улыбнулась:

— Витюша, ты командир. Я в тебя верю и готова исполнять твои команды. — Строго, неулыбчиво добавила: — Не подведу.

Донцов обнял, крепко расцеловал жену:

— Родная моя, я в тебе ни капли не сомневался. Настоящая боевая подруга! Вместе мы несокрушимы... А сейчас мне предстоит трудный разговор с Дедом. Помолись за нас и жди меня здесь.

По-свойски подхватив старого Богодухова под руку, увлек его на завалинку, как называли в семье скамейку над оврагом.

— Наконец-то, — бурчал Дед, пока они топали к задней калитке. — Я извелся. Ночь не спал, думал, думал, да ничего не придумал. Ты мне скажи: тот пьянчуга пургу нес или правду сболтнул? Говорил ведь, что и ему куш обломится. Может, просто сказочник? Меж них такие бывают.

Донцов усадил Деда на скамейку, глядя в глаза, встал перед ним, как когда-то стоял над ним и глядел на него Синягин, и четко, отделяя слово от слова, сказал:

— Он говорил правду.

Дед вздрогнул, словно получил током, нахмурился донельзя. Но взял себя в руки, озабоченно, хотя со смятением, спросил:

— И что делать?

— Дед, ты знаешь, что с братом Сергеем случилось?

— Ну.

— Но не знаешь, кто загнал его насмерть.

— Кто?

— Подлевский.

— П-подлевский? — Он даже стал заикаться. — Подлая фамилия. Та пьянь ее и назвал. Неужто с поджогом тот самый?

— Тот давно помер. Сын его.

— Сын?

Они долго сидели молча. Виктор понимал, что старик мучительно переваривает страшную весть, пытается увязать далекое прошлое с настоящим. Беззвучно шевелил губами, но по ним без труда можно было прочесть: «Подлевский, Подлевский...» Наконец хрипло повторил:

— И что делать?

Донцов приступил к своей заготовке:

— Ты же понимаешь, их цель не дом спалить, а Веру с Яриком сжечь.

Старик перебил сразу:

— А чего ты ночью их не увез? Тянуть нельзя, грузи и сегодня же в Москву.

— Нельзя, Дед.

— Как нельзя? Отчего?

— Эта зараза просто так не лечится. Я в город не зря гонял, все разузнал, составил план действий.

— Каких еще действий?

— Придется держать оборону от супостата. Давай договоримся так: будем делать как я скажу.

Дед снова надолго замолчал, а Донцов снова не тревожил его, понимая, какого накала внутренняя борьба идет в душе этого человека. Ясно, его гложет естественная житейская мысль: умотался бы сейчас Власыч с семьей в Москву — и зачем Подлевскому поджог? Но и сомнения одолевают: ужасная угроза нависла над женой и сыном Власыча, а он их не увозит. Видать, не все так просто.

В третий раз спросил:

— И что надо делать?

Ключевым было слово «надо». Через него Дед дал понять о своем решении.

Виктору почему-то вспомнилась одна из вечерних неформальных посиделок в комитете Госдумы, когда обсуждали менталитет возрастных политиков: более осторожны, осмотрительны, однако же терять им по-крупному нечего, а потому в трудных ситуациях могут отважиться на серьезные решения. Не все эту точку зрения поддерживали, ссылаясь на конкретные примеры, и все же есть в ней своя сермяжная правда. Но разве только политиков касаются возрастные изменения психологии?

Между тем разговор пошел, и Донцов начал с частностей, не без резона полагая, что для Деда они важнее общих вопросов:

— Прежде всего о приготовлениях. Буду говорить по пунктам, а ты запоминай. Что непонятно, спрашивай.

Старик кивнул.

— Первое: в метре от передней и задней двери набьешь на пол короткие упорные бруски. Второе: обе двери снимешь с петель.

— Это еще зачем?

— А ты думаешь, супостаты снаружи не подопрут двери кольями? Законопатят, да еще как! Потому надо их обхитрить. Двери снять с петель и подпереть их изнутри, чтоб не упали. Из-нут-ри! Длинными брусками. И если, не дай бог, что — выбить бруски, и сами — на улицу. Двери-то внутрь рухнут.

Дед вприщур посмотрел на Донцова. Тоскливо, видимо из-за спазма в горле, прохрипел:

— Выходит, дом... того?

Виктор обнял старика за плечи:

— Если что случится, даю слово: к следующему июлю на этом месте будет стоять новый дом, краше нынешнего, обветшалого. А вы с Антониной на зиму — в Москву, к Катерине.

Дед опять долго смотрел на Донцова. Видимо, Власыч в звании бизнесмена внушал ему доверие по части нового и быстрого строительства. Пробурчал:

— Только чтоб бревенчатый. Кирпич, блоки не признаю. Мы всю жизнь в деревах. Хотя нам с Антониной скоро домовина понадобится, но детям-то мы должны родительское гнездо оставить. Вдруг кто вернется?

— Дед, думаешь, я не понимаю, как тяжко терять дом, в котором вырос и жизнь прожил? Все, все понимаю. Но если мы этого Подлевского не изловим, покоя нам не будет.

Донцов намеренно озадачил Деда несбыточной целью, хотя в глубине души жила у него надежда, что те, кто предупредил о поджоге, действительно начали облаву на Подлевского.

Дед встрепенулся:

— А как его изловить?

— Погоди, не сбивай. Я привез два пустых чемодана. Пусть Антонина сегодня же сложит в них самое ценное и памятное, включая иконы и фотографии. Чемоданы увезу в Москву. Та-ак... — Спросил сам себя: — Что еще? Да, когда скажу, отключи газ. Счетчик на улице, там же кран. Если нет накидного ключа, приготовь пассатижи. С этим вроде все. Теперь давай по делу.

Но Дед уже крутил в голове свою мысль, сказал:

— С дверьми хотя не хотя, а делай. Но как ты его поймаешь, ежели мы не знаем, на когда он злодейство задумал? А вдруг этой ночью?

— Ну ты же должен понимать, что они за домом смотрят. Пока я здесь, ничего не будет. Здоровый, крепкий мужик вмиг окна высадит и всех спасет. Нет, Дед, они ждут, когда я уеду.

— А все равно — когда? Тебя неделю не будет. Каждую ночь караулить?

— А мы их поторопим. Завтра, в воскресенье, часам к трем пойдешь в «Засеку» выпить кружку пива.

— Да я туда уж давно не хожу.

— Тем более тебя все заметят. А ты кричи громче: праздную! Во вторник московских гостей увозят! Устал от них, и со вторника — радость, свободен. Всем это тверди, подвыпившим прикинься.

Дед опять взбодрился:

— Понял, понял! Мы их вроде как спровоцируем. Коли Вера с младенцем уедут, и поджигать незачем. Выходит, планируем в ночь с воскресенья на понедельник?

— Нет, с понедельника на вторник.

— Это почему же? А вдруг они раньше?

— Все я продумал, дорогой мой. Во-первых, здесь, видать, бригада работает, и ей надо сроки с заказчиком согласовать. На это день наверняка уйдет. А главное, я в Москву рвану в шесть утра в понедельник. Всю ночь машина будет на виду стоять.

— И Верку увезешь?

— Нет, сказано же, во вторник. А если они рискнут в последнюю ночь, а выхода у них иного нет, сразу мне звони, я приеду.

— Эка придумал! Тебе из Москвы сюда три часа гнать. А тут черт-те знает что случится. Как я один Верку с младенцем вытащу?

— Эх, старина, перестаешь мышей ловить. Не через три часа, а через три минуты здесь буду. Я за первым алексинским изгибом спрячусь, уже и место удобное приискал.

Дед с удивлением поощрительно посмотрел на Донцова:

— Хитро!

— А Веру с Яриком часов в семь, еще засветло, отправь в цветковскую баню, где я ночую. Тогда же и газ закрой. Вы с Антониной, если начнется, главное, из дома выскакивайте, спите в ту ночь одетыми. Вы мне целые и невредимые нужны. Дом-то я мигом отстрою.

Дед, наконец во всей полноте осознавший замыслы Донцова, опять надолго замолчал. Но Виктор чувствовал, что старик, немало испытавший горестей на своем долгом веку, доволен тщательностью приготовлений и теперь продумывает свой подвиг, мысленно готовится к схватке с бедой.

Донцов поднялся со скамейки:

— Ладно, посиди, все обмозгуй. Если вопросы — давай. Аккуратненько объясни Антонине ситуацию, пусть начинает набивать чемоданы, увезу утром в понедельник. И пусть не крохоборствует, все у вас будет в лучшем виде, сам займусь. Главное я сказал: себя сохраните. Зазимуете, повторяю, в Москве, у Катерины в квартире просторно. Я пошел к Вере. Да, Дед, имей в виду, в «Засеке» надо пошуметь основательно. Чтобы все узнали о нашем отъезде во вторник.

— Ну ясно, ясно, Власыч. Что ж я, дубина стоеросовая, медведь-берложник сонный? Смысла не понимаю, что намолвка должна пойти? Глядишь, мы этого супостата и изловим.

По своей деревенской наивности он думал, что поджогом займется сам Подлевский.

Из Москвы Донцов выехал в восемь вечера, с запасом по времени, и около двенадцати уже подъезжал к Поворотихе. Он бодрствовал почти сутки, однако сонливости не было и в помине, усталости не чувствовал. Наоборот, напряжение нарастало, но, поскольку порядок действий ясен абсолютно, голова работала предельно четко. Он был собран, заряжен энергией. У Поворотихи на малой скорости отыскал приисканный удобный съезд на полузаросший проселок и задним ходом съехал туда, метров на десять от шоссе, укрывшись от дальнего света чужих фар. Выключил габаритные огни и стал ждать. Мобильники положил на правое сиденье.

Примерно через час завел движок. Наступила решающая фаза готовности.

Дед позвонил около двух и заполошно закричал:

— Горим, Власыч!

— Из дома быстрее! Из дома!

На другом мобильнике нажал кнопку вызова Веры. Она ответила мгновенно — видимо, держала телефон у уха:

— Мы на месте.

— Выходите...

Включил габариты, фары и дал газу.

Через три минуты он уже въезжал в проулок около цветковского дома, осторожно пятил машину, часто нажимая на тормоз, чтобы подсвечивать зады тормозными огнями. По кузову трижды слегка постучали, он до конца распахнул уже приоткрытую дверь, и Вера с Яриком на руках сперва забралась на высокую подножку, а затем в салон. Дверь негромко хлопнула, и Донцов, не включая огней, осторожно выехал на главную улицу. Глянул вправо — зарева еще не было. Вывернул руль влево, зажег фары и погнал.

Вера одной рукой сзади обняла его за шею, поцеловала, шепнула:

— Как по нотам!

Донцов хотел сказать что-то нежное, но не успел. За первым изгибом алексинской трассы прямо в глаза ударил необычно мощный дальний свет встречного грузовика. Инстинктивно сбросил газ, прижался к обочине, и мимо него промчалась пожарная машина с включенным прожектором. В голове мелькнуло: «Ну и ну! Значит, ждала где-то поблизости, как и я. Из Алексина так быстро не долетишь. Любопытно...» Но за следующим изгибом извилистого шоссе поджидала совсем уж загадочная неожиданность.

Светящимся жезлом его остановил гаишник. Рядом двое военных с автоматами.

Донцов, не дожидаясь требований, опустил стекло, подал документы.

— Кого везете?

— Жену с грудным ребенком.

Гаишник отошел в сторону, позвонил по телефону, видимо, продиктовал кому-то данные Донцова. Вернулся, протянул документы:

— Счастливого пути, Виктор Власович.

Через несколько минут Вера осторожно спросила:

— Что происходит, Витюша?

Виктор пожал плечами:

— Пока не могу понять. Впечатление такое, словно кто-то заранее предупредил Алексин о пожаре, попросив прислать брандвахту, а этот патруль на ночной трассе кого-то подстерегает.

Но, сказав о своих впечатлениях, он предпочел умолчать о своих догадках. Очень похоже, что те тайные силы, которым было выгодно предупредить о готовящемся поджоге, действительно противостоят подлевским и заинтересованы в том, чтобы выловить поджигателей. Судя по их возможностям, мощные силы.

И в этой сопутствующей истории ему снова почудилось что-то символическое.

— Скорее бы домой! — громко вздохнула Вера. — Так устала от этой нервотрепки.

Виктор не ответил. Воронка событий, бешеной круговертью затянувшая их, сужалась. Горячка, в которой они находились двое суток, начала спадать. К тому же пожарная машина, стоявшая «в кустах» и помчавшаяся в Поворотиху, отчасти снимала тревогу за судьбу Деда и Антонины. Ярик спал, Вера, видимо, тоже клевала носом, а Донцову просто не хотелось разговаривать. Он обдумывал заключительный этап своего плана, а кроме того, поскольку опасность миновала и мысли успокоились, снова занялся разгадкой внезапного появления на его горизонтах Подлевского, — опять безрезультатно. До Московской кольцевой автодороги они домчались, когда едва-едва начало светать. Виктор заложил руль вправо и ушел на МКАД.

Но Вера, оказывается, не спала. Впрочем, правильнее было бы сказать, она не дремала.

— Витюша, нам же прямо, к центру. Зачем мы свернули на кольцевую?

Донцов снова не ответил, но притормозил у ближайшего «кармана».

— Веруня, прижми Ярика покрепче ремнями безопасности и перебирайся сюда, — показал на правое переднее сиденье.

Когда она устроилась рядом, крепко расцеловал ее и сказал:

— Ты опять в моем любимом наряде цветов российского флага... А теперь слушай внимательно. Подлевский, который посмел организовать заказное злодеяние, убийство младенца, — Веруня, ты же понимаешь, что он целил в Ярика...

— Еще бы не понимать!

— Так вот, этот маньяк не оставит нас в покое. Тебе и Ярику необходимо так спрятаться, чтобы он не сумел найти вас. Говоря пафосно, моя Расеюшка, тебе надо уйти в себя.

— Я тоже думала именно об этом. Но, к сожалению, спрятаться невозможно. Он без труда выследит нас.

Донцов улыбнулся, вытащил из внутреннего кармана кожаной куртки пакет, протянул Вере.

— Что это?

— Билет на Южный Урал. Мы едем в Домодедово. Вы с Яриком первым же рейсом вылетаете к Синицыну. Крестный вас встретит, отвезет на съемную квартиру. С ним все обговорено, абсолютно все детали. Независимо от того, станет он губернатором или нет, на Южном Урале вы будете в полном порядке. Относительно обеспечения не беспокойся, мы с Жорой потом разберемся.

После минутного молчания Вера негромко, но восторженно произнесла:

— Витюша, я всегда считала тебя гением. Только ты мог просчитать такой фантастический вариант. Но прилетай почаще.

— Вера, прилетать не буду вообще. Более того, забудь мои телефоны, а я не собираюсь звонить тебе. Эти сволочи могут нас вычислить. — Донцов явно заразился подозрительностью Синягина. — Когда тебе установят Интернет, а это будет очень скоро, сразу пришлешь мне сообщение по электронной почте. Ее ты знаешь.

— Подзабыла уже за лето...

Донцов снова рассмеялся:

— Это мы предусмотрели. Держи! — протянул сложенный вдвое листок. — Положи ближе к сердцу, в бюстгальтер. Общаться будем каждый день и по видео. Тут они нас не вычислят.

— Гениально!

— И вот еще что. Широких знакомств не заводи. Но Жора сведет тебя с очень интересной женщиной, сестрой Синягина, которую зовут — ты не поверишь! — Раиса Максимовна. А муж у нее главврач областной больницы, это важно, медицинское наблюдение будет гарантировано. — Взглянул на часы. — Все, родная. Пора ехать.

После регистрации на рейс, которая затянулась, потому что с паспортами в руках и с Яриком на руках пришлось объяснять, почему вместо Донцова улетает его жена Богодухова, они отошли в сторонку и крепко обнялись. Оба говорили о том, что начинается новая полоса их жизни. Но Вера со свойственным ей глубокоразумением добавила:

— Да, Витюша, новая полоса... А мне мерещится, что новая полоса не только в нашей жизни, но и во всей стране. Конечно, разлука с тобой — для меня испытание огромное... Но в этой подлой охоте за младенцем Яриком чудится мне что-то библейское. Ты должен понять, о чем я... И будь спокоен, испытание выдержу, наше будущее, Ярослава, сберегу. — Она впервые назвала сына полным именем. — Твои слова хочу повторить: вместе мы несокрушимы. Новая полоса... Витюша, все только начинается!

Конец второй книги.

 

[1] Барбершоп — мужская парикмахерская или салон, где представители сильного пола могут поменять свой образ, а также отдохнуть и расслабиться

[2] Вползелена — нареч. о плоде, в недозрелом виде (В.ИДаль. Толковый словарь живого великорусского языка).

[3] Замятня — смута, волнение (устар.).

[4] Спикизи — нелегальные питейные заведения или клубы, в которых подавались крепкие алкогольные напитки во времена сухого закона (1920—1933) в США.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0