Без креста

Александр Владимирович Орлов родился в 1975 году в Москве. Поэт, прозаик, историк, критик. Окончил Московское медицинское училище № 1 имени И.П. Павлова, Литературный институт имени А.М. Горького и Московский институт открытого образования.
Работает учителем истории, обществознания и права в столичной школе.
Автор пяти стихотворных книг: «Московский кочевник» (2012), «Белоснежная пряжа» (2014), «Время вербы» (2015), «Разнозимье» (2017), «Епифань» (2018), сборника малой прозы «Кравотынь» (2015) и книги для дополнительного чтения по истории Отечества «Креститель Руси» (2015).
Публиковался в широком круге изданий: «Бийский вестник», «День и ночь», «Дети Ра», «Дон», «Дружба народов», «Зинзивер», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Литературная учеба», «Наш современник», «Подъем», «Сибирь», «Сибирские огни», «Южное сияние», «Юность» и др.
Лауреат Всероссийских конкурсов имени А.П. Платонова (2011), имени Ф.Н. Глинки (2012), имени С.С. Бехтеева (2014), имени Н.С. Лескова (2019), Международного форума славянской литературы «Золотой Витязь» (2017), обладатель специального приза ИС РПЦ «Дорога к храму» (2017). Лауреат XIII открытого конкурса изданий «Просвещение через книгу» ИС РПЦ (2018).
Живет в Москве.

Русский человек вообще умеет умирать, а жить и действовать он не умеет...
Святитель Тихон, Патриарх Московский и всея Руси

В центре зала станции метро «Новокузнецкая» я встретился со своими учениками, и мы быстро поднялись по эскалатору, а при выходе из метро нас встретило закатное красное солнышко. Мы подходили к зданию, я стал подниматься по ступеням, и память сработала безотказно. Я уже приходил сюда, когда мне было семь, здесь работал мой папа; привезла меня бабушка, и отец водил меня по этому зданию, кормил в буфете...

Мы со школьниками прошли в студию, говорили о том, как нам построить передачу. Я посмотрел на наушники, потом за окно. Подумал, что мой папа, Владимир Александрович Орлов, так же много лет назад сидел в студии, обсуждал эфир и посматривал на наушники. Было темно, в помещении царил зимний сумрак. И я на мгновение вспомнил летний день и спящего папу.

Часы замерли. Точного времени я не помню. Было тепло и тихо. Сквозь приоткрытые двери балкона через щели под шторами налетал пух. Румяные солнечные лучи, пытавшиеся прорваться в комнаты, меркли. В квартире властвовал сонный полумрак. Папа лежал на диване, накрытый с головой простыней, и, как в детстве, я ждал, что он скоро проснется.

Мне припоминалось наше лето семилетней давности. Красавец Севастополь, Керчь и, конечно, Коктебель, которые мне не забыть никогда. Я перешел из маленькой комнаты в большую, посмотрел на кресла и сразу вспомнил наши совместные майские праздники с папой и дедушкой. Как важно и торжественно мы рассаживались, смотрели военный парад, посвященный очередной годовщине победы в Великой Отечественной войне, потом шли в парк имени Горького, в Зеленом театре пел Иосиф Кобзон, и после минуты молчания мы шли смотреть салют на Ленинские горы.

Я задержал свой взгляд на ближнем кресле, оно показалось мне значительным, ведь именно в нем по настоянию папы я смотрел фильмы Андрея Тарковского. Мысленно я восстановил картину, когда дедушка, папа и я обсуждали кинокартины Сергея Герасимова, Федора Бондарчука, Владимира Мотыля, и, как всегда, в этой мужской троице я ощущал себя равным. Мы болели за московский «Спартак», сборную СССР, кричали, спорили, передавали друг другу газету «Советский спорт» и альманах «Футбол. Хоккей».

Я смотрел на шкаф с книгами и вспоминал, как меня заставляли читать Аркадия Гайдара, Александра Волкова, Марка Твена. Как папа расхаживал в халате по квартире и напевал песенки на немецком и английском языках, «Битлз», «Иглз» и «Дип Пёрпл», читал наизусть Роберта Бёрнса.

Мне захотелось вернуться в маленькую комнату, потому что там были папины книги, он собирал их годами, и мне втайне от всех хотелось владеть ими. Иногда я думал, что, когда папа состарится, он обязательно подарит мне все свои книги, я всегда подолгу держал в руках тома юбилейного сытинского издания «Отечественная война и русское общество 1812–1912 годов» и «Отечественная война 1812 года в картинах Петера Хесса», каталоги русского военного мундира, и становилось грустно оттого, что этот подарок я получу не завтра, что папа будет еще долго жить. Я грезил, как он будет передавать мне свои статьи, которые бережно хранила бабушка в специальной синей папке, свой пропуск на московские Олимпийские игры 1980 года. Потом я вспомнил, как единственный раз приезжал к нему на работу и он показывал меня коллегам по иновещанию.

Казалось, совсем недавно мы весь весенний поздний вечер и начало ночи гуляли и говорили, говорили, говорили... Время от времени накрапывал дождик, сверкал и дымился почерневший снег, было очень темно, и только окутанные легким туманом фонари освещали нам дорогу. Незаметно мы обошли несколько раз Донской монастырь.

Было время Великого поста. Папа постоянно улыбался и говорил о свидетельствах всех времен и народов, говорил с восхищением, как будто он сделал самое главное открытие в своей жизни. Мой некрещеный папа, как всегда, спокойно, размеренно и немного свысока сказал:

— Все в этом мире свидетельствует о том, что Он есть, понимаешь? Все, что сейчас происходит, похоже на эпоху религиозного и национального возрождения, это сложнейший процесс, но ты будешь свидетелем всего этого, даже потом, когда уже, скажем, не будет меня.

Он улыбнулся, а я подумал: «Это так странно, что когда-то наступит время — и на этой земле не будет папы».

Папа продолжал:

— Все же Бог есть, и это, в общем, доказано, но как могло произойти то, что произошло с Россией? Как? Мы были на экономическом взлете перед Первой мировой войной. Что произошло с людьми? С их сознанием? Ты знаешь, я недавно прочитал о святителе Тихоне, Патриархе Московском и всея Руси. Он был канонизирован почти три года назад, но мы ничего не знаем о нем, вообще ничего... Пойдем.

Папа решительно зашагал вдоль монастырской стены и башен.

— Куда мы идем? — поинтересовался я.

— К Святым воротам, они называются еще Северными. Да, конечно, сейчас ночь, мы не сможем попасть внутрь, но я их тебе покажу, — ответил он на ходу.

Мы подошли и встали напротив ворот. Папа сказал:

— Ты только представь, через эти ворота много раз входил человек, который в условиях кровавого хаоса взял на себя бремя патриаршества. Зачем? Как он решился? Сколько сил у него было? Он не мог не понимать, что идет вслед Иисусу Христу, он принял эту чашу, пусть и не сразу, именно здесь, во время заточения в Донском монастыре. Вот в том храме во имя Тихвинской иконы Божией Матери ему разрешали молиться, его келья находилась рядом. Нам с тобой надо обязательно посмотреть на нее.

Отсюда он беззвучно благословлял всех приходящих, которые собирались толпами. Но многие люди ничего об этом не знают, я имею в виду не нас с тобой, а других. Именно сюда привезли его после кончины. Он же знал, что умрет в ночь на Благовещение, и в больнице, где он находился, не оказалось иконы, но ему привезли из Зачатьевского монастыря икону Благовещения. Раздались сорок равномерных ударов колокола, которые оповестили москвичей и весь православный мир о всенародном горе. Без малого восемь лет после восстановления патриаршества люди боялись ухода патриарха Тихона.

Поразительно, что в Москве на зданиях некоторых иностранных миссий в знак траура были приспущены флаги, и это в советской России! Прощаться со всемирно известным патриархом Тихоном в Донской монастырь пришло более миллиона москвичей и приезжих, это потрясающая народная смелость. Они все время нахождения тела патриарха в монастыре заполняли ближайшие улицы и ждали мгновения, когда смогут проститься с ним.

Папа развернулся лицом к Донской улице, Ленинскому проспекту, Шаболовке и продолжил:

— Все было заполнено верующими в Бога русскими людьми. Ничего не изменилось в их сознании, ни красный террор, ни Гражданская война не уничтожили веру в сердцах. Не было давки, толкотни, ругани — только всеобщая скорбь. Это бесстрашие пастыря и народа, слившихся воедино. Панихиды над его телом служились беспрерывно день и ночь, двойным кольцом стояли вокруг его гроба епископы и митрополиты. Вдумайся, какая колоссальная демонстрация верности, твердая уверенность в уходе вслед за ним, это подлинная храбрость.

Ты должен это знать уже сейчас, ведь хочешь стать историком, и ты им будешь, тебе надо будет рассказывать о святителе людям. Сейчас, на наших с тобой глазах, происходит очень значимый фрагмент истории. После ухода от Бога народ возвращается к Нему. Это чудо!

Папа говорил тихо и восторженно, потом закурил и сказал:

— Мне сейчас страшно: как мог я в день нашей с твоей мамой свадьбы бросить икону, которой нас хотели благословить! Твоя прабабушка вынесла ее к нам, а я выхватил и отбросил. Я ничего не знал тогда о вере в Бога. Святитель Тихон наставлял: «Вера есть великая сила, помогающая человеку в самых стесненных и трудных обстоятельствах жизни». Наши души спали, ночь неверия была внутри нас. Но этого уже не исправить, за все в жизни мы держим ответ перед Ним, а я живу без креста. Понимаешь?

Я смущенно улыбнулся:

— Понимаю.

Папа хотел проводить меня до дома, но я отказался, также с улыбкой. Он насторожился:

— Послушай, ведь уже ночь, очень поздно.

Я с нагловатой ухмылкой старшеклассника сказал:

— Пап, это мой район, кто меня здесь тронет?

Он с сомнением, но все же внял моей самонадеянности, спросил:

— Через пятиэтажки пойдешь?

— Да, так короче, — ответил я.

— Мы раньше называли их петушками, — заметил папа.

— Теперь так зовем их мы! — ответил я.

В подъезде папиного дома мы, как всегда, пожали друг другу руки, обнялись, я поцеловал папу в щеку. У лифта он обернулся, встал ко мне лицом и произнес:

— Ты понимаешь, Бог есть!

Он произнес это значительно, и в этот момент тусклые лампочки домового освещения отражались в его очках. Я улыбнулся и сбежал по ступенькам, на прощание махнув ему рукой.

Я шел домой и думал о папе. Вспоминал, как однажды, почти десять лет назад, я услышал мамин разговор по телефону с моей бабушкой по отцовской линии. Мама очень тихо сказала в трубку: «И давно его гэбьё пасет?» Я не дождался, пока мама или бабушка отведут меня к папиным родителям, которые жили поблизости, и отправился сам, что было строжайше запрещено, в особенности моим дедом.

Миновав железнодорожный мост, перешел на противоположную сторону Ленинского проспекта, прошел по аллее мимо памятника Гагарину, по улице Шестидесятилетия Октября, пересек улицу Вавилова и, оказавшись в папином дворе, отправился искать незнакомое и неведомое гэбьё. Я осмотрел двор, сходил за футбольную коробку, за гаражи, даже дошел до ТЭЦ, но гэбья нигде не было.

Я поднялся на седьмой этаж, позвонил в дверь. Увидев меня на пороге, дедушка вначале обрадовался, но потом неприятно удивился моему самовольному появлению, внимательно посмотрел на бабушку, которая все еще говорила с мамой, прикрывая ладонью трубку. И эту немую укоряющую сцену прервал я, спросив:

— Дедуль, а где гэбьё, которое пасет папу?

Дед вытаращил на меня глаза, бросил сердитый взгляд на бабушку, сквозь зубы процедив:

— Лена, что он сказал?

Бабушка молчала, а я не унимался:

— Нет, вы меня послушайте! Я везде был: и за площадкой, и за коробкой, за гаражами, но гэбья не нашел. Или я не знаю, какое оно, это гэбьё.

Мой дед, сын осужденного по 58-й статье крестьянина-единоличника, расстрелянного по особому решению сталинской тройки, велел мне помалкивать и отправил в комнату.

Через некоторое время папу уволили с работы, но слежка за ним не прекращалась. Он, историк и журналист, специалист по Ирландии и Шотландии, по эпохе Наполеоновских войн, не был нужен никому. Папа мыл полы на вокзале и в вагонах поездов дальнего следования. Только после нескольких лет унизительного, низкооплачиваемого труда он при участии близких возобновил деятельность по специальности в газете «Водный транспорт». Повзрослев, я узнал, что папа во время радиопередачи, которая транслировалась на Западную Европу и Северную Америку, не скрывал своего отношения к репрессиям сталинского периода. Он был всегда первым, от него многие впервые слышали о Шаламове, Бродском, Довлатове, Сахарове, Солженицыне, Ростроповиче, но он никогда мысленно не шел с ними в ногу. Теперь его сердцу открылись Бог и Патриарх Московский и всея Руси святитель Тихон.

Все эти воспоминания заставили меня вернуться в маленькую комнату, сесть напротив дивана. Вошла бабушка, сняла простыню с лица папы. Он спал. Голова была чуть вздернута, волосы немного рассыпались по подушке, лицо было неподвижно, нос казался острее. Папа уснул навсегда. Бабушка с почерневшим, опухшим от слез лицом и растрепанными волосами подняла голову папы и сказала мне:

— Посмотри, какой он красивый!

Я замер и думал, что никогда мужчина не сможет почувствовать все то, что чувствует сердце матери...

Мою временную отрешенность прервала ведущая «Радио Радонеж» Ася Абрамова. Я посмотрел в заоконную снежную темень, на образа, окружавшие нас в студии, подумал, как коротка жизнь. Прошли годы. И вот снова я на работе у папы, через четверть века после его смерти выхожу в эфир со своими учениками и вспоминаю о нем.

Я подумал, что не случайно я стал историком, что не случайно через несколько минут буду говорить радиослушателям о своей новой книге «Креститель Руси», посвященной блаженной кончине святого равноапостольного князя Владимира, прославленного в народе как Владимир Красное Солнышко.







Сообщение (*):

Василий Кияков

01.11.2021

С какой люовью, с болью и Добротой всё сказано! Спасибо автору и журналу!

Комментарии 1 - 1 из 1