Паническая атака

Михаил Михайлович Попов родился в 1957 году. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Автор двух сборников стихотворений и более двадцати книг прозы. Лауреат премий Правительства Москвы, им. Ивана Бунина, им. Андрея Платонова, а также журнала «Москва» за повесть «Кассандр», опубликованную в № 9 за 2007 год. Член Союза писателей России. Живет в Москве.

Выпал первый снег, все выглядит в точности как в тот день, и не будет лучшего времени, чтобы начать.
        Итак, восьмое декабря 2002 года. Обычный будний день. Я отправился в Сокольники на ежедневную утреннюю полуторачасовую прогулку. Стараюсь поддерживать форму. Именно за это особое внимание к форме меня упрекают критики. Поэтому дальше — минимум литературы, все как в жизни. Нестройность композиции, повторы — из-за тяги к документальности.
        Парк черно-бел и пуст. Обычной своей дорожкой мимо пруда, мимо земляных кортов, по кленовой аллее добираюсь до дальнего забора, поворачиваю, иду вдоль него по черной тропинке, стараясь не наступать на редкие листья с загнувшимися кверху краями — каждый как блюдце со снегом.
        Слева по ходу движения, за штриховкой запорошенного куста, какая-то фигура. Я усмехнулся, с этим самым местом у меня связано забавное воспоминание. Пару лет назад, в такой же примерно пасмурный зимний день, я столкнулся тут с молоденьким пареньком. Для прогулки я был одет угрожающе — черная дутая куртка, черная надвинутая на глаза шапочка, расставленные как у громилы руки. Физиономия бородатая, мрачная. Мне нужно было узнать время, и я постучал двумя пальцами правой руки по запястью левой — мол, который час? Паренек, не говоря ни слова, снял с руки часы и протянул мне. Он решил, что его грабят, и легко сделал выбор между здоровьем и хронометром. Очень мы потом с ним посмеялись. Я — просто весело, а он — с большим облегчением.
        Сопровождаемый этим воспоминанием, выворачиваю из-за куста и вижу пару: хозяин и собака. Хозяин — невысокий, плотный, в коротком, нагловато расстегнутом пальто, руки в карманах, сигарета в зубах. Собака — довольно крупная, косматая, кавказская, что ли, овчарка, медленно обходит его справа и шагом направляется ко мне. Молча. Я замираю на месте, руки вдоль туловища. Кусан псами и суками и знаю как себя вести. Собака направляется напрямую ко мне, ощущается, что ею движет не только любопытство, но и какое-то намерение. Хозяин что-то ворчит, не выпуская сигарету из зубов. Кажется, это какая-то команда. Скорее всего, запретительная. Но высказана она без акцента и не вполне тем тоном, что необходим. Короче говоря, волосатая тварь цапает меня за левую ногу чуть пониже колена. Это скорее похоже не на укус даже, а на удар тупым предметом. Цапает и отбегает в сторонку с игривым видом, как бы спрашивая: тебе что, не понравилось? На моих светлых тренировочных штанах несколько темных, влажных пятен от ее слюны. «Ты что!» — ору я сначала собаке, потом хозяину. Очень сильное чувство распирает меня. Ощущение совершеннейшего идиотства происходящего. Унижен, оскорблен! Как вообще такое может быть допущено в отношении человека собакой?! И, заметив, что хозяин не спешит набрасываться на невоспитанное животное с яростными порицаниями или хотя бы с отчетливыми урезониваниями, я закипаю дополнительной яростью и называю его козлом, причем несколько раз. Они — хозяин и собака — медленно, сохраняя видимое ощущение собственной правоты, удаляются по тропинке, по которой я только что явился. Ну что поделаешь с хамом, очень хотелось дать в морду, но я, откровенно говоря, побоялся — а вдруг хам скомандует своему псу «фас!»? А кусается тот охотно.
        Надо было отправляться далее, перебарывая взрывы возмущенного дыхания, я сделал несколько шагов и почувствовал влагу на колене под штанами. Задрал штанину. Оказывается, укусили-то меня до крови. Обследовав рану, я кинулся вслед за парой этих сволочей, уж даже не знаю с какой целью. Потрясти их видом своей заметной, кровавой, но все же явно не смертельной раны? Они уже возле «жигуленка», что стоит сразу за забором парка. Не местные, значит, приехали издалека погулять-покусаться. Собака уже в машине на заднем сиденье, удовлетворенно облизывается. Хозяин возится с капотом. Он не понимает, что мне от него надо. Что, кровь? Ну, кровь. Я кричу, мне, мол, что — из-за него, «козла», и его «козлиной собаки» теперь «уколы делать»? В ответ он бурчит, что у него пес-рекордсмен и что он «закодирован». У меня внутри продолжает раскручиваться маховик возмущения, изо рта летит всякая угрожающего рода ерунда. Больше всего меня бесит то, что в поведении «гада» ни намека на чувство вины. Заканчивается все тем, что я пинаю колесо его «девятки» и объявляю, что найду способ «нагадить», не знаю, как именно, но обязательно это сделаю. После чего пинаю колесо машины еще раз, потом делаю вид, что ключом от дома записываю на обшлаге своей заношенной, засаленной кожанки номер машины, чтобы испортить настроение хаму и гаду. Уж хотя бы сделал вид, что сожалеет...
        Моцион, разумеется, пришлось прервать. Я побрел домой, на ходу выдумывая, какие бы назначил казни тем, кто допускает такое поведение своих собак в отношении окружающих, будь я мэром. Сколько бы просуществовали в Москве кавказские овчарки, если бы одна из них покусала Лужкова?
        У подъезда я столкнулся конечно же с Боцманом, сорокалетним алкашом с пятого этажа, где он проживает и попивает вместе со своей сожительницей и ее туберкулезной мамашей. Боцман круглый год пьян и круглый год приветлив. Он всегда со мной и с моей женой Ленкой здоровается как бы по-приятельски, даже пытается разговор завести. Со мной — всегда почему-то о Кафельникове. Меня всегда чуть коробило в этих его попытках то, что сведения о знаменитом отечественном теннисисте он черпает в «Спорт-экспрессе», украденном из моего почтового ящика. Изредка он даже звонит мне в дверь, чтобы спросить, например, что такое «эйс». Не «лед» ли? Показывая, видимо, мне, что остатки школьного образования не вполне дотаяли в нем. С тех пор как у нас закончился ремонт, а в кабинете возведен книжный стеллаж до самого потолка, который во всем его пестром величии можно хорошо рассмотреть со скамьи, расположенной у подъезда, Боцман проникся ко мне таким уважением, что даже перестал воровать наши газеты и при каждой встрече пытался продемонстрировать искреннее и громадное почтение к книжному знанию. Оно выражалось в основном в том, что теперь он просил «добавить» ему на бутылку не червонец, а полтинник. Правда, в дверь названивать перестал, а когда на скамье под окном кабинета собиралась компания его приятелей, он просил их не галдеть — «доцент думает». И на том мерси.
        В этот раз, попавшись мне навстречу, он расплылся в замедленной улыбке и выставил вперед свою пухлую пятерню — поздороваться. У меня не было ни времени, ни настроения натягивать маску вежливости, и, буркнув «привет», я прошел быстрым шагом мимо. Это Боцмана немного задело, и он поинтересовался вслед:
        — Что за муха тебя…
        — Укусила, укусила, — скривился я, закрывая за собой дверь подъезда.
        Дома, залив рану йодом и обмотав ногу бинтом, я позвонил жене на работу, потом литературному критику Саше Неверову, потом писателю Саше Белаю — просто чтобы выговориться. Остался сильнейший осадок от этой дурацкой истории. И не только осадок, но и кровоточащая рана. Не помню уж, кто именно посоветовал мне обратиться в травмпункт. Несмотря на то, что нога моя была уже продезинфицирована и забинтована, я отправился туда, влекомый скорее необходимостью продолжить справедливые свои возмущения, чем реальной медицинской нуждой.
        В травмпункте ни души. В большом холодном серо-желтом помещении с двумя дерматиновыми банкетками сидели две пожилые, сумрачные, очень под тон дня, медсестры. Они взялись обрабатывать мою рану заново, задавая уточняющие вопросы: «Где? Когда?» По их разговору я понял, что они не видят в происшествии ничего умопомрачительного и вообще, на моем месте не стали бы так нервничать и беспокоить всякой ерундой людей, повидавших на своем веку крови и ран. Меня это заело. Ведь я, казалось, веду себя единственно верным образом: меня укусила собака, я обратился за соответствующей медицинской помощью, а меня чуть ли не высмеивают.
        Из мокрого, пахнущего тиной коридора в кабинет заглянула тетка-уборщица, покивала сочувственно и сказала, что сама собачница, ей приходится иногда спасать свою жучку из челюстей более сильных собак и если ее кусают, то ей и в голову не приходит бежать куда-то к лекарям.
        — Я не прибежал, я пришел, — зачем-то оправдывался я.
        Медсестры солидарно хмыкнули, продолжая, впрочем, бинтовать и заполнять бумаги. Уборщица, показывая свою бывалость и знание жизни, высказала еще одну мысль: собаки кого попало не кусают, и, как известно, они добрее людей. Это человек бывает «дрянь человек», а собачка, она собачка и есть. Та медсестра, что бинтовала, спросила, когда мне делали укол против столбняка. Я не помнил, пришлось претерпеть укол.
        — А против бешенства? — спросил я исключительно для того, чтобы остаться в мундире современного, цивилизованного, разумно заботящегося о своем здоровье человека, у которого есть еще кое-какое будущее, в отличие от здешних унылых, уже некрасиво состарившихся медсестер и техничек, навсегда погребенных в сером растворе безрадостного воздуха этого кабинета и этих коридоров.
        Выяснилось, что от бешенства укол мне, конечно, сделают. Совершенно ясно, что опасность заразиться от домашней собаки нулевая, но должность обязывает их настаивать на уколе. Но если вы категорически откажетесь, то просто распишетесь вот здесь, и все. Отказываться было неудобно — иначе к чему была вся моя предыдущая поза? Обязательно колите, потребовал я.
        Тут выяснилось, что укол полагается не один, а целых пять. Второй — через три дня, потом через неделю, через месяц и через два месяца. И, что важно, в период вакцинации категорически запрещается принимать алкоголь. Вырисовывалась совершенно ужасающая перспектива: сухой Новый год, не говоря уж обо всем остальном. Нет, я не то чтобы не могу прожить без ежедневной рюмки, но остаться без этой отдушины почти на три месяца из-за какой-то вшивой псины!..
        Но укол мне уже сделали. И я, расстроенный, побрел домой.
        Ну, ерунда. Выдержу как-нибудь три месяца без выпивки, успокаивал я себя, но настроение становилось все сквернее. Нет, надо обратиться к здравому смыслу. Откуда в этой собаке из «жигуленка» может взяться бешенство? Да ведь и сами старые грымзы, что делали мне эти уколы, всем видом показывали, что вынуждены заниматься ерундой.
        Я позвонил Сереже Смирнову — он врач по первой профессии, — и посоветовался с ним. Что тут делать? В самом ли деле надо так уж прислушиваться к предупреждениям о том, что пить при этих уколах нельзя. Безусловно и несомненно, сказал он. Алкоголь под запретом однозначно, могут быть самые неожиданные осложнения.
        Ладно, решил я, тогда колоться прекращаем.
        А через сколько дней уже можно будет пить после первого укола?
        Ну, дней пять подожди и тогда уж пей.
        К моменту этого разговора пять дней как раз миновало, и я поехал на Комсомольский проспект, где встретился со своим старинным другом Сашей Сегенем. Когда он предложил мне выпить, я сказал, кокетничая, что лечусь от бешенства. Рассказал историю.
        — Вероятность заражения — один шанс на миллион, — пренебрежительно заметил Сегень.
        Мне не понравилось, что он не сказал, что вероятность «нулевая», но и при объявленных шансах пасовать было бы стыдно.
        Не надо думать, что я такой уж алкоголик и дня не могу прожить без выпивки. Нет. Я пью скорее редко и нерегулярно. Раз в неделю максимум. Главное — знать, что можешь в любой момент «откупорить шампанского бутылку». Так я и продолжал в том декабре, и однажды, после обычного двухдневного праздника, уже «переболев», уже попивая утром чаек, я просматривал газету «Труд» и в колонке мелкой информационной смеси натолкнулся на сообщение из Владимирской области, где в одной из деревенек произошло следующее. Объявилась бешеная собачка, которая в течение всего одного дня перекусала два десятка человек. Удалось ей это потому, что вела она себя не совсем обычно: сначала ласкалась к человеку, а уж потом впивалась в руку или ногу. И проделывала все это молча. Наконец ее догадались пристрелить, а всех жителей заставили сделать прививки. В заметке настаивалось на том, что это совершенно необходимая мера и абсолютно все жители деревни это понимают, никто не ропщет на необходимость колоться, даже сильно пьющие. Даже некий Иван Никитич, мужчина, «не просыхающий со дня своего совершеннолетия». На своем теле никаких укусов он не обнаружил, но помнит, что собачка вилась рядом, а, как оказывается, заразиться можно, даже если вам на кожу попала всего лишь слюна больного животного.
        Машинально, не концентрируясь на этой мысли, я подумал, что Владимир далеко, это другая область, и вообще… Допив чай, отложил газету и уселся к компьютеру. В дни, когда не пью, я, как правило, тружусь как литератор, чаще руководимый чувством стыда — стыда за то, что моя миниатюрная супруга уже два часа как возится в своей фотостудии, а я тут «гнию богемой». И не первое утро.
        На свою беду, я не выключил телевизор, оставив его неразборчиво журчать в соседней комнате, и когда я зашел туда за какой-то книжкой, то увидел на экране географическую карту. Закадровый и загадочный голос рассказывал о красотах Владимирщины. Речь шла о Киржаче. Рядом с ним на карте обозначена граница соседней области. Московская область. Совершенно банальный факт, что город Киржач расположен сразу у границ Московской области, меня почему-то расстроил.
        Все еще действуя не вполне осознанно, я взял в руки газету «Труд» и нашел заметку о ласковой собачке. Нашел название деревеньки и следом подлое по своей добросовестности указание, что деревенька эта расположена в Киржачском районе.
        Внутри качнулась неприятная волна.
        Я усмехнулся. Почти без усилия. Какая только ерунда не получает шанс возникнуть в голове, еще не вполне освободившейся от следов похмелья.
        Я совершенно успокоился, но пошел почему-то не в кабинет, к компьютеру, а на кухню, к холодильнику, где лежала бутылка холодной минералки. Открыл холодильник, взял в руки бутылку и понял, что пить не хочу. Закрыл холодильник и пошел в комнату, к тому стулу, на котором обычно висят мои тренировочные штаны — и синие, и надеваемые поверх них белые. Осмотрел их в районе левого колена. Обнаружил четыре повреждения на белой вязаной ткани. Кавказский овчар, судя по ране, не вонзил клыки, а ущипнул меня. Но достаточно, чтобы рассечь кожу в двух местах. Я осмотрел нижние, синие трикотажные штаны. В таких в свое время я еще бегал на школьную физкультуру. Кажется, вот здесь мы видим следы зубов. Или не видим? Но достаточно всего лишь капли слюны… Стоп, стоп, стоп! С чего это я решил, что собака бешеная?! Кончай, кончай, парень, хватит дурью маяться!
        Поскольку скомандовано было энергично, и к тому же в этот момент мне удалось посмотреть на себя со стороны, стоящего с испуганно-задумчивым видом посреди комнаты со штанами в руках, и даже ехидно усмехнуться в свой адрес и признать, что ехиден справедливо, это подействовало.
        Вспомнилось о бешеной владимирской собачке вечером. В книжном магазине «Библио-Глобус», на первом этаже. Я уже побывал на втором, купил новый роман Умберто Эко «Остров накануне». После очень мне понравившегося «Имени розы» я был совершенно разочарован «Маятником Фуко» и теперь, собрав с поверхности книги (аннотация, кусочки послесловия) кое-какую информацию о ней, прикидывал, к чему готовиться — к новому удовольствию или к новому разочарованию. Следовало бы сразу бежать домой и рушиться в кресло с пухлой покупкой, я же зачем-то забрел в расположение небеллетристической литературы. Снисходительно скользнул взглядом по роющимся в стеллажах, занятых томами Ричарда Баха, Кастанеды, мадам Блаватской. Может быть, я и зашел сюда лишь затем, чтобы потешить чувство превосходства над потребителями философских суррогатов. В самом деле, ведь есть люди, духовной пищей которых являются измышления какого-нибудь Мулдашева. Понимаю, фантастика или историческая проза тоже по большей части интеллектуальный разврат, но там хоть честно указывают под названием: «роман», то есть выдумка. А отличительная черта всех рерихов — невыносимая серьезность.
        Сам я в это время тачал роман из, если так можно выразиться, древнеегипетской жизни, и, хотя все книжки, имеющие какое-то касательство к теме, уже скупил в московских магазинах, все же иногда заглядывал в соответствующие отделы в слабой надежде натолкнуться на что-нибудь новенькое или упущенное. Нет, здешний стеллаж был в том же состоянии, что и неделю назад. Тураев, Рак, «Египетская мифология», Розмари Кларк, Монтэ «Египет Рамзесов», «Рамзес II и его время», Боб Бриер «Древнеегипетская магия». А вот этого в тот раз тут не было: Дэвид Баддок «Бессмертный Анубис». Я купил эту книжку на уличном развале за тридцатку. Интересно, сколько она стоит здесь, в солидном магазине.
        Пятьдесят четыре рубля.
        Я человек непрактичный и не горжусь этим, покупаю все у самого входа на рынок, а в магазине — сразу после подорожания. И это было бы ничего, жена с этим свыклась, но у меня есть тесть. Он звонит мне часто, в основном для того, чтобы завести речь о покупках и, узнав, почем колбасу или макароны «брал» я, с радостным возмущением сообщить, что он за то же самое заплатил чуть не в два раза меньше. Он всю жизнь прослужил «по снабжению», и ему хочется лишний раз убедиться, что он до сих пор еще парень хоть куда. Тут соперничество не профессий — он не комплексует ни по поводу своей, ни тем более моей, — но возрастов. Старый, мол, конь борозды не испортит.
        На секунду я почувствовал себя на месте тестя. Такое было ощущение, что я не просто сэкономил двадцать четыре рубля, но проявил особого рода ум. Плюс к этому — житейскую сметку и практичность. Получил право немного себя поуважать.
        Отворачиваясь от египетской полки, я упал взглядом на полку медицинских книг.
        Даже сейчас, когда я пишу эти строки, сердце мое неприятно вздрагивает. Не надо, не надо мне было подходить к этой полке и брать в руки толстый справочник, кричаще сообщавший серебряными буквами на корешке, что он «Полная медицинская энциклопедия». Литературы подобного рода я дома не держу и по врачам хожу редко, между записями в моей медицинской карте в Литфондовской поликлинике годы и годы. Нет, немного вру. Есть книжка Ю.Николаева о лечебном голодании и несколько популярных брошюр о лечении гастрита и язвы двенадцатиперстной кишки — основные донимающие меня по жизни хвори. Хотя справедливости ради надо сказать, что человек я мнительный и впечатлительный и внимания собственному самочувствию уделяю много. И разговоры об этом самом самочувствии поддерживаю охотно. Люблю послушать жалующихся. И не только потому, что получаю мелкое удовлетворение от мелкой мысли, что у меня вот этого недомогания нет. Это накопление одного из видов житейского опыта. Но, как потом выяснилось, и род мазохизма, отложенное мучение, заготовка пищи для будущей рефлексии. Каждый раз, заболев, я жалею, что дома нет хорошего справочника, типа «Семейный доктор», который сразу бы объяснил, что симптомы недомогания свидетельствуют не о том, что у меня злокачественный менингит в последней стадии, а всего лишь ангина. И каждый раз, выздоровев, я забываю о намерении такой справочник купить. И теперь понимаю подсознательный охранительный смысл этой забывчивости. Купить такой справочник — значит внести в дом ящик Пандоры. Рано или поздно откроешь крышку.
        Взяв в руки толстенную, тяжелую, такую материально убедительную книгу, я полез в оглавление, и конечно же к букве «Б». «Бешенства» там не оказалось. Я пожал плечами, испытывая при этом чувство непонятного облегчения. Иногда такое бывает, когда, испугавшись какой-нибудь неожиданной тени, понимаешь, что это не, например, собака на тебя выскакивает из-за угла, а всего лишь выталкивается порывами ветра край куста. Я поставил книгу на место. Мое «Бешенство» в медицине не предусмотрено, его нет. Неужели так, подумал я, отворачиваясь от стенда. И зря, зря, зря подумал! Захотел закрепить удовлетворяющий меня эмоционально результат. У меня не хватило ума и такта, чтобы медленно и с достоинством отойти от чудовища, превращающегося в безопасное привидение. Я решил над ним возобладать, поглумиться. Я вернулся к полке и взял с нее еще более толстую книгу «Свод болезней». Там тоже в оглавлении среди выделенных черным, крупным, официальным шрифтом «Бешенства» не было. И я уже начал схлопывать две бумажные плиты, навсегда погребая где-то там глубоко внутри свой дурацкий страшок, но предатель-глаз зацепился за продолговатую полоску едва заметных, тоже готовящихся стать призраком типографских значков между двумя черными буквенными шеренгами. Как человек, любящий всякое дело доводить до конца, я пригляделся. Мелким, тусклым шрифтом сообщалось: «Бешенство, см. Водобоязнь».
        С чувством неприязненного азарта перелистнул несколько страниц. Еще несколько. Проскочил. Несколько страниц обратно. «Водобоязнь» несколько раз ускользала от меня, что легко было понять — очень уж пугливое, жидкое словцо.
        Наконец вот: «Водобоязнь».
        «Один из самых страшных видов нейроинфекции… Лечение эффективно только в инкубационный период… в 20 процентах случаев люди заражаются от волков, в 24 от кошек, в 4 от лисиц, в 2 от других домашних животных, в 50 процентах от собак».
        СОБАК!
        «После укуса волка в 50 процентах и после укуса собак в 30 процентах случаев люди не заболевают… болезнь проявляется на 10–30-й день, в зависимости от того, в какое место был совершен укус. Медленнее всего, если укус в ступню, и быстрее всего, если в лицо.
        ...через 1–3 дня начинает чесаться и воспаляется поджившая или уже зарубцевавшаяся рана. Боль распространяется по нервопроводящим путям в области укуса.
        ...на 4–5 день больной впадает в состояние гнетущей тоски, страха, особый ужас у него вызывает вид воды и даже мысли о ней. Он не в состоянии сделать ни единого глотка, его душат спазмы, он порывается куда-то бежать. Многократно возрастает чувствительность ко всем факторам, воздействующим на органы чувств. Сильнейшую реакцию может вызвать легкий порыв прохладного воздуха из форточки.
        ...все лекарственные меры служат только к облегчению состояния больного.
        Достоверных случаев излечения от водобоязни не зафиксировано».
        Опьянело-испуганный взгляд ползал по короткому столбику статьи, раз за разом натыкаясь на болезненно колющие факты. Получалось так, что никакого — НИКАКОГО способа спастись, ежели ты укушен бешеной собакой, нет. Никакие диеты, никакие лекарства, никакие операции… Даже заболевший раком может на что-то надеяться, а укушенный бешеной собакой… тут у меня зачесалась уже отлично затянувшаяся рана пониже левого колена. С огромным трудом я удержался, чтобы прямо здесь, в книжном зале, не задрать штанину. От осознания факта своей «укушенности» я покрылся тяжелым, каким-то непрозрачным (так почувствовалось) потом. Соображения того рода, что я не обязательно же укушен собакой «бешеной», оказались не в силах вмешаться в процесс закручивавшегося ужаса.
        А чего это я улыбаюсь, подумал я, чтобы подумать хоть о чем-то внешнем по отношению к тому кошмару, что сам собою возводился у меня внутри. Снисходительная улыбка, с которой я снимал второй медицинский том с полки, теперь была неуместна, как свадебное платье на похоронах.
        Я перестал улыбаться, и мне стало еще тяжелее, как будто улыбка была чем-то материальным, что связывало меня с прежним, беззаботным миром. Как сухой лист связывает все же зимнее твое сознание с летом. И я решил улыбнуться снова, через силу, назло! И у меня не получилось. Я вернулся к тексту статьи и стал яростно ковырять ее взглядом, надеясь добыть из нее какую-то слабость, противоречие. Оказывается, есть лазейка сквозь эту черноту, внезапно подступившую к самому краю души. Прививка! Отлегло!
        Но рано!
        Чем раньше она сделана, тем лучше, и «бесполезно» ее проводить, если с момента укуса прошло уже две недели.
        Две недели. Я мысленно посчитал. Укушен 7-го, сегодня 21-е.
        Меня аж покачнуло. Ровно четырнадцатый день!
        Но нет, нет, нет! я же сделал укол! Прививка уже начата. В первый день! Но второй и третий уколы пропущены — явилась сама собою безжалостная мысль.
        И тут все предыдущие страхи мне показались мелкой ерундой, я вдруг ощутил себя внутри громадной, прозрачной, бесконечно тяжелой горы. Все люди вовне, а я внутри. И название этой горы — безнадежность. Между мною и всеми ими уже нет ничего общего. Мы в совершенно разных мирах. Вот человек в очках и кепке задел меня локтем, проходя мимо стеллажа, но не попал ко мне внутрь, а я не вернулся в то, что было прежде, до…
        Еще какое-то время я бродил по магазину, овладевая, до какой степени это было возможно, собой.
        Четырнадцатый день, четырнадцатый день!
        Но, может быть, еще не поздно?.. Еще только четыре часа четырнадцатого дня.
        И я помчался в нашу районную поликлинику. От «Лубянки» до «Сокольников» прямая ветка метро, и я был за это благодарен Создателю. Разъезжаясь ботинками по тающему снегу, я завернул со Стромынки к дверям поликлиники и тут вспомнил о неприятных медсестрах, работавших со мною в прошлый раз. Явиться перед ними снова, после того презрения, которым они тихо обливали меня в прошлый раз, да еще и в таком позорно паническом состоянии... Я колебался всего несколько секунд. Нелепый стыд вместе с укромной гордостью были отринуты на бегу по тускло освещенному коридору. Да, там же еще и мудрая уборщица, мелькнула маленькая, тошненькая мысль. Перед ней было стыдно каким-то отдельным образом. Но не до такой степени, чтобы заставить меня замедлить мое стремление к спасению.
        Уборщицы не было.
        И тех медсестер не было!
        Был бровастый старичок, похожий на провинциального фельдшера. В белом халате поверх пальто и в валенках. Но он был занят. На том стуле, на котором давеча сидел укалываемый я, располагался голый по пояс мужчина с телом, бледным до такой степени, что это бросалось в глаза даже в зимний пасмурный день. У него было что-то страшное и отвратительное с левой рукой, он пьяным, замедленным голосом разговаривал с ней, как с провинившейся собакой, и отвечал параллельно на вопросы «фельдшера», зачем-то подолгу их обдумывая. Дело у них продвигалось очень медленно. Кроме того, была еще и очередь! Еще один пострадавший, длинный, длинноносый парень с забинтованной головой. И тоже, кажется, пьяноватый. А там еще и женщина с какой-то бумагой, я только обратился к ней взглядом, как она кивнула, мол, я тоже туда.
        Сдерживая внутреннюю дрожь, я прошелся по грязному (лучше бы убирала как следует) кафелю. Вперед-назад-вперед. Кабинет номер 6, и рядом кабинет номер 17 — как это понять? И нет никаких сил понимать. Отвратные плакаты настенной агитации. Причем какие-то допотопные, не то что в предбаннике платной клиники. Сил читать все это, конечно, не было, я только скользнул брезгливым взглядом по серой поверхности. Но зацепился за характерный остроухий, хвостатый силуэт.
        Собака!
        При чем здесь-то собака!
        Подошел ближе.
        Плакат агитировал за профилактику бешенства.
        Агитировал примитивно, тупо. Особенно нелепо смотрелись капли отравленной слюны, падающие из пасти пораженного болезнью животного. Чтобы их нельзя было не рассмотреть, их непропорционально увеличили в сравнении с головой — такое впечатление, что из пасти падают лампочки.
        Но все это было ерунда. Я даже чуть иронически приободрился при виде огромной слюны. В художническом просчете мне виделся изъян в самом заговоре реальности против меня. И тут я прочел последнюю фразу, венчавшую идею плаката:
        
        Нет болезни ужаснее, чем водобоязнь.
                                                                           А.П. Чехов
        
        Я почувствовал, что бледнею. Сделал два приставных шага в сторону от плаката. Ненавижу тех, кто лезет без очереди, иногда даже опускаюсь до скандала по этому поводу, но тут ринулся в кабинет к очкастому деду, бормоча на ходу: «Мне только спросить, мне только спросить».
        «Фельдшер» уже не сидел за столом, а обрабатывал руку бледного больного, усаженного на дерматиновую банкетку. Я громоздко подъюлил сбоку и забормотал быстро про собаку, про укус, про первый укол. Неплохо бы, мол, продолжить. Склонившись над раненой, грязной рукой, почти касаясь ее невероятно кустистыми бровями, он равнодушно поинтересовался, даже не глянув в мою сторону, а сколько прошло времени с того момента…
        Я сообщил. На всякий случай приврав, что событие было не утром, а вечером. Старик, опять же не глядя на меня, сообщил:
        — Теперь уже нет смысла.
        Раненый вдруг застонал, одновременно матерясь.
        Фельдшер наклонился еще ниже, при этом поворачиваясь ко мне спиной.
        Глупый, я пытался возмущаться:
        — Как это поздно?! почему это поздно?! я буду жаловаться!
        Мне казалось, что свалившаяся неприятность имеет не только медицинский, но отчасти и общественно-бытовой смысл. Ну, как если бы мне вдруг сообщили, что мне подняли квартплату в сорок раз. Мне было еще невдомек, что это не неприятность.
        Это катастрофа!
        Только оказавшись в коридоре, я все осознал. Дернулся обратно, как если бы вспомнил что-то важное, недосообщенное прежде и такое, после чего страшный фельдшер мог бы хотя бы чуть размягчить свой каменный вердикт по поводу моей ситуации. Все же был ведь первый укол. Может быть, бешенство слегка оглушено и, пока оно в таком состоянии, его можно добить даже и после четырнадцатого дня? Но еще на пороге кабинета понял, что сказал уже все, и даже в наилучшем для себя варианте, и ответ получил по результатам полного доклада. Но просто так взять и уйти не было сил. Чтобы как-то мотивировать свою задержку, я опять подошел к тусклому плакату и помучил взглядом все четыре имеющихся на нем рисунка в надежде выжать из них хоть какую-нибудь зацепку за веру в то, что возможен все-таки и положительный, хотя бы отчасти, исход страшного заболевания. Пусть в качестве неподвижного калеки, но лишь бы жить… Ничего такого там не было, и в конце напоследок горела угрюмым огнем чеховская цитата — как высочайшая резолюция на страшном документе. Чехов полностью солидаризировался со здешним неприветливым Ионычем.
        Наверно, я даже слегка пошатывался, когда шел к выходу, потому что редкие бабульки у гардероба поглядели на меня с удивлением. Выйдя на улицу, двумя большими зевками захватив побольше мокрого бензинного воздуха, я все же сумел возвысить внутренний голос до самого грубого ора: «Да ты что, рехнулся, что ли?! Кто тебе сказал, что собака обязательно больна?!»
        И в самом деле. Я потряс головой, и в некоторых местах ее появились обнадеживающие просветы. Даже, что меня особенно обрадовало, появилась способность рассуждать логически. Раз нет возможности предотвратить бешенство… Нет-нет, не так! Раз медицина в этом случае бесполезна… Опя-ать?! Проще нужно. Нужно просто убедиться, что собака здорова.
        Как это сделать? Вопрос. Кстати, никакой и не вопрос. Я уже бежал к остановке троллейбуса. На «Красносельской» есть ветлечебница, лечил я там как-то своего такса. Если есть в районе случаи нападения на граждан бешеных собак, там не могут об этом не знать.
        Ситуация лечебницы для животных напоминала ситуацию в больнице для людей, только вместо старого фельдшера сидела старая ветеринарка и было значительно чище и уютнее. Сквозь открытую дверь кабинета — на собак врачебная тайна не распространяется — я увидел толстого французского бульдога. Он звонко семенил когтями на железном исцарапанном столе, пытаясь вырваться из объятий сюсюкающей хозяйки. Женщина в грязном халате сунула руку с салфеткой ему под хвост и стала с силой работать пальцами, как будто заводила механическую игрушку. Зверь оскорбленно завопил. Салфетка полетела в мусорную корзину.
        — У кобелей это часто бывает, — сказала фельдшер, умывая руки. Потом села за стол.
        Француз еще не покинул кабинета, а я уже нетерпеливо нависал над хозяйкой кабинета. По дороге сюда я подготовился и очень хорошо знал, что у нее спрошу. Несколько лет назад я слышал разговор старух у нас во дворе. Внука одной из них цапнула в парке наглая ничейная шавка. Встал вопрос, делать ли ему уколы. «Так мне сказали, что на Москве уже лет тридцать нет никакого бешенства», — запомнил я бодрый бабкин голос. Ребенка не стали колоть, и ничего с ним не случилось.
        — Так животное было домашнее? — спросила фельдшер, едва услышав про укус. — Маловероятно.
        Тьма, заполнявшая мой организм, стала довольно быстро оседать, как муть в роднике.
        — Понятно. Спасибо. Извините, что отнимаю у вас время. — Я благодарно пятился к выходу из кабинета, слова сам&

Комментарии 1 - 0 из 0