Цивилизация душевной лени

Елизавета Александрова-Зорина родилась в Ленинграде.

Публиковалась в журналах «Сибирские огни», «Новый журнал» (США), «Балтика» (Эстония), «Литературный журнал», «Дарьял», «Портфолио» (Канада), «Пролог», «Русский дом», «Политграмота», в сборнике «Русский венок Слободану Милошевичу» и др. Лауреат литературного конкурса журнала «Север» «Северная звезда»-2009. Живет в Москве.

Апокалипсис сегодня

То, что не удалось Троцкому с его перманентной революцией, оказалось под силу отцам глобализации, опирающимся на самый многочисленный класс — обывателей. «Потребители всех стран, соединяйтесь!» — стало главной заповедью современной религии. Мещанство интернационально, потому что зоология космополитична, а перед прилавком все равны. Естественные надобности, еда и секс, вышедшие на первый план, заслонили идеологические разногласия, разрешили споры о счастье, подвели черту под мечтами о светлом будущем. Символом нашей эпохи стала потребительская корзина, — на все вопросы современность дает ответ в денежном эквиваленте. Миллиарды одномерных людей, как саранча, атакуют супермаркеты, как загипнотизированные сомнамбулы, они бредут мимо полок в их искусственных лабиринтах. Кажется, они будут скитаться так тысячи лет, вместо пастырей придерживаясь рекламы, как евреи в пустыне, питаясь манной гамбургеров и модифицированных продуктов. Быт подменил бытие, борьба за выживание сменилась гонкой за комфортом.

Что это, конец истории или духовный апокалипсис?

Повсюду торжествует агрессивная посредственность, ограниченность стала визитной карточкой телевизионных «интеллектуалов». Интеллектуальное искусство вытеснено на обочину, а его место оккупировало творчество сумасшедших. Современные культурные изыскания ассоциируются с перфомансами, инсталляциями и деструктивными языковыми конструкциями, подражающими авангардистам начала ХХ века. Выжженная пустыня современной культуры существует как придаток прилавка, и ее неказистая витрина не радует глаз даже чахлой самобытностью. Это закон рынка. Когда искусство стало товаром, каток масскульта втоптал в грязь все талантливое, оставив на поверхности напористых бездарностей. Их образы, тиражируемые электронными СМИ, требуют религиозного поклонения, а поделки голливудской фабрики кошмаров объявляются культовыми. Современная история представляется как бесконечно затянувшийся сериал. Неужели и через тысячу лет главными мировыми новостями будут сплетни из жизни голливудских «звезд»? Неужели и тогда духовные запросы общества будут удовлетворять творцы масскультуры? Нас уверяют, что народы сами жаждут этого, замалчивая о воспитательной нагрузке искусства, забывая, что «народ — это чистый лист бумаги, на котором можно ставить любой иероглиф». На самом деле под лицемерными лозунгами свободной конкуренции навязывают культуру одной страны. Разве араба, индуса или русского настолько интересуют насущные проблемы американцев, разве американский образ жизни — единственный эталон?

Почему миру отводят роль дворни, подглядывающей в замочную скважину хозяйских покоев?

Эпоха тотальной дебилизации

Современное мировоззрение избегает «проклятых» вопросов, старательно обходя пункты бытийного осмысления. У искусства сегодня остается одна функция — развлекательная, оно больше не затрагивает проблем жизни и смерти, не поднимает темы одиночества, страдания и бесцельности существования. Во всем сквозит молодцеватая подтянутость, а розовощекий американский оптимизм принят за мировоззренческий камертон. Чтобы убедиться в произошедшей деградации, достаточно сравнить культовое кино 50–80-х с современными блокбастерами: Феллини — с властелинами колец, Бергмана — с гарри поттерами, Тарковского — с квентинами тарантино. Экран переселяет в царство экстравертированных подростков: драма в ее классическом понимании умерла, трагедия выродилась в триллер, а комедия все больше сводится к шутовскому кривлянию и низкопробным шуткам. Искусство в кино больше не подразумевает актерскую игру, отточенную драматургию и режиссерский талант, оно свелось к спецэффектам, ломающим границу между реальностью и фэнтези, позволяющим сбежать от бытийных проблем в узкий экран телевизора. Фильмы точно соревнуются, чье психотронное воздействие на зрителя окажется сильнее, а сумма использованных в них приемов сводится, так или иначе, к пресловутому «двадцать пятому кадру». Но ангажированные критики и прикормленные искусствоведы расточают дифирамбы эстетике кича, воспевая бездарностей. При этом возникает и обратная связь — удовлетворять вкусы невзыскательной публики одаренности не требуется, и в игру вступают иные таланты. А при работе локтями, когда не стесняются в выборе средств, побеждает сильнейший в этой борьбе, но отнюдь не достойнейший. Впрочем, они и не нужны, проблему выбора за лишенного собственного мнения обывателя благополучно решает реклама, внушая ему непоколебимую уверенность в правильности его образа жизни. И наш современник, посматривая сверху на «темные» века, убежден, что превзошел их не только в техническом плане, но и в личностном, что он выше тех, кто создал Возрождение, и кто сотворил «греческое чудо». Эпоха Интернета, «мобильных» и свободного телевидения имеет изнанкой духовное обнищание, технический прогресс не гарантирует от нравственного разложения, не защищает от духовного регресса. Край непуганых идиотов, как диссиденты называли СССР, превратился в страну воинственных недоучек и оболваненных трудоголиков, так что популярный ныне лозунг: «Нет — расизму!» — актуальнее заменить на «Нет — дебилизму!».

Трагедия заключается в том, что интеллектуальное оскудение происходит незаметно: из кипятка лягушка выпрыгнет, на медленном огне — сварится. Трудно вообразить поколение выигравших войну и запустивших в космос Гагарина с телевизионным пультом в руках, скачущих по каналам в тщетной надежде избежать рекламных ловушек. Но эта спортивная охота, в которой ты — обреченная жертва, — обычное времяпрепровождение для миллионов наших современников. Поставленная на поток индустрия развлечений, иллюзия вседозволенности, которую подпитывает пропаганда, половая свобода как эвфемизм распущенности такие же верные признаки духовной смерти, как трупные пятна. Однако фаза духовной обскурации вовсе не предполагает физическую смерть. Можно процветать в мире вещей и влачить жалкое существование в сопряженном ему духовном мире. Эти пути даже противоречат друг другу — нельзя сладко есть и попасть в Царство Небесное.

Эпоху тоталитаризма сменила эпоха тотальной дебилизации?

Плебеизация культуры

Всредние века детей, отданных в цирк, держали в бочках, чтобы кости, деформируясь, приняли уродливые формы. В бочку современной культуры поместили все общество, атрофируя коллективное мышление.

— Читала Коэльо, — говорит сорокалетняя женщина. — Замечательно!

— Я слушала его аудиокнигу, — соглашается другая. — А как вам Дэн Браун?

Стало хорошим тоном обсуждать третьеразрядные произведения. Смотреть картонные киноленты, больше похожие на нарезки компьютерных игр. Посещать выставки, экспонаты которых не говорят ничего ни уму, ни сердцу. Достаточно назвать это бестселлером или блокбастером, раструбить, что это — модно. Мнение — как глаза: если нет своего, верят чужому. Неужели прав Писатель из «Сталкера» Тарковского, говоря о публике: «Они жрут, жрут… Гадость из себя вынешь, мерзость — жрут мерзость!»? Но, похоже, сегодня, в канун двадцатилетия антикультурной революции в России, рефлексирующие интеллигенты отошли в прошлое, произведения как повод, как приглашение к диалогу умерли, и публику откровенно насилуют, сводя отношения с ней к чистому фрейдизму. Современные менеджеры от искусства видят свою задачу не в том, чтобы возвысить массы, как трактовали духовный прогресс пастыри прошлого, а, наоборот, чтобы их опустить. Культура — всего лишь бизнес. Это коммунисты вслед за эпохой Возрождения и русскими классиками провозглашали целью гармоническое развитие личности, раскрытие ее эстетического потенциала, — нынешние лидеры демократических режимов пошли по американскому пути, не приветствуя общегуманитарного образования, играя на понижение. Приземленный центр тяжести делает общество устойчивым, ведь осознание своей личностной значимости расширяет список претензий, удовлетворить которые государство не в силах. Но ограничение художественных запросов, замыкание их на комиксах, криминальном чтиве и Голливуде привело к девальвации вкуса, его плебеизации, когда шоу довлеет над истиной.

Каток масскультуры утюжит сильнее пролеткультовского, Маяковский, предлагавший сбросить Пушкина с корабля современности, сегодня отдыхает. «Если ты хочешь прославить свое имя, разрушай все, что другие построили, ибо ты не можешь строить выше, чем строили твои предшественники, и нет подвига более прекрасного для обретения славного имени», — в V веке наставляла мать короля-варвара. Не этому ли следуют творцы новояза и самозваные глашатаи российского «постмодернизма»? Они подменили собой весь пласт русской классической литературы, в результате Золотой и Серебряный века сменились веком злата и серебра. К чему морализующий Толстой, страдающий Достоевский? А тургеневские девушки? И антоновские яблоки Бунина далеко не золотые. Выворачивая наизнанку прошлое, которое сегодня одновременно замалчивают и забалтывают, привычные понятия наполняют новым смыслом, точно старые мехи молодым вином. Под удавшейся жизнью надо понимать судьбу нового русского, под любовью — замужество на Рублевке, под честным словом — офисный договор. Больше себя из себя не выжмешь — чему могут научить книги сегодняшних властителей дум? Они сделаны по одной схеме, их населяют плоские персонажи, вычерченные будто по лекалу и кочующие из одного сенсационного шедевра в другой. Но если отбросить ангажированность критиков, рекламу СМИ, непритязательность вкусов, то за очередным творением проступает голое, как король, авторское «я», в котором — пустота.

Советскую цензуру сменила куда более жесткая. В современном искусстве царит полнейшая свобода от всего, кроме банковского счета. У хозяев московских ресторанов и торговых фирм модно быть писателем. А чего проще? Пишется как слышится, издается как платится, покупается как пиарится. Отношения менеджеров, будни топ-моделей, проблемы бизнесменов заполнили книжные полки и «толстые» журналы. При этом «производственную тематику» вполне бы искупал талант, эротические сцены — погружение, как у Набокова, в глубины подсознания, навязывание себя — богатство лексики, образовательный и художественный ценз. Но увы! Бедный язык, которому бы позавидовали и спартанцы, стилистические и орфографические ошибки. авторы точно соревнуются, кто сильнее исковеркает литературный язык, начинив его матерщиной, жаргоном, американизмами, смешав в словах латиницу с кириллицей. И эти книги можно встретить в библиотеках Германии и Франции, в букинистических магазинах Израиля и США, они представляют сегодня страну Чехова и Шолохова. Постоянные участники «круглых столов», эти авторы входят в писательский интернационал, становясь членами пен-клубов, лауреатами многочисленных премий, созданных для внутреннего пользования. Тесен их круг, попасть в него невозможно ни за какие литературные заслуги, не усвоив нехитрую истину: кто продается, тот и издается!

Миллионы молчат из опасения выглядеть невежами, сметенные тотальной пропагандой безвкусицы, пав жертвой шарлатанства. Велика сила внушения! А стоит только возвысить голос о здоровом начале, трезво взглянув на вещи, как свора крикунов-критиков обвинит в недоразвитости вкуса, в отсутствии чутья на запросы эпохи и в непонимании современного искусства. Интересно, кто, кроме ангажированных искусствоведов, его понимает? Что бы сказал Рембрандт о «Черном квадрате» Малевича или Пракситель о скульптурах Церетели?

«Культурный» слой носит корпоративно-замкнутый, кастовый характер, напоминая феодальный ремесленнический цех. Пропуском в него служат связи и денежные вложения, а в России, с ее табелью о рангах и традиционной, неискоренимой семейственностью, еще и происхождение. Со временем эти наследники Герострата превращаются в икону, их индекс цитирования взлетает до небес, и посмертно они входят в историю, отражая эпоху. Печальную эпоху деградации.

Причины культурного упадка коренятся в самом общественном устройстве, духовная болезнь нашей цивилизации носит системный характер. Стоит только положить в основу культурной жизни экономический принцип, включить искусство в товарно-денежные отношения, ориентируясь на прибыль, как все остальное придет автоматически, точно тумблер повернули к вырождению, включив программу самоуничтожения. Деньги, не поставленные под контроль, разъедают, как метастазы, их огненная стихия, укрощенная в камине, служит очагом, а разбушевавшаяся на ветру превращается в пожар.

Под светлыми лозунгами свободы и комплиментарной аргументации — мол, люди сами разберутся, что читать и смотреть, — расцветает невежество. Без воспитания народ, как заброшенный ребенок, превращается в маугли. И закономерно, что сегодняшнюю культуру олицетворяет группа проныр, демонстрирующих себя. Их ряд будет удлиняться, это только кажется, что дальше некуда, однако приходят все глупее, пошлее, развязнее.

У регресса и прогресса нет предела, как у неба — крыши, а у ада — дна!

Катафалк прогресса

При тоталитарном социализме следят за поступками, при тоталитарном капитализме — под контролем мысли и желания. Ловцы человеческих душ — маркетологи составляют досье на каждого: что пьет, что ест, с кем живет, где отдыхает, какими маршрутами передвигается. Сотни институтов разрабатывают методы, определяющие за нас, что лучше, что хуже, заставляющие нас думать о том, о чем можно, и не думать о том, о чем нельзя, но мечтать — только о шопинге. При этом все средства хороши, в ход идут достижения рефлексологии и психоанализа, семиотики и ассоцианизма, не брезгуют даже гипнозом. У маркетологов развязаны руки, их пропаганду не ограничивают ни уголовные, ни нравственные законы. Нередко можно увидеть, как в магазине ребенок бьется в истерике: «Купи!» Это плоды «детского маркетинга», который с младых ногтей приучает быть агрессивным потребителем. Детское восприятие иное, и, с учетом психологии, для малышей разрабатывают особые рекламные приемы. Как говорил персонаж мультфильма: «Дети плачут, а родители платят». Сегодня слезинка младенца — это монета.

Реклама давно вышла за рамки торговли, став неотъемлемой частью жизни. Книги, газеты, фильмы — это рекламоносители, друзья — переносчики вирусного маркетинга, а благотворительность — лишь одна из статей рекламного бюджета. Сегодня одни живут, придерживаясь рекламы, другие — уворачиваясь от ее ловушек. А третьих нет. В мире существуют тысячи общественных организаций: «мир без мусора», «мир без мужчин», «мир без чего угодно». И нет ни одной, выступающей за мир без рекламы! Обсуждение ее вреда ограничивается мягкой критикой, касающейся в основном деталей, а не сути вопроса, скорее забалтывающей тему, чем ее проясняющей. Это тотальное замалчивание— тоже часть тоталитарного капитализма. Реклама не движитель прогресса, а его катафалк. Продать низкокачественное, но известное проще, чем качественное, но нерекламированное. Поэтому конкуренция производителей сводится к конкуренции реклам. Но говорить о запрете рекламы все равно что ходить голым по улице. Сегодня можно через Интернет купить героин и оружие, снять проститутку школьного возраста — в свободном обществе можно все. Нельзя только жить без рекламы, вездесущей, как дьявол, преследующей на работе и дома, в общественном транспорте и личном авто, без рекламы, которую выкрикивают на улицах и искусно зашивают в кинополотно. Складывается впечатление, что на единицу рекламной продукции приходится сотая доля остальной. Наших современников, как африканских дикарей, завораживает все яркое и блестящее: поэтому мизерную покупку для них заворачивают в килограммы разноцветного целлофана — на каждого жителя мегаполиса в год приходится больше тонны отходов. Наша цивилизация производит столько рекламной продукции, что удивительно, как она еще выдерживает, чтобы не быть заживо под ней погребенной.

В России на рекламе уже выросло поколение, главный жизненный принцип которого: продавай все, что покупается, покупай все, что продается! Города наводнили люди-рты, люди-кошельки, люди-офисы. Их фантазии ограничивают рекламные буклеты, а мысли — слоганы. Их разговоры сводятся к обсуждению покупок, и свободное время они проводят в «храмах» торговли. Делясь впечатлением о путешествиях, описывают гостиничные номера. Обедая в ресторанах, говорят только о еде. За рулем разглядывают чужие машины, сравнивая, завидуют или презрительно отворачиваются. Вот уж кто действительно встречает по одежке — но провожает не по уму, а по банковскому счету! Кричащая на каждом углу реклама, использующая для своих целей основной инстинкт, срывает покров тайны, делая запретный плод обыденным, доступная порнопродукция делает женщин фригидными, а подростков асексуальными. И удовольствие они получают не в постели, а в банке. Это общество не счастливее других и не несчастнее. Внутри него комфортно — главное, не задумываться, зачем живешь, не вспоминать, что смертен, а мечты ограничивать постройкой загородного дома.

Но как в нем жить человеку? Похоже, сегодня каждому мыслящему, как Боэцию, последнему римлянину в окружении варваров, остается утешение философией.

«Не смотри телевизор, не читай газет, не езди в метро, не разговаривай с людьми!» — советуют тем, кто отрицает современный образ жизни. Мол, это масскульт и массбыт, а для избранных открыты музеи и театры. Но пошлость — как чума: достаточно пары крыс, чтобы вспыхнула эпидемия. На сцену Большого театра просочилась порнография, в филармонию — концерты «Бах forever». Интернет, как чучело соломой, набит рекламой и пропагандой, семьдесят процентов пользователей обращаются только за свежей «порнухой», а в государственных музеях орфографических ошибок — как в тетрадке у двоечника. Куда от этого деться? Остается тайга. Но и в лесу наткнешься на фантик от «сникерса». Параллельные миры существуют лишь в произведениях фантастов, и некуда бежать от безумия пиар-цивилизации.

Национальной идеей становится комфорт, научные достижения не идут дальше съедобной посуды и ароматизированной туалетной бумаги. Зато рекламные технологии развиваются семимильными шагами. Уходят в прошлое перерывы на рекламу: внедренная в фильм или передачу, рекламная анимация, не прерывая эфир, ловит в свои сети даже чемпионов заппинга. Как скоро в наши головы станут вшивать чипы, чтобы ночью вместо грез и эротических фантазий нам снилась реклама?

Вопрос недалекого будущего, дело за технологией, а психологически мы готовы!

Цивилизация душевной лени

Товарно-денежные отношения, подчиняя все сферы человеческой деятельности, закрепощают эмоциональную. Когда чувства становятся предметом торга, приобретая измерение во всеобщем эквиваленте, они умирают. Такова расплата за удобство расчета, за дебет и кредит, которые, проникая в глубинный мир, становясь движущими мотивами, разрушают то, что должно строиться на бескорыстной основе.

Они атрофируют базовые функции человеческого поведения.

Потребление, положенное в фундамент бытия, выходит далеко за двери супермаркета. Полушарии головного мозга, распахнутые удовольствию, настроены максимально впитать, поглотить. Как желудок на римском пиру, который опорожняли, чтобы снова возлечь к трапезе. Вечный пир и провозглашается сегодня земным раем, и все — от рекламных шоу до развлекательных программ — нацелено насытить, преподнося готовые блюда. Раньше истину требовалось выстрадать, теперь ее подадут упакованной в глянец. Остается проблема выбора? Одна иллюзия! Выбор давно сделали, заложив в рекламные расчеты и бизнес-планы. Общество потребления, как валтасарово царство, давно исчислено, в нем предоставляется свобода внутри прилавка, свобода манекена за стеклом витрины! Так просто затвердить катехизисом слоганы, отвлекающие от «проклятых вопросов», снимающие бремя болезненных исканий! Чем тренировать свои мышцы, рассматривайте чужие! И постепенно вербальное общение сходит на нет, межличностные отношения сводятся к невербальным формам, язык сужается до сленга, а лексикон ограничивается шоп-туровским разговорником. А зачем говорить, если можно глазеть, как это делают другие? И застолье с его психоэнергетическим обменом уступает место суррогативному просмотру ток-шоу, создающему иллюзию сопричастности, но за отсутствием обратной связи оставляющему посторонним. Зато не надо адаптироваться в коллективе.

Все для удобства. Удобства инвалидной коляски, где кормят с ложки.

Сузив кругозор, ограничив его наименованиями торговых марок, общество потребления вынуждено идти по этому пути до конца, разнообразя ассортимент, непрерывно увеличивая сферу услуг и сектор шоу-бизнеса. Но это дорога, которую проделали все закатные цивилизации, с какого-то момента превратившиеся в самовырождающиеся системы.

Живший в эпоху римского упадка историк писал: «Людей образованных и серьезных избегают как людей скучных и бесполезных. Даже те немногие дома, которые в прежние времена славились серьезным вниманием к наукам, теперь погружены в забавы позорной праздности, и в них раздаются песни и громкий звон струн. Вместо философа приглашают певца, а вместо ритора — мастера потешных дел. Библиотеки заперты навек, как гробницы, зато сооружаются водяные органы, огромные лиры величиной с телегу, флейты и всякие громоздкие орудия актерского снаряжения». Через десятилетия Рим рухнул!

Социуму, распавшемуся на сумму индивидуумов, остается уповать на теорию разумного эгоизма. Но она подразумевает способность добровольно поступиться собой, а это противоречит капиталистической психологии, нацеливающей на прибавочную стоимость, и концепции максимального потребления. Общение сводится к искусству использовать, а разумный эгоизм быстро скатывается к животному.

В прошлом тысячелетии, обнаруживая политические разногласия, ожесточенно спорили, в наступившем  идеалом провозглашается всеобщая терпимость, прикрывающая равнодушие. Тоталитаризм сменило тотальное вырождение, разговоры на кухнях — молчание перед телевизором. Нам неинтересно с другими, потому что скучно с собой. Аполитичность, замкнутость в семейном кругу, отсутствие убеждений стали правилами хорошего тона. Может, эволюция, сменив вектор, начала обратный отсчет и «беспозвоночные» шагают в сторону простейших? «Душа обязана трудиться»? А может, перед вечным покоем следует хорошенько отдохнуть? Иметь или быть? Быть или не быть? Вот в чем вопрос, вот в чем коренная разница мировоззрений!

Современное мифотворчество рисует настоящее как венец человеческой истории, тысячелетних устремлений homosapiens. Новостные ленты забиты сплетнями о «звездах», рекламные заставки нещадно эксплуатируют сексуальное чувство, а цветные сериалы с черно-белым сюжетом, где добро с кулаками побеждает карикатурное зло, убаюкивают, словно колыбельная, убеждая в правильности выбранного пути и вселенском торжестве «мягких» ценностей. «Каждому — по потребностям!» — сулил коммунизм, и его строители ломали голову, как этого добиться. «Консумизм» решил задачу. Он удовлетворил запросы, понизив уровень. Плотское, материалистическое — об остальном словно забыли. В одном советском кинофильме фашистский врач, проводящий опыты с психохимическим оружием, уверял, что человек, подвергнувшийся газовой обработке, будет счастлив. Он будет радоваться, что яблоко — красное, трава — зеленая, а дважды два — четыре. А за хорошую работу — и это верх экономии! — получит на ночь женщину.

Может, ученый добился своего? Может, его газ распылили?

Утрачивая интерес к тварному  миру, мы попадаем в мир вещей, искусственный, синтезированный мир электронных СМИ. Мы ищем защиту, спасение, убежище. Мы хотим, как в детстве, попасть под крыло — в маленький, уютный мирок с выверенным, как часы, распорядком и тапочками в углу. От окружающей пустоты мы бежим к экрану, но с каждой развлекательной передачей погружаемся в нее еще глубже. Потому что пустота — внутри; разъедая, она требует новой дозы, превращая в крысу, которая в погоне за удовольствием стимулирует вживленные в мозг электроды, пока не умрет.

Уходя от других в себя, а от себя в других, мы проживаем жизнь словно в кредит. А расплатой служит глубокий невроз. Отгораживаясь, мы запираемся на все засовы, но железную дверь, вместе с квартирой, ставят на сердце. Одинокие в атомизированном обществе, мы доверяем только банковскому счету и, как моряки за погодой, следим за биржевыми прогнозами. Скидки, сезонные распродажи, предложения, перед которыми невозможно устоять, пробуждают в нас охотничий азарт, прививая ценовую зависимость, которая превращается в манию. В России больное общество? Но общество потребления и не может быть здоровым! За лакированным фасадом кроется отчуждение, за уличным оживлением — бесцельная маета, а сотни каналов транслируют скуку. Разговоры напоминают пересказ кулинарного справочника и рекламного путеводителя. Надкусив гамбургер, смотрят в рот. Процветает искусство манипуляции. При игре в «кто кого потребит» опыт приходит с опустошенностью.

Остается быстрее преуспеть?

Идеология неравенства

Каждый вечер невидимое большинство смотрит на ярко освещенное меньшинство. Телевизор — это религия, он заставляет молиться на попавших в луч его прожектора. Политики и шоумены заменили иконы. В телевизор помещается не больше тысячи, а по ту сторону — миллионы. Кто их замечает? В СССР практиковали интервью с пастухами и доярками, косноязычию которых умилялась вся страна. Однако для огромного большинства они были своими. Сейчас голоса народа не услышишь, лишенное эфира большинство безмолвствует, оно не существует. Агрессивное меньшинство ежедневно осуществляет телеинтервенцию. Оно навязывает свои вкусы, мировоззрение, мораль, вернее — ее отсутствие. Смысл ток-шоу сводится к тому, чтобы показать себя, политические обозреватели, критики и искусствоведы, словно возродив древнегреческое искусство, состязаются в контроверсии, сначала доказывая, что черное — белое, потом — прямо противоположное. Сегодняшняя Россия — это страна для богатых, которые, как иностранцы в чужой стране, не стесняются говорить громко. Они рассуждают о своих проблемах, делясь новостями своего круга, им неведомо стеснение, как римским матронам, обнажавшимся при рабах. Они ведут себя как веселые туристы на пикнике, отводя остальным роль безмолвных наблюдателей. За ширмой развивающейся демократии у нас осуществилась власть подавляющего меньшинства, которое существует как вещь в себе — для себя живет, в угоду себе правит, под себя принимает законы. «Элита» процветает, об остальных нет и речи. Им оставляют лишь иллюзорную возможность пробиться наверх, вероятность, меньшую, чем выиграть состояние в лотерею.

О каком возрождении можно говорить, о какой борьбе с коррупцией? Коррупция — болезнь духа, победа над ней напрямую связана с оздоровлением общества. А пораженное метастазами безнравственности, оно демонстрирует во власти все признаки вырождения. Впрочем, Россия не исключение, во всем западном мире на верхних ступенях — мелкие приспособленцы, демократия фильтрует харизматические личности. Все эти чиновничьи съезды ЕС, ассамблеи ОБСЕ и слеты бизнес-элиты в Давосе напоминают об интернационализации буржуазии, о сближении высших классов под лозунгом: «Богатые всех стран, объединяйтесь!» Так что иногда кажется, будто опять звучит клятва благородных родов враждующих древнегреческих полисов, заключавших тайный союз: «Обещаю вечно быть врагом народа и вредить ему, сколько хватит моих сил!»

Демократия и тоталитаризм

Каждое общество имеет свои духовные основы, каждая власть — свой психологический подтекст — чувства, к которым она апеллирует, струны личности, на которых играет. Теократия обращается к посмертному воздаянию и комплексу вины, имманентно присущему как расплата за первородный грех. Тоталитаризм взывает к чувствам, близким к религиозным, но, приземляя их, декларирует построение идеального государства, сводя потусторонность к посюсторонности. Ущемление личной свободы при этом оправдывается высокими целями, их достижение основывается на долге, коллективной ответственности и страхе, персонифицированном в лидере.

Психологическая палитра управленческих приемов демократии значительно богаче. В ее арсенале — тщеславие, зависть, страсть к стяжательству, страх, потеряв работу, оказаться в общественной изоляции; демократия дергает за веревочку корыстолюбия и неуверенности в завтрашнем дне. Провозглашая идеологией отсутствие идеологии, она не ставит возвышенных задач, ограничивая личностные запросы вульгарным эпикурейством. Делая ставку  на индивидуализм, предоставляя свободу, граничащую с равнодушием,  она педалируетэгоистические мотивы и потому более устойчива. Развитие осуществляется за счет внутриэтнической конкуренции, борьбы за место под солнцем, а этическим перпетуумом мобиле выступает «хомо хоминем люпус эст». Теократический и тоталитарный режимы развивают чувство коллектива и носят характер общинных, демократия же подразумевает скрытую войну всех против всех, которая в психологическом плане может быть приравнена к гражданской. На этой невидимой войне гибнут ничуть не меньше, чем на настоящей, сгорая во внутреннем трении. На биологическом языке это означает, что межвидовая борьба уступает место внутривидовой, как известно, более жестокой. Так, холодная война разъединяла страны, но сплачивала людей внутри этих стран, сближала народ и власть. Теперь граница холодной войны проходит по забору частного дома, по квартире, по личному имуществу, а главное — по индивидуальному сознанию. Человечеству предоставляется горький выбор: трепетать от внешней угрозы, консолидирующей этнос, или сходить с ума от бессмысленной грызни, задыхаясь в удушливой атмосфере «мягких» ценностей.

В царской России самоидентификация привязывалась к сословию — дворянскому, крестьянскому, купеческому, в СССР — к классу рабочих, крестьян или интеллигенции. В демократической России различие между субъектами свелось к банковскому счету. Но если в сообществе нет официально принятого разделения, то оно выстраивает «неформальные» барьеры. Кастовые сообщества, закрытые клубы и ложи для избранных составляют тайную основу демократической иерархии.

При нынешних мировых ценах на топливо России с ее нефтью и газом уготована судьба двоечника, которому дают списывать и которому нет нужды разбираться в своем задании. Собственно, страны как таковой уже нет, национальная идея свелась к обслуживанию трубопроводов и скважин, распределению денежных средств в узком слое финансовой олигархии, а за парламентской трескотней «оппозиционных» партий не слышно глухого недовольства народа. Демократия по-русски свелась к неофеодализму. Впрочем, в любом обществе неравенство заложено на биологическом уровне — оно делится на активное меньшинство, заряженное энергией власти, ненасытное в отношении собственного благополучия, и пассивное большинство. Советский «тоталитаризм» стремился к социальной «уравниловке», сдерживая животные инстинкты, вовлекая весь народ в управление государством и распределение благ. И в этом была его ошибка. Перевороты, революции всегда устраивает агрессивное меньшинство, недовольное своим положением, масса же не способна самоорганизоваться и протестовать. Но ублажать меньшинство в ущерб большинства противоречило принципам построения бесклассового коммунистического общества, провозгласившего лозунг: «От каждого — по способностям, каждому — по потребностям!» К тому же потребности всегда превосходят способности. И российская демократия повела себя умнее — предоставила возможности материального успеха активному меньшинству, бросив остальных, как балласт, предоставив им самим заботиться о себе. Сконцентрировавшись преимущественно в столице, активные элементы направили свою энергию в русло личного обогащения, поэтому сейчас в России нет диссидентов, как это было в СССР, когда многие считали себя незаслуженно обделенными; теперь каждый из недовольных может найти себя в тараканьей гонке, распыляя агрессию в бесконечной войне друг с другом. Остальные же безопасны для власти, они будут довольствоваться крохами и терпеливо наблюдать «красивую» жизнь по телевизору. Поэтому ужасающее неравенство в России не связано с трудностями переходного периода, оно закономерно, ибо придает пирамиде устойчивость. И как следствие, уровень образования по сравнению с «тоталитарными» временами катастрофически упал: закрываются школы, облегчаются учебные программы, профанируются университетские дипломы — нужны не гармонично развитые личности и даже не узкие специалисты, а безмозглые потребители.

Если общественная дисциплина при тоталитаризме поддерживается сапогом, а управление осуществляется с солдафонской прямолинейностью, то при демократии им на смену пришли изощренная пропаганда, фарисейское лицемерие и чудовищное по силе внушение. Выбрать из тысячи телеканалов невозможно — тоталитаризм прячет истину за глухим молчанием, демократия — за откровенным забалтыванием. Темный погреб и видное место одинаково приспособлены для сокрытия.

Тоталитарное искусство грешит назидательностью, злоупотребляя резонерством, а «демократическое» впадает в другую крайность. Масскультура вытеснила Культуру, сделав ее творцов маргиналами, отведя им башню из слоновой кости. Провозглашается, что элитарное искусство существует для избранных, но отделение элиты от плебейской массы, для которой предназначены «хлеб и зрелища», плохо кончается и для «верхов» — в третьем колене они вырождаются.

При советском «тоталитаризме» ориентировались на людей созидательного труда — рабочих, ученых, крестьян, при демократии берут пример с работников сферы услуг — риэлторов, юристов, офисных клерков. Место адвоката, менеджера и биржевого маклера в десятки раз доходнее инженерского! Демократия не гонится за миражами сверхценностей, не ставит св&







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0