Идентификация во имя России

Николай Григорьевич Козин родился в 1951 году в городе Баку Азербайджанской ССР. Доктор философских наук,профессор кафедры философии Саратовской государственной академии права.

Понять Россию мыслящий русский интеллигент всегда полагал своим высшим долгом. Понимание включало и включает во всякую эпоху некоторый круг принципиальных вопросов. Одни из «трудных вопросов» были вечными, а другие рождало время: в чем сущность России и русского мира, которые воспроизводятся в том числе и в современной истории? Чем держится «мир России» сегодня, когда «русскость» и «российскость» мы пытаемся познать в этнонациональном единстве? Вместе с тем это отнюдь не снимает и вопроса об исторической и геополитической сущности русской нации — европейская ли она, азиатская, евразийская, маргинальная, или все-таки универсально-мессианская, или, в конце концов, просто русская и российская? Какими идентификационными противоречиями наполнен русский мир? В чем суть идентификационной тайны времени для современной России?

Вот круг главных вопросов, которыми живет современное национальное самосознание и на которые, казалось бы, уже даны исчерпывающие ответы, поскольку ни страна, ни культура, ни нация, ни сама их история не вчера возникли, а состоялись в истории, стали Россией. Но, несмотря на это, такие вопросы не просто постоянно возникают, но и относятся к разряду наименее «проявленных», наиболее «неопределенных». И это неслучайно. Такое возможно только с такой страной и нацией, которые основательно заблудились в своей собственной истории, допустили расщепление и вслед за этим хаотизацию социального, культурного и ментального ядра своего самосознания. С нацией и страной с глубоко деформированными и деградированными ценностями национальной и исторической идентичности, живущими неадекватными представлениями о самих себе, а в предельных случаях — и в тени параноидальных представлений о России и в ней — русской нации.

 

О высших формах самосознания

Идентичность есть «нечто», идущее через все века человеческой истории и стабилизирующее современность всей историей, а не какой-то ее избранной частью. А идентификация становится одним из самых фундаментальных феноменов человеческого духа в человеческой истории, поскольку вырастает из всей истории и культуры страны и нации. И феномен этот не является чем-то внешним, по случаю надеваемым на душу страны, нации, личности. Идентичность основой своей имеет духовный опыт личности. Соответственно, идентитет — это продукт сознания, доросшего до высших форм самосознания, до осознания сущности своего «я» в истории. Такое осознание дается человеку через акты связывания и отождествления себя с коллективными сущностями своей локальной цивилизации, культуры, исторической эпохи. С другой стороны, за счет идентификации преодолеваются пределы человеческого «я», человек выходит за границы своего эго. Это когда я, отождествляя себя с тем, что вне меня существует, вместе с тем превращается в нечто имеющее значение для моего «я».

В этом смысле идентичность манифестирует все основные символы преданности индивида сообществу. После чего история и в ней — историческое время обретают субъекта, тождественного их сущности, и ровно настолько, насколько сам субъект растворяет себя в коллективных сущностях своей истории и своего времени. Единство нации питается единством своей истории и, следовательно, единством своей исторической памяти. Мы участвуем в истории настолько, насколько история участвует в нашей жизни, оплодотворяет каждый акт и нашего сознания, и нашего действия. И во всех этих событиях идентификация — одновременно акт и процесс, участвующие в формировании пространства главных смыслов для специфически человеческого существования. Так совершается становление человека самим собой, но через «другого» и «другое», с кем (и с чем) «я» отождествляю свое «я».

Так в истории появляется субъект, способный творить не историю вообще, а историю конкретной локальной цивилизации, вооруженный для этого не просто интересами, но и, главное, ценностями и святынями определенной культуры и духовности. Обретая идентичность, жизнь человека обретает историчность, начинает мерить себя духовными максимами истории. Начиная связывать себя с существенными событиями своей истории, наполняясь духом своей культуры, человек перестает быть только творимой частью истории, он превращается еще и в ее творца. Можно сказать и так: миром правит идентичность. Правит в той самой мере, в какой им правит человеческое сознание и в нем — человеческое «я», ибо только знающий, «кто я», может знать «что делать».

История и в ней человек, осознающий себя, обретают источник для пассионарного подъема — для прорыва в новое измерение истории. Жизнь из «просто существования» по мере идентификации (развития самосознания), или, иначе говоря, по мере отождествления и наполнения себя человекоразмерными смыслами жизни и истории в главных своих актах превращается в сокровенное дароприношение. В дароприношение тому месту, где ты родился и живешь, кругу близких людей, давших тебе жизнь и ее смыслы, долгоприношение своей истории, своему народу, самому себе.

Каждый акт (шаг, период) идентификации превращается в акт одухотворения человека, превращения его в человека исторического, понимающего себя и воспитывающего себя в оте-ческом духе. В настоящем настолько настоящего, насколько в нем сохранилось прошлого. Настоящее «складирует» в себе свое прошлое как основание собственного бытия, и оно жизненно настолько, насколько опирается именно на такое прошлое, которое имеет выраженные проекции бытия, связывающие его с будущим. Поэтому и долг перед будущим есть только у того, у кого есть обязательства перед прошлым — кто не является исторически безосновным, как и исторически «бездетным». Прошлое — это больше того, чем я «просто живу». Жить в истории — это еще и жить воплощением и раскрытием в ней своей сущности. После этого одно только и имеет значение — научиться жить жизнью сущности своей души, а значит, своей культуры, своей истории.

Но почему же, если мы все это осознаем, Россия, и с особой остротой на протяжении последнего столетия, бьется вокруг решения одних и тех же проблем? По форме они заданы конкретностью исторических обстоятельств, а по своей сущности это одни и те же идентификационные проблемы — собственного самоопределения в истории в качестве исторической и национальной России. Но будем помнить, что игры с идентичностью — самые опасные в истории, ибо это игры с духовными основами истории (то есть с основами человеческой души). Смена идентификационного кода ведет к перекодировке всего человеческого сознания. А потому человек, лишенный идентичности, начинает говорить языком пустоты, рожденной отсутствием в человеке его сущности. Он выпадает из цепи последовательности поколений, тем самым разрушая единство истории, а вслед за этим и саму историю.

Отсутствие глубоко осмысленной и адекватной идентичности равносильно отсутствию развитого самосознания и вытекающего из него осознания собственных интересов, ценностей, смыслов, стратегий адаптации и мобилизации ко всем социально-политическим и экономическим модернизационным и просто трансформационным процессам в обществе. Иными словами, отсутствие идентичности равносильно отсутствию всякой центрированности в жизни человека, а если нет «центра», то все становится противоречиво, конфликтно, смещается в сторону отклонений (девиантных неожиданностей). В результате мы наблюдаем глубокие поражения человеческого сознания, одним из проявлений которых в России сталапатологическая готовность от поколения к поколению до смерти защищать самые отвлеченные идеи.

 

Созревание для гибели?

Наше национальное сознание оказалось погребено под обломками всех идеологических потрясений XX столетия, втянувших нас в глубокий духовный обморок, в условиях которого человек оказывается способным на любое вырождение. Мы оказались нацией, одержимой идеями, которыми в полной мере не владеем: они владеют нами, а не мы владеем ими, а потому и живем в странном, а точнее, в каком-то болезненном ослеплении идеями. Так произошло потому, что на протяжении целого столетия политико-идеологические ценности из средства нашего существования упорно превращались в самоцель. И в этих процессах они стали утверждать свою первичность на обломках нашего национального идентитета, через тотальную хаотизацию и разрушение всей иерархии наших национальных ценностей.

Идентификационный хаос стал величайшим кошмаром современной России, и в этом хаосе мы легко становимся одержимыми всеми ошибками логики — в частности, начинаем искать себя в том, чем мы не являемся, и там, где вообще отсутствует наша сущность. Мы начинаем жить такими изменениями в истории, в которых одна противоестественность преодолевает другую, только усиливая противоестественный характер всех изменений. В частности, мы все время пытаемся остановить будущее прошлым или изменить будущим свое прошлое, что превращает нашу историю в историю на грани абсурда.

В итоге не мы властвуем над нашей историей, а история властвует над нами, и в той самой мере, в какой мы не являемся хозяевами своей собственной души, ее идентификационных сущностей. Мы живем невротической утратой своих исторических и духовных корней, питающих нашу национальную идентификационную сущность, — лишаем себя главных точек сборки нашей идентичности, которые находятся в нашем прошлом. При этом нас явно хотят раздавить потерей веры в свое прошлое. Ибо что значит потерять веру в свое прошлое? В ряду прочего это значит полностью обессмыслить пространство главных смыслов своего существования — оказаться распятым мыслью о том, что твоя жизнь и в ней все прожитое было прожито зря.

С таким прошлым нам трудно жить в настоящем. Хуже того, если нет истории, то все возможно, вплоть до невменяемого исторического творчества. Так рождается во всем безрассудная история. И она рождается по одной, и фундаментальной, причине: в своем историческом творчестве мы получаем вдохновение не оттого, что мы нация — наследники и продолжатели дела большой истории, великой культуры и несравненной духовности, а всего лишь последователи одного из политических учений.

Лишая свою историю национальных ценностей и смыслов, мы становимся окончательно больными своей историей — превращаемся в людей, страдающих самими собой. Нация и в ней человек, теряющий идентичность, созревают для гибели. А посему нам надо исследовать силу, нас победившую. И она, увы, часть нашего сознания, та самая, которая упорно отказывается стать русской.

В условиях России чуть ли не всякое политическое мышление превращалось в инструмент аннигиляции национального сознания. В частности, именно беспощадное отрицание русскости роднит таких политических антагонистов в истории России XX века, как русский марксизм и русский либерализм. Последний в итоге неожиданно оказался с большевистским, тоталитарным душком. И это не случайное совпадение: их объединило совершенно неестественное отношение к ценностям исторической и национальной России, попытка их опустошения и преодоления в пространстве истории. В своем отрицании России и русский марксизм, и русский либерализм не чувствовали пределов отрицания, и в таком качестве наша история неизбежно превращалась в осуществленное безумие.

Мы видим, как идея исторической модернизации России начинает совмещать себя с идеей преодоления России в истории, и вслед за этим мы платим самую большую цену за свое существование в истории. Национальной трагедией — расколом, гражданской войной. В реальной практике исторического творчества именно невнимание к этническому фактору в русской истории становится источником русской катастрофы — и в октябре 1917-го, и в августе 1991-го. Исторический опыт редко чему учит, но он, как минимум, не забывается. И главный вывод из него: нам доступна не подлинность нашей истории, а только шум, ею производимый. И как следствие, мы слишком легко соглашаемся, с очередным безумием современности и именно потому, что в совершенно непропорциональных масштабах считаем себя свободными от своего прошлого. Пора научиться если не все, то многое мерить мерой глубинного прошлого.

Прошлое — это всегда больше того, что просто было и прошло и теперь не существует, а если и существует, то где-то вне нас или на периферии нашего существования. Прошлое, его онтология более фундаментальна — это всегда нечто, что с необходимостью входит в состав нашей сущности. Да, князя Владимира уже нет в Киеве, Александра Невского в Великом Новгороде, Юрия Донского на Куликовом поле, Петра Великого в Санкт-Петербурге, а Ленина и Сталина в Кремле. Их времена прошли, но — и в этом вся сущность присутствия человеческого прошлого в настоящем — они в нас и благодаря именно этому мы есть мы.

Русское западничество как левого, так и правого толка осознает это плохо. Они исходят из другой онтологии русского прошлого — как прошлого, принципиально не состоявшегося, а потому и исторически пустого. Именно отсюда ветвятся корни идентификационной разнузданности сознания русского западничества. Оно следствие длинной хронической болезни неестественного отношения к русской истории как к такому прошлому, которое не заслуживает того, чтобы его бережно сохранять и с ним считаться как с необходимым фактором, определяющим меру должного и возможного в современности.

Отсюда и масштаб насилия над современностью: если настоящее ни в чем и никак не определяется прошлым, то в нем все возможно. И это «все» действительно стало реальностью в истории России XX столетия, и с особой жестокостью и безответственностью в начале и конце столетия. И как закономерный итог — в своей истории мы до сих пор живем как бы и не совсем в своей, не как у себя дома, она в совершенно недопустимых пропорциях отчуждается от нашей русской сущности.

Таким образом, в истории России разыгрывается трагический сценарий одного и того же действия театра исторического абсурда. Как только приходят времена и сроки, страна и нация исчерпывают очередной стадиальный модернизационный проект исторического творчества и изживают лежащие в его основе политико-идеологические ценности, идейная мобилизация приобретает странную направленность. Она начинает с того, чтовытаптывает все пространство ценностей и смыслов национального присутствия в истории. Мало того, что смена модернизационного проекта всякий раз совмещается со сменой общественно-политического строя страны, что сверх всякой меры обостряет весь спектр реальных и возможных противоречий, так она еще мобилизует в высшей степени агрессивные практики, цель которых — в очередной раз не допустить в историю России ее национальную сущность. Россия начинает болеть болезнями модернизации, при этом не довольствуясь изменением только отношений собственности и власти, освоением новых технологий прорыва в новое измерение истории, но и преодолевая себя как Россию, со всеми ее идентификационными сущностями, составляющими русскость.

 

Идея и нация

Издесь открывается потаенная суть трагедии и марксизма, и либерализма, и вообще любой политической идеологии в России — в попытке осуществить модернизацию страны вне какой-либо существенной связи с ее национальной сущностью, а если быть точнее — за счет ее преодоления в истории.Как преодоление происходит и что преодолевается? Все начинается с изгнания всякого присутствия национального начала в русской истории. Следующий этап связан с включением механизма противопоставления идей друг другу, вплоть до их непреодолимого антагонизма. Большевизма — монархизму. Боголюбия — атеизму. Тоталитаризма — демократии. Но всякая идея, лишаясь национальной почвы, теряет опору в истории и культуре, в законах преемственности, опираясь на которые могла бы быть примирена с любой другой идеей как идеей своей истории и своей культуры.

Но если идея начинает с того, что противопоставляет себя идее нации и стоящим за ней ее истории и культуры, то она неизбежно заканчивает обострением всех возможных антагонизмов, вплоть до репрессалий по отношению к самой истории и культуре — ко всем идеям, этой историей и этой культурой рождаемым. Она становится безвозвратно чуждой истории, культуре, нации, начинает жить только самой собой, только формами своей абсолютизации, на этой основе порождая все формы насилия как единственного средства собственного самосохранения.

Это многое объясняет в истории России XX столетия, ставшего для нас историей нашего национального безумия. Мы, отказавшись от идеи нации, призванной примирить все идейные антагонизмы всеми смыслами общности, созидаемой в пространстве осуществления идеи общей исторической судьбы, отказались от всех консенсусных решений, хоть как-то считающихся с нашей национальной самостью. Мы начали жить идеями, во всем противоположными нашей исторической и национальной сущности, и, как следствие, закончили всем, что нас только разделяет. В этом смысле главный враг современного российского либерализма — кризис идей, явно не работающих на консолидацию общества и в таком качестве не работающих ни на человека, ни на нацию, ни на государство. А они потому и не работают, что либерализм в России начал не с синтеза идей, а с их болезненного противопоставления. Абстрактная идея человека и его свобод была противопоставлена всему, чему ее можно было противопоставить, и прежде всего самой сущности России и в ней — идее нации и идее государства.

Во имя прорыва в новое измерение истории нас призывают пожертвовать всеми веками нашей предшествующей истории — втягивают в безудержный процесс развенчания всех ее национальных смыслов. Нас постоянно сосредоточивают на таком нашем прошлом или, еще чаще, на такой ее интерпретации, которая радикально ослабляет нас в современности, устанавливая фиктивную связь с прошлым. Прошлое, нигилистически препарированное, избирается в качестве главного нашего врага, и тем самым мы сильно осложняем свою жизнь в современности, поскольку если главный враг — наше прошлое, то мы в совершенно непропорциональных масштабах начинаем жить только своим прошлым.

Оно приобретает совершенно тираническое влияние — начинает просто репрессировать настоящее, ставить его в недопустимую зависимость от себя как от прошлого, в котором якобы скрывается главный враг нашего исторического творчества. Здесь мы сталкиваемся с одним из парадоксов времени в истории, в пределах которого выстраиваются в высшей степени противоречивые отношения между прошлым и настоящим. Это когда настоящее не может возникнуть и существовать без прошлого, но как настоящее утверждает себя только через преодоление прошлого в себе, и в первую очередь такого, которое мешает ему быть настоящим. И похоже, мы в полной мере не владеем культурой отношений со своим прошлым.

Мы не творим историю, а зацикливаем себя на сведении с ней счетов. Мы начинаем смотреть на свою историю как на бедствие, со всей пассионарной страстью устремляясь к исторически безосновному творчеству как к своему идеалу. Так мы теряем контроль над нашим прошлым и, как следствие, начинаем жить в условиях непереносимого настоящего, в котором все возможно именно потому, что оно, вслед за прошлым, нам больше не принадлежит. И будущее, со всеми присущими ему неопределенностями, начинает твориться за счет усиления неопределенности прошлого. Так настоящее превращается не в основание, связующее прошлое с будущим, а в арену все разрушающей борьбы между ними. Так мы превращаемся в разрушенные отбросы разрушенных веков.

В итоге мы (русские люди) осваиваем совершенно порочный способ самоидентификации не со своей нацией, ее историческими, культурными и духовными сущностями, а всего лишь с очередной модернизационной идеей. Цена модернизации становится и непосильной, и абсурдной — отказ от собственной национальной самости. И такой модернизации начинает сопутствовать странная познавательная процедура: мы начинаем мыслить только подробностями, упуская то главное, что связывает все частности нашего бытия в единое целое, с одной им присущей сущностью — сущностью России и в ней — русской нации. Она как основа целостности нашего бытия в истории просто игнорируется. И как следствие, мы, часто не осознавая, продолжаем платить невосполнимую цену за презрение к нации как субъекту мировой и своей собственной истории.

 

Стать собой или стать другим

Все подлинно значимое и в жизни человека, и в жизни общества живет только идеей целого и, следовательно, как элемент целого, будучи интегрировано в нем, питается его смыслами и жизненной энергетикой. Вырванное же из своей связи с целым, переставая жить жизнью целого, часть начинает деградировать, жить не подлинностью своего бытия, ибо в части сущность представлена своей частью, в целом — всей своей тотальностью. Вот почему я настолько бытийствую в своем бытии, насколько растворяю в себе его сущность, и через нее живу всей целостностью бытия.

Преодолевая в себе свою национальную сущность и связанные с ней основы целостного бытия, нас охватывает идентификационная истерика по поводу всех ценностей нашего национального существования. Мы начинаем жить парализующей наше самосознание идентификационной верой в то, что мы носители неправильной истории, не состоявшейся культуры, больной духовности, и только отказ от них способен вернуть нас к исторической норме. Но это именно та «норма», которая окончательно истощает наши души. Так в своей собственной истории мы становимся изменниками всему, чему только можно изменить. Мы начинаем испытывать странное сладострастие, насилуя самих себя чрезмерными требованиями к своей истории и культуре, и, как правило, с ценностно-смысловых позиций иных культур и цивилизаций. И, как следствие, отношение к ним перестает быть национально мобилизующим переживанием.

При этом никто не будет спорить с тем, что в нашей истории немало явлений, в высшей степени достойных критического отношения. Но под знаменем критического переосмысления мы допускаем нигилистическое ниспровержение всей нашей истории и чуть ли не всей нашей культуры. Так мы лишаем себя памяти осознания русских свершений в истории и вслед за этим исторического самоуважения. Мы начинаем жить тотальностью смыслоотрицания всего в пространстве нашей истории и культуры. Так мы приходим к фатальному ослаблению современности и в ней — нашего национального «я». Выход из такого состояния очевиден. Каждый человек держится за свое «я», и до тех пор, пока за него держится, он — человек. Так и нация должна держаться за свои идентификационные сущности — свое национальное «я», и до тех пор, пока за него держится, она — нация.

Покинув почву национального в истории, мы готовы на какое угодно обращение с собственным прошлым, готовы к любым спекуляциям и манипуляциям. И поскольку прошлое больше не воспринимается как свое, мы начинаем жить сознанием радикальной испорченности нашей истории. При этом нас хотят навсегда приковать к нашему «позорному прошлому», не позволяя удержаться на почве возвышенного, закрепленного к истории идеала. Мы, таким образом, теряем веру в себя и в свою собственную историю, начинаем сомневаться в том, что не подлежит сомнению. Мы начинаем страдать от избытка истории, многократно усиленной критическим разложением ее основ. Становясь в радикальную оппозицию к самим себе, мы становимся слишком последовательными в полной хаотизации явлений своей жизни и истории. Воистину, в таком своем качестве нам надо искать защиты прежде всего от самих себя, ибо мы начинаем жить той частью самих себя, которая нас ослаб-ляет.

 

Хаос вместо понимания

Если нация и ее сознание — тождественны, то сегодня мы — больная нация, поскольку являемся носителями сознания, радикально отчужденного от своей национальной сущности. Ведь нам по-настоящему принадлежит только то, что мы осознаем. А мы, похоже, в полной мере не осознаем ни своей культуры, ни своей истории, всего национального, в них присутствующего, — себя как нацию и нацию в себе. Наша национальная сущность существует не столько в нас и для нас, сколько параллельно нам и нашему существованию. Она радикально отчуждена от нашего существования, ибо наше сознание, которое должно было мыслить в национальных терминах, ценностях и смыслах, упорно отказывается связать себя с самой идеей нации и на этой основе стать подлинно национальным сознанием.

Мы превращаемся в нацию, живущую спящей или даже хуже того — хаотизированной идентичностью. И как следствие этого, мы нуждаемся в суровой терапии, и ее суть прозрачна: начать жить, мыслить и действовать исходя и во имя осуществления своего национального начала в истории. Адекватной реакцией на национальную катастрофу, пережитую нами в начале и конце XX столетия, должно стать наше возвращение в собственную историю как в национальную. Мы должны совершить радикальный переворот в ценностях и смыслах нашего существования — вернуться к ценностям и смыслам исторической и национальной России.

И прежде всего к православным истокам нашей культуры и духовности, способным вернуть Россию к ее русской сущности, не к политико-идеологическим, а к более глубоким — локально-цивилизационным основаниям бытия в истории. Только так мы можем прийти к более полному и гармоничному существованию — у нас наконец-таки появится возможность завершить эпоху исторических потрясений, начатую еще октябрем 1917-го и продолженную августом 1991-го, и завершить ее мы можем только одним путем — став русскими в своей собственной истории.

У нас в нашей истории больше нет алиби, которое могло бы оправдать наше бездействие и безмыслие — не быть Россией и не мыслить себя Россией. Здесь уже сама мысль о борьбе означает победу. Для всех, кто идентифицирует себя с русским миром, настало время беспощадной объективности и исторической очевидности — время русской России. Русские имеют право на русскую Россию, а после развала России–СССР имеют это право вдвойне.

История России, как России, должна твориться субъектом, адекватным ее русской сущности. А потому тот, кто находится в конфронтации с этим правом, явно находится за пределами национальной сущности России и в ней — русской нации. Поэтому мы должны научиться отсекать от себя все то, что не является нашей сущностью и противоречит всем формам нашего единства. Ибо мы не можем объединиться и стать едиными, минуя то, что мы, в ряду прочего, прежде всего русские и в таком качестве должны стать небезразличны к тому, что мы — русские: преодолеть безразличие, массово бытующее по отношению к нашей русской сущности, столетие воспитываемое в нас и от имени коммунизма, и от имени либерализма.

И это естественный и абсолютный императив современности, в которой, после распада геополитического и ментального пространства России, сохранение русской сущности России стало основным условием сохранения самой России. Современная Россия находится в критической зависимости от состояния русской этничности, ибо мы живем в пространстве идентификационно разоренного русского мира. Главный разрушительный элемент русской истории оказался идентификационным. Именно его упорное игнорирование в практике исторического творчества превращает нашу историю в гигантскую психиатрическую больницу, в которой мы, ее действующие силы, пытаемся силами нашего сознания окончательно предать русскую сущность России и в ней — русской нации. Это становится одним из главных актов самоутверждения того начала, которое имеет своим именем мерзость запустения нашей национальной жизни. Человек достигает низшей точки своей витальности, когда теряет свою идентичность.

И если мы не хотим вновь потерять свое Отечество, как уже его теряли вместе с имперско-романовской и советской Россией, мы должны восстановить в России ее русскую сущность. Связать современность не с вненациональными, а с глубоко национальными ценностями идентичности — ценностями и смыслами исторической и национальной России. В ряду прочего это означает, что мы должны научиться мыслить и действовать в нашей истории в согласии с нашей историей — с чувствами, волей и идеями наших предков. Но так мыслить и так действовать мы сможем, если будем являться русскими — утверждать себя в качестве русских с утра до вечера и с вечера до утра. Здесь ключ к преодолению главных истоков всех катастроф нашей жизни.

В этом смысле наша преданность нашей истории предполагает нашу преданность нашей русскости. Только так мы можем достичь тождества русской нации русской сущности России — через достижение полноты собственного самоопределения в качестве русских. Таким образом, русским необходимо по-новому увидеть социальную реальность, в которой главной для них становится задача превращения себя, русских, из нации в себе и для других в нацию для себя. На этой основе мы должны перестать быть силой, направленной вовне, и наконец стать силой, направленной внутрь себя. Если мы сегодня не станем русскими, то завтра нас просто не будет, так как не будет того сознания, с которым мы сможем связать свое присутствие в этом мире в качестве русских. Проблемы, рожденные столетним разложением и забвением нашего национального начала, можно решить только средствами развитого национального самосознания. И в ряду прочего именно в таком качестве оно по-настоящему становится небезразлично к идеалам гуманизма. Культивирование человечности начинается с культуры самосознания, ибо человечность вне меня рождается культивированием человечности во мне — только в пространстве развитых форм самосознания и самоуважения.

А потому пришло время осознать, что самый страшный кризис — идентификационный, ибо он поглощает культуру нации и растворяет ее в чуждых ей ценностях. Он инициирует культурное самоубийство нации, окончательно совершаемое тогда, когда нация, пытаясь жить бессмысленной жизнью вненациональных ценностей, отказывается позиционировать себя в истории как нация. Нам надо перестать жить в мире безосновных сомнений по поводу исторической и культурной состоятельности нашей национальной сущности. И вслед за этим преодолеть в себе ставшее уже параноидальным упрямство, с каким всякий вопрос о нашей национальной самости мы превращаем в объект беспощадного словесного избиения. В этом смысле решение всех наших главных проблем в близкой досягаемости — оно в нашем сознании и самосознании, которые наконец-таки должны стать адекватными своей национальной сущности.

В принципе всякое препятствие — лучший союзник человеческой воли, ибо все, что нас не убивает, должно делать нас сильнее, но это только при том условии, если мы живем в мире наших идентификационных сущностей, не вопреки, а в согласии с сущностью святынь нашей души. Всякий кризис больше, чем учит, он заставляет искать опору в самом себе, и выход из него — всегда в нахождении новой формы глубинной духовной жизни. Для того чтобы осуществить изменения вне меня, я должен измениться внутри себя — стать не просто другим, а превзойти в себе то, что меня принципиально ограничивает. К обновлению жизни можно прийти только с обновленным сознанием и в нем — со встревоженной совестью. Так мы становимся пробужденными людьми, готовыми принять любой вызов современности. Для того чтобы стать утверждающими в этой жизни, мы должны отринуть от себя все, что нас ограничивает, и прежде всего восстановить веру в самих себя. Ведь утратить веру в самих себя — это значит окончательно стать бесполезными.

 

Наши задачи

Остаться в истории можно, только изменяясь, но изменения — развитие, должно быть согласовано с нашими идентификационными сущностями. Пока наше «я» выражает нашу национальную сущность, мы владеем всем миром. Следовательно, до тех пор, пока мы мыслим и действуем в согласии с коллективными сущностями нашей истории и культуры, мир, который мы творим, принадлежит нам. В таком качестве задача самоизменения не противоречит нашему стремлению стать более совершенными, так как только оно может сделать нас соразмерными нашей сущности — сущности исторической и национальной России. Только постоянно превосходя самих себя, мы можем стать самими собой.

Русский хаос, рожденный беспримерным столетним саморазрушением идентификационных основ нации и страны, устремлен к тому, чтобы стать русским космосом. И основа его становления — русская сущность России, ее решительное восстановление и сбережение, а это значит еще и всестороннее культивирование и развитие. Для этого мы должны стереть в себе все ощущения, все мысли, все действия, репрессирующие нашу сущность. А такая задача, как свидетельствует опыт истории, всегда актуализировалась там, тогда и постольку, где, когда и поскольку из нашей национальной сущности изгонялась ее русская сущность.

В этом смысле мы не избраны, а призваны. И если в первом случае речь идет о привилегиях и правах, то во втором — о долге и обязанностях. В последнем случае для нас это означает только одно: стать самими собой в своей собственной истории — Россией. Тем самым мы не взываем к болезненной сосредоточенности на нашем национальном «я» и тем более к его абсолютизации. У нас нет никаких оснований считать себя целью и мерой всех вещей. Нам не нужно самооправдания с какой-то апокалиптической точки зрения, через слепой восторг и восторженное бешенство по поводу непревзойденного превосходства нашей национальной самости. Нам нет нужды в оргиях безосновного триумфализма, ибо всякая, а тем более этически не центрированная абсолютизация неизбежно завершается нравственным обнищанием культуры.

Таким образом, мы не имеем права поставить себя выше, а значит, и вне морали, как, следовательно, не имеем прав и на то, чтоб вновь игнорировать право личности на автономию и нетипичность — перегружать обязательствами, репрессирующими ее сущность и ее свободы. Совершенно недопустимо на алтарь национального честолюбия приносить жизнь и интересы личности. Они вообще должны перестать быть поглощаемы любой политикой и связанной с ней идеологией. Наше спасение в исторической реальности, которая будет создаваться преимущественно моралью. Поэтому нам, русским, не нужна наша национальная исключительность сама по себе, тем более такая, которая противопоставила бы нас всему остальному миру.

Нельзя стать лучше только благодаря тому, что ты русский, за счет простой принадлежности к какой-либо нации вообще. Различия между людьми меряются не по крови, а по уму и добродетелям. Тот, кто строит свою идентичность на безосновном самовосхвалении и пещерном презрении к другим народам, эту идентичность в итоге разрушает, ибо перегружает ее ненавистью. Надо уметь жить миром, не обусловленным только нашей национальностью. Мы не должны быть настолько захвачены собственным национальным «я», чтобы перестать понимать и уважать чужие интересы и ценности. Но при всем при этом нам, русским, необходима самодостаточность, та самая, которая рождается адекватным пониманием своей национальной самости и существованием через ее творческое развитие. Нам, русским, необходимо вооружить себя идеей нации, и она нам необходима как идея общности в любви, а не в ненависти.

Именно она даст нам искомый источник к единению, ибо одним из самых трагических последствий слома идентичности стало разрушение если и не всех, ибо одним из самых трагических последствий слома идентичност

Комментарии 1 - 0 из 0