Махнем не глядя

Сергей Егорович Михеенков родился в 1955 году. Окончил Калужский государственный педагогический институт им. К.Э. Циолковского и Высшие литературные курсы Союза писателей СССР. Автор двадцати книг прозы. Лауреат премий им. Н.Островского и А.Хомякова. Автор сценария телевизионного фильма «Последний бой командарма» — о командующем 33-й армией генерале М.Г. Ефремове. Член Союза писателей России. Живет в г. Тарусе.

Махнем не глядя

 

Главы из романа

 

Памяти дочери Ксении

 

 

Глава первая

 

Младший лейтенант Воронцов в эту ночь не спал. Общая атака назначена на утро. А ночью предстояла еще одна операция — помочь разведгруппе перебраться через нейтральную полосу. Разведчики возвращались с той стороны.

Рота заняла исходные вечером, когда стемнело. Порядком потрепанный стрелковый батальон быстро снялся и по ходам сообщения несколькими потоками исчез в тылу, в душной июльской темени. Те, кого сменяют, всегда исчезают быстро, как фантомы. Будто это и не люди вовсе, не солдаты, навьюченные оружием и снаряжением, а бесплотные привидения. Оно и понятно: во второй эшелон, на отдых.

Воронцов распорядился, чтобы от каждого отделения выставили часовых. Остальным — отдыхать. Попытался уснуть и сам. В землянке стояла духота. За день она нагревалась так, что до утра, даже при распахнутой настежь двери, зной и духота плавали под низким бревенчатым потолком, пахло прелью, и запах казармы, который казался терпимым весной и осенью, а зимой родным и желанным, теперь стал невыносим. Воронцов прихватил шинель и прилег на ящиках в пулеметном окопе, подсунул под голову вещмешок, набитый сухой травой, и закрыл глаза. Но сон не шел. Какой там сон! Перед глазами стояли то глаза Зинаиды, то дворы родной деревни, то какая-то пыльная дорога, вроде как и знакомая, но и незнакомая одновременно. Что это была за дорога? Должно быть, уже в полусне привиделась ему та пыльная дорога. И куда она пылила, кто ж теперь узнает? Сон до конца он не досмотрел. Сон не кино, где все связано, все причины и следствия, и потому понятно.

Воронцов достал из полевой сумки пачку треугольников, перевязанных шпагатом. Нащупал тугой узелок, размял его пальцем и развязал. Развернул дорогое письмо — он знал, что оно лежит вторым сверху, — и включил трофейный фонарик.

 

Здравствуй, Саша!

Пишут тебе твои Улита, Прокопий, Федор, Николай и Зинаида из деревни Прудки Андреенковского сельсовета.

Радость, которую мы тебе сообщаем, сейчас переживает вся наша деревня. В конце марта освободили нашу местность. А вскоре почтальон принес от тебя весточку. Как же мы были рады твоему письму, дорогой Сашенька! Ты и представить себе не можешь, что творилось в моей душе. Улита тоже как будто все понимает. Она трогала твое письмо и улыбалась. Я ей говорю: «Улюшка, это ж папка твой прислал тебе весточку». После этого она долго носила с собой твое письмо. Даже читать нам не давала. Я все боялась, что потеряет.

Прокоша, Федя и Колюшка прыгали от радости и теперь просят прочитать твое письмо еще и еще. Рады, что ты нас не забыл.

У нас все хорошо. Живем мы теперь в новом доме. Тятя с мужиками отстроил пятистенок на прежнем фундаменте. Правда, полы еще не настелили. Не до того. Но ничего, поживем и так. Тятю возили в райцентр несколько раз. Но разобрались и не тронули. Зла он никому не сделал. А партизанам помогал. Тятю опять избрали председателем колхоза. Вот сойдет последний снег, и начнем сеять. Мама сейчас тоже поправилась. Переживала за тятю, когда его забрали, и слегла. Но сейчас ничего, уже встает и хлопочет по дому.

Вернулись дядя Митя Степаненков и Федя Ивашкин. Оба инвалиды. А больше пока никто. Некоторые прислали письма. Пишут, что живы, здоровы и воюют. Отыскались и некоторые, кто был в отряде. Дядя Карп, Иван Небогаткин. Они тоже воюют.

Пришло письмо от Иванка. Он воюет где-то рядом с тобой. Тетка Степанида зимой, еще до освобождения, получила от Шуры из Германии письмо. Так Иванок попросил ее адрес и написал, что обязательно дойдет до того города и вернет сестру домой. Из нашей деревни угнали в Германию двенадцать человек. Все — молодежь. И меня бы угнали, если бы в лес не ушла.

Улюшка растет. Крепенькая, веселая. Лицом вроде в тебя, а нрав веселый, материн. Ты другой, серьезный и молчаливый.

Бей врага, чтобы поскорее очистить от поганых нашу родную землю. Возвращайся здоровым и невредимым, наш родной, дорогой Сашенька! Хранишь ли мой подарок? Храни его. Это полотенце бабушка расшивала, и с ним тятя на войну ходил, еще на ту германскую. Тятя живой вернулся. Оно и тебя охранит.

В Прудки к нам недавно из военкомата приезжал на лошади незнакомый человек. Расспрашивал людей о тебе и об Иванке, о других, кто был в партизанском отряде. Погибших тоже всех записал. Даже ходил смотреть их могилы. Кого той зимой похоронили в лесу, всех перевезли на наше кладбище. Только с хутора никого переносить не стали. Заходил тот офицер и к нам, с отцом долго разговаривал. Расспрашивал про тебя.

Теперь я знаю твою полевую почту и, если ты мне разрешишь, буду писать почаще.

Шлют тебе привет Иван Степанович, тетка Васса, Тоня, Настюша, Анна Витальевна и все наши озерковские соседи. Все тебя поминают с добром. Благодарны тебе и твоим товарищам и вспоминают, как ты спасал нашу деревню от полицаев и жандармов.

С поклоном Зинаида Петровна Бороницына.

Воронцов выключил фонарик. Сердце его колотилось. Зинаида писала письмо конечно же не одна. Петр Федорович подсказывал, что писать, а о чем и умолчать. Понял Воронцов и об «озерковских соседях». Значит, цел хутор и там покой и тишина. Достал второе письмо.

 

Дорогой наш братик Сашенька!

Пишут тебе твои сестры Варя и Клаша. Письмо тебе от нас ушло два дня назад. Писала его мама. А мы решили написать тебе отдельно. Потому что мама написала тебе не всю правду. На отца и Ваню мы получили извещения, что они без вести пропавшие. А недавно в Подлесное приезжал с фронта Петька Клестов. В октябре 1941 года он с нашим папкой и Иваном был вместе, в одной части. Он сказал, что многих тогда немцы захватили в плен. И вот мы теперь думаем: может, Ваня с папкой в плену где?

Клестов теперь офицер. На коне приезжал, при полной форме. Его часть стояла рядом с деревней.

Живем мы хорошо. Работаем в колхозе все лето, до самой осени. Нам тоже записывают трудодни. Осенью пойдем в школу.

Скоро начнем косить. Трава нынче хорошая. Дедушка Евсей уже всем нам косы наладил. Живем, не голодаем. Корова кормит. Два раза немцы уводили нашу Лысеню. И оба раза мама приводила ее назад. Сказала, что детей нечем кормить, они и отдали. Офицер приказал.

И еще сообщаем тебе о том, о чем мама умолчала. Мама очень не хотела, чтобы ты расстраивался. Любу, невесту твою, немцы казнили. Она в партизанском отряде была. Ходила по деревням, сведения собирала. Полицаи ее поймали. Ее и еще двоих окруженцев из отряда повесили посреди Подлесного,  рядом с церковью.

Клаша и папку нашего, и Ваню во сне живыми видела. От тебя тоже два года вестей не было. А Клаша тебя во сне живым несколько раз видела. Вот и нашелся ты, братик наш Сашенька.

 

Воронцов не дочитал письмо, аккуратно свернул его и положил в общую стопку. То, что написано в нем дальше, он уже знал наизусть. Значит, отец с Иваном пропали без вести. Без вести… Воронцов знал, кто относился к этой категории. Он и сам мог числиться среди пропавших без вести. И на него могли прислать матери в Подлесное такое же извещение, как на отца и на Ивана. А Люба погибла. Нет больше Любы. Нет той девочки из его деревенской юности, пахнущей речкой, пересушенным знойным сеном и сумерками шалаша. Война постепенно отнимает у него то дорогое, без чего жить будет очень тяжело.

В полночь на участке его взвода выходит разведгруппа. Ушла она прошлой ночью, когда здесь стоял стрелковый батальон. И вот теперь ее ждали назад. Встречать полковую разведку пришли два офицера из штаба полка: ПНШ по разведке старший лейтенант Белых и какой-то капитан. Помощника начальника штаба по разведке Воронцов знал. Белых часто бывал в роте. Несколько раз штрафники организовывали прикрытие входивших и выходивших групп. Сидели на нейтралке под минометным огнем, имитировали атаку, а тем временем на соседнем участке саперы резали проволоку и пропускали вперед разведчиков. Появление старшего лейтенанта в их траншее, как правило, ничего доброго не предвещало. Но теперь группа возвращалась. И возвращалась тихо. Капитан же, судя по красному канту на погонах и артиллерийским эмблемам, был из пушкарей. Правда, ни в своем дивизионе, ни в артполку, приданном дивизии, Воронцов его ни разу не видел.

Разведчик и артиллерист сидели в блиндаже и играли в карты. Ждали нужного часа. В полночь разведка должна возвращаться. Воронцову приказано поднять взвод по тревоге. Не дай бог, разведчики на выходе завяжут бой. Тогда придется атаковать. Саперы уже сделали несколько проходов в минных полях и вернулись, оставив возле проволочных заграждений двоих человек — встречающих. Их прикрывал расчет дежурного пулемета. Барышев устроил свой «максим» под днищем сгоревшего немецкого танка. Танк стоял метрах в пятнадцати позади траншеи, на взгорочке, словно не осилил этот незначительный подъем. Сожгли его, судя по рыжему налету ржавчины, обметавшей искореженные катки и пробитую в нескольких местах башню, недели две назад, еще до дождей. Работа артиллеристов. Провалы входных отверстий от болванок калибра семидесяти шести, не меньше. Рванули боеукладка и горючее. Бронелисты, защищавшие гусеницы, раздуло. Башню вывернуло, она съехала с погонов, завалившись набок, но вниз не упала, уперлась длинным стволом в землю. Это была уже новая конструкция T-IV: длинный ствол семидесятипятимиллиметровой пушки, которая легко пробивала лобовую броню до ста миллиметров, и нашу «тридцатьчетверку» в поединке с ним, как рассказывали танкисты, спасало только то, что броня на ней лежала наклонно. Даже гусеницы на новом немецком танке, как показалось Воронцову, были пошире. Нигде раньше он такие танки еще не встречал. Защитные экраны, исклеванные пулями бронебоек, деформировались от высокой температуры и торчали теперь в стороны нелепыми крыльями. В некоторых местах пятимиллиметровые листы были прошиты насквозь. Бронебойщики сразу сообразили, что по каткам через экраны бить бесполезно. Лобовая броня тоже усилена, так что в лоб новый Т-IV, тем более с дальней дистанции, брали не все пушки. Этот танк уже мог на равных тягаться с нашей Т-34.

Вот под этой зверюгой и отрыл свой окоп пулеметный расчет. И теперь Барышев, его второй номер Грачевский и подносчик Усов спали по очереди. На пулеметчиков в стрелковом взводе всегда особая надежда.

Воронцов перебрал все письма, которые получил за последние полгода, снова перетянул их льняным шпагатом и сунул в полевую сумку. Среди писем было и письмо от матери Степана. Его он никогда не перечитывал.

Немцы бросали осветительные ракеты. Угловатые тени скользили по брустверу траншеи, заползали в ячейки, озаряли бледные лица бойцов, оружие, сброшенные каски, ряды гранат и котелков в аккуратно вырезанных нишах. Бойцы в последнее время спали на открытом воздухе. Ночи стояли теплые. Земля нагрелась так, что хранила тепло до утра. Душных и сырых землянок избегали еще и потому, что в роте началась малярия. Весной насиделись в воде, намоклись в болотах, а потом, когда выбили немцев с высот и выбрались наконец на сухое, зарядили дожди.

Немецкий пулемет давал длинную очередь через каждые двадцать минут. Секунда в секунду. Иногда мог задержаться. Но не надолго, не больше девяти секунд — пока горит ракета. Ракета гасла, над минными полями, обрамленными двумя траншеями, зависала густая темень июльской ночи, и тут Schpandeu начинал выводить свою торопливую, заученную трель. Пулеметчик, явно бывалый солдат, отстреливал примерно одинаковое количество патронов, но не всегда, отстрелявшись, выпускал из рук приклад и рукоятку МГ, иногда, выждав несколько секунд, он делал две-три повторные очереди. Пули уходили точно туда же, где несколько секунд назад исчезла основная очередь.

Воронцов впервые встречал такого пулеметчика. Немец, сидевший на той стороне, словно чувствовал что-то неладное. На войне такое бывает. Воронцов это знал по себе и по своим бойцам.

Вышли из землянки и Белых с артиллеристом.

— Какая сволочь, — сказал тихо Белых, — дает повторную очередь. К такому не приноровишься.

— Да, — ответил ему капитан-артиллерист, — будто нарочно… Именно в эту ночь и именно здесь… Может, минометчиков попросить — по парочке мин на ствол?..

— Не надо. Нашумим. Они там сразу все на бруствера высыпят. «Фонари» повесят. Пусть стреляет, гад. Ребята в группе опытные. Васинцев в этот раз сам повел. — Белых прислушался. — Дело хреновое. Будто чувствует.

— Или просто такой осторожный.

Воронцов продолжал лежать на ящиках, слушал ночь, храп своих бойцов, разговор старшего лейтенанта Белых и артиллериста, крик коростеля в низинке и думал вот о чем. На этом участке фронта, куда их две недели назад подвели, потом несколько раз перебрасывали с места на место, но в бой так и не вводили, явно что-то затевалось. Что-то большое, быть может, такое, что решит ход всех событий, на всех фронтах. И то, что не сегодня завтра произойдет, решительно изменит и их судьбы, и тысяч, десятков и сотен тысяч других солдат и офицеров, занявших свои позиции в окопах первой, второй и других линий, сосредоточенных в лесах, оврагах и деревушках ближнего тыла. Изменится и судьба Саньки Воронцова, младшего лейтенанта и командира первого взвода отдельной штрафной роты.

Ракета истаяла над арматурой колючей проволоки. Никого и ничего она там не разглядела — ни единого нового предмета, ни движения. И тут же прогрохотала очередь. Воронцов знал пулемет этой конструкции, его технические параметры и боевые качества. Недавно у немцев появилась новая его модификация. Из него он тоже стрелял. МГ-42. Полегче и попроще своего предшественника МГ-34. Очередь снова не слишком длинная, но и не короткая. Двенадцать-тринадцать патронов. Трассирующие заряжены по схеме: одна через три-четыре. Так заряжал для ночной стрельбы и расчет Барышева. Всегда можешь понять, куда уходит твоя очередь, чтобы, если есть необходимость, тут же скорректировать или перенести огонь на другую цель.

И в это время офицеров, сидевших в соседнем окопчике и наблюдавших на передовой, будто взрывной волной смахнуло с бруствера.

— Тебя что, задело? — послышался испуганный голос Белых.

— Да нет, землей секануло…

— Как же не задело? Смотри, кровь…

— Где? На щеке? Вот гад.

— Давай санинструктора разбужу. Перевяжет.

— Брось. Чепуха. Сейчас перестанет.

Офицеры сдержанно засмеялись.

— Еще бы пару сантиметров — и ку-ку…

— Давай зови их взводного. Пора. Пусть поднимает людей.

Воронцов не стал ждать, когда за ним придут или окликнут. Встал, скрипнув ящиками, застегнул пуговицы гимнастерки и, на ходу затягивая потуже ремень, пошел к офицерам.

— Поднимай своих гвардейцев, младший лейтенант, — сказал ему Белых, и в том, как старший лейтенант произнес «твоих гвардейцев», Воронцову послышалась едва скрытая ирония.

Штрафников на передовой звали гвардия наоборот. Именно это и почувствовал Воронцов в тоне, каким ПНШ по разведке отдал свой приказ.

Воронцов окликнул часового. Тот подошел.

— Голиков, поднимай второе и третье отделения. И Сороковетова — ко мне живо.

— Есть.

Через минуту тридцать шесть бойцов стояли перед взводным в траншее и ждали его приказа.

— Товарищи бойцы, — начал Воронцов. — Слушай боевой приказ. С той стороны на нашем участке возвращается наша разведка. С минуты на минуту она будет здесь. Если противник ее обнаружит и завяжется бой, мы должны, имитируя атаку, подняться и дойти до рубежа немецкой линии проволочных заграждений. Назад поворачиваем по сигналу зеленая ракета. Раненых подбираем на обратном пути. В бой пойдем ограниченными силами. Второе отделение — ориентир водонапорная башня. Третье — ориентир угол леса.

— На пулемет?

— Да, Лыков, на пулемет. Вместе пойдем.

Обычно Лыков или кто-нибудь из ватаги блатняков затевал пререкания, и унять их стоило немалых трудов. Но на этот раз прямой ответ Воронцова, похоже, отбил охоту Лыкова на тему предстоящей операции. Дальше вопроса о пулемете дело не пошло.

По шеренге пробежал ропот и стих. Лыков, задавший вопрос, был из блатных. Пришел во взвод с недавним пополнением. Ночная пробежка на пулемет за несколько часов до общей атаки… Блатняков это обстоятельство удручало. Похоже, такой поворот событий нарушал их планы. Какие? Вот уж везло Воронцову на это племя! Но как раз именно опыт общения с ними и помогал.

— Сороковетов! Емельянов! Тарченко! Ко мне!

Сороковетов получил три месяца штрафной роты за то, что ударил перед строем командира минометной роты, капитана. Невысокого роста, жилистый, как можжевеловый сучок, взгляд с прищуром, он, казалось, смотрел на окружающий мир с некой опаской. С недоверием он отнесся и к тому, что взводный предложил ему быть минометчиком. Но потом привык и должность свою исполнял исправно.

Месяц назад, когда стояли еще под Жиздрой, рота атаковала одну деревушку, примыкавшую к железнодорожной станции. Первый взвод, обойдя с тыла окопавшихся среди домов немецких пехотинцев, в лесу неожиданно наскочил на минометную батарею. Штрафники с ходу сбили боевое охранение, забросали минометчиков гранатами, оставшихся в живых добили штыками и саперными лопатками. Когда разбирали трофеи, обнаружили несколько совершенно исправных минометов и большой запас мин. После боя все минометы сдали на склад трофеев. Но один оставили. Из него они буквально через полчаса обстреливали немецкие окопы в окруженной со всех сторон деревне. Три пулемета не давали штрафникам зацепиться за крайние дворы и риги. Бойцы залегли. Раненые отползали к лесу. Мертвые в помощи уже не нуждались. Капитан Солодовников метался по опушке леса, мотал над головой своим ТТ, угрожая залегшим штрафникам. Но поднять их невозможно было никакой силой.

И тогда Сороковетов, прищурившись в сторону деревни, сказал Воронцову:

— Я уделаю их, товарищ младший лейтенант. Мне надо три десятка мин и двоих хлопцев в подмогу. Остальное — дело техники.

Пулемет — оружие хорошее. Бывали случаи, когда один пулеметный расчет, занимавший выгодную позицию, держал роту. Чуть поднялись — хорошая очередь, и снова пять-шесть убитых, а остальные — носом в землю. Но у пулемета есть на войне страшный враг — миномет.

Немцы закрепились в той деревне основательно. Пулеметные расчеты укрывались за стенками, выложенными из мешков с песком. С внешней стороны, для прочности и маскировки одновременно, обложили дерном. Настильным огнем, а значит, ни пулей, ни снарядом такую крепость не возьмешь.

Миномет торопливо установили на опушке. Сороковетов сделал пару пристрелочных и тут же заполучил в ответ длинную прицельную очередь. Одного из подносчиков сразу наповал.

Опустили миномет в лощину. На дне лощины, заросшей ивняком, пули не страшны. Пролетают себе высоко над головой, шлепают в березовую кору, рубят ветви, словно до людей им и дела нет. С новой позиции Сороковетов сделал еще пару пристрелочных. Капитан Солодовников рядом стоит, торопит минометчика. Тот выскочил на край лощины, прищурился в сторону деревни и говорит:

— Товарищ капитан, мне корректировщик нужен. Лучше, если минометчик тоже.

Передали по цепи:

— Кто воевал минометчиком, к командиру роты!

Пришли трое. Сороковетов с ними переговорил, двоих назначил подносчиками. Третьего послал наверх. Воронцов отдал свой бинокль. И вот хлопнул заряд, мина со свистом улетела в деревню. Корректировщик сделал поправку.

— Вилка! — кричит после второго выстрела. — Сыпани три беглым!

Ротный приподнялся, посмотрел в бинокль.

— Попал! — кричит. — А ну, давай теперь того, который слева!

Снова кинули три пристрелочных.

— Вилка! — подал голос корректировщик. — Полный залп!

Ротный радостно матерится, кричит Сороковетову:

— Ах ты, сукин ты сын! А молчал! Да твой капитан, выходит, и вправду дурак! Такого спеца из роты отпустил!

Третий пулеметный расчет, видя, что ему угрожает, стал отползать, менять позицию. Но штрафники уже поднялись, захватили несколько домов и начали продвигаться в середину деревни.

Скороковетов посмотрел на своего корректировщика и говорит ему:

— Кем был?

— Был сержантом гвардейской минометной роты Емельяновым, — представился новоприбывший штрафник. — Командиром расчета, наводчиком.

— А почему команды не по уставу подаешь?

— Да так получилось. Устав-то я похуже миномета знаю, — усмехнулся Емельянов.

Емельянов под трибунал попал за дезертирство и драку с представителем гражданской власти. Его личное дело Воронцов помнил. Оно его насторожило. Потом, однажды ночью, в окопе, когда Емельянов стоял на дежурстве, Воронцов разговорился с ним. В апрельских боях Емельянов получил средней тяжести ранение в область бедра. Его отправили в Тулу, в тыловой госпиталь. Подлечился и получил направление в запасной полк. Перед отправкой в полк из дома пришло письмо. Жена писала о своем житье-бытье. Деревню, где жила семья Емельянова, недавно освободили. Все разбито. Слава богу, изба осталась цела. Но хозяйство разграблено. Скот немцы порезали. Чудом сохранили корову. Двое малых детей. С утра до ночи в поле. А тут председатель колхоза начал придираться к ней по каждой мелочи. А вскоре прямо заявил, что, если она ему не уступит, житья ей не будет. И вот Емельянов, получив такое письмо от жены, решил наведаться на родину. Дорога в запасной полк лежала не прямая, и крюк до деревни Емельяновки оказался невеликим. Пришел домой, переночевал в родном доме. А наутро навестил председателя колхоза.

— И что обидно, товарищ младший лейтенант, — рассказывал ему Емельянов, — председатель-то — дядя мой родной. Вот сволочь! Ну и отвалял я его прямо там, в поле, перед бригадой. По-родственному. — И Емельянов покачал увесистым кулаком. — А вечером приехали участковый и капитан из военкомата…

— Что жена пишет?

— Отстал он от нее. Вдов теперь обхаживает. Это — пускай. Дело житейское.

— Значит, Емельянов, не зря ты из госпиталя до родной деревни кругаля дал?

— Выходит, что не зря.

И они рассмеялись. Хоть и горек был тот смех, а все же поговорили по душам.

Разных людей сбивала война в штрафные роты. Иногда с очередным пополнением приходили откровенные негодяи, которые и здесь пытались урвать свое, в том числе и ценой чужой жизни. Но такие здесь, на переднем крае, как правило, жили недолго. Лагерный закон: умри ты сегодня, а я завтра, здесь не действовал. От смерти на войне солдата могли уберечь только верный товарищ, вовремя оказавшийся рядом, исправное оружие и толковый командир. Основу же штрафных подразделений составляли все же не уголовники, которым по стечению обстоятельств тюрьму и лагеря заменили на две-три атаки с винтовкой в руках, а обыкновенные люди, простые солдаты. И преступления их можно было считать таковыми зачастую условно.

— Если что, тут же сообщи мне. Я на имя военкома письмо напишу, а батя подпишет.

— Спасибо, товарищ младший лейтенант.

Поговорил в ту ночь Воронцов с бойцом, а сам потом долго не мог уснуть. Как там дома, в Подлесном? Как Зинаида с детьми? Голодают небось. А тут как раз офицеры в полку начали посылать домой свои продовольственные аттестаты. Кто жене, кто матери, а кто невесте. Решил выслать свое довольствие и он. Но кому? В Подлесное? Матери, сестрам и деду Евсею? Или в Прудки? Зинаиде с Улюшкой и ребятами? Долго думал. Пошел во второй взвод, посоветоваться с Кондратием Герасимовичем. Тот выслушал его и сказал:

— А и у меня ж, Сашок, такая же загвоздка. Правда, мои Нелюбичи еще под немцем. Но рассуди так. Твои-то, в деревне, в своей хате живут? Не сожгли их. Корова есть. Огород есть. Проживут. А там — дочь. Родная кровинушка. И — сироты. Так что никакая мать не попрекнет тебя, если ты о родной дочери позаботишься. Ты же не девке на ветер свой аттестат шлешь. Вон взводный Медведев, когда на станции ночевали, познакомился там с одной. И что ты думаешь? Вчера признался, что ей свой аттестат выслал. Ну не дурак? А она, говорят, и с немцами тут гуляла… — И вдруг Нелюбин спросил его: — Ты, Сашка, скажи мне следующее… Как товарищ товарищу. Совесть за патрон, и даже за обойму, как известно, не выменяешь. Ты к ней, к Зинаиде, собираешься вернуться?

— Да. Я ей обещал.

— А что обещал? За дочкой приехать? Или что?..

— Разговор был такой, что я за всеми ими приеду. Как же я, Кондратий Герасимович, Пелагеиных детей брошу? Она ж мне роднее родной была.

— Вот и молодец! Вот и правильно!

— Если только отец их не отыщется.

— Ну, отыщется, тогда другое дело. Тогда решите между собой, как быть.

— А что решать, дети-то — его. А Зинаиду с Улюшкой, жив буду, заберу. Это я тебе как фронтовому товарищу обещаю.

— Значит, ты ей обещал, Зинаиде Петровне. Ну а чувство ты к ней имеешь? — допытывался Нелюбин. — Сердечное влечение? А? С такой женщиной, как Зинаида Петровна, истуканом по соседству не проживешь. Имей в виду. Тут, брат, взаимное чувство надо иметь.

— Да что ж ты, Кондратий Герасимович, как свекор допытываешься! Говорю же — обещал.

Нелюбин посмотрел на Воронцова и сказал:

— Мне-то ты не обещай. Ты себе обещай. Да зарок дай. Так-то. Я-то тебе, может, недолгий свидетель. Ненадежный.

 

И вот Сороковетов со своим расчетом стоял перед Воронцовым. Минометчики ждали, что скажет взводный.

— Видите пулемет на той стороне?

— Вас понял, товарищ младший лейтенант, — тут же прищурился Сороковетов. — Емеля, сколько до него?

— Днем я его не видел, — отозвался Емельянов. — Днем бы его увидеть… А так — метров двести пятьдесят. Первую мину кинем, там и узнаем поточнее.

— Ну что, товарищ младший лейтенант? Будем стрелять? — прищурился в темень Сороковетов.

— Стрелять пока погодите. Может, разведка тихо пройдет. Готовьте миномет. И имейте в виду, что взвод двумя отделениями пойдет левее. Не заденьте своих. Стрелки. А то будет нам тогда — бессрочная служба в нашей гвардейской штрафной…

Штрафники тут же кинулись в землянку, загремели пустыми коробками из-под мин, которыми маскировали нештатный миномет на случай проверки. Применять трофейное оружие во время боя им дозволялось. Многие имели немецкие пистолеты и даже автоматы. В ближнем бою они были удобнее и эффективнее длинных мосинских винтовок. И на это ротный смотрел сквозь пальцы. Но миномет во взводе — это уж слишком. Тем более что минометный взвод, приданный ОШР еще в самом начале ее формирования, под Зайцевой горой, постоянно кочевал с ней с участка на участок и хорошо поддерживал в бою. Правда, минометчики всегда действовали позади боевых порядков роты. И только в составе своего взвода. Так предписывал устав: минометный взвод является неделимой огневой единицей. В расчлененных строях действовал только тогда, когда сменял позицию.

— Тише вы гремите своими железяками! — пристрожил минометчиков командир второго отделения сержант Численко.

С зимних боев за высоты в окрестностях Варшавского шоссе и Шатина болота состав взвода поменялся несколько раз. Ключевую Зайцеву гору полк так и не взял. Штрафники положили на скатах и в болоте несколько сотен человек убитыми. Столько же увезли в тыл ранеными и умирающими. В марте немцы начали спрямлять линию фронта. В штабах поговаривали, что это неспроста. Немцы что-то готовили. Решающий удар. Что-то снова происходило на юге, под Харьковом и Белгородом. И вот полк перебросили на несколько десятков километров южнее, на Жиздру. Небольшая река. Берега, изрытые окопами и воронками авиабомб, исхлестанные траншеями и ходами сообщения. Недалеко одноименный город, почти полностью разбитый и сожженный. Городок, окрестности и ближайшую железнодорожную станцию под названием Зикеево занимали немцы.

Разведгруппу вел лейтенант Васинцев. Значит, там, за нейтралкой, сейчас и Иванок. Вот почему к предстоящей операции Воронцов готовил своих людей с особой тщательностью. Кто поможет солдату на войне в трудную минуту, кроме верного товарища?

Ракеты взлетали над кольями, опутанными колючкой, в прежнем ритме. Полувзвод штрафников, пулеметный и минометный расчеты ждали сигнала к открытию огня. Минометчики Сороковетова быстро установили трофейный 80-миллиметровый миномет, расширили саперными лопатами пространство вокруг плиты, подрезали угол траншеи. Подносчики принесли мины. Астахов и Тарченко протирали их тряпками и бережно укладывали в гранатный ящик. Сороковетов возился с прицелом и бормотал:

— Днем бы — другое дело… Хотя бы парочку кинуть… Дело техники… А ночью… Попробуй сделай тут точную пристрелку. Тут никакая техника не поможет.

Остальные молчали. Они тоже не были уверены в том, что Сороковетов попадет. Все знали, что больше четырех-пяти мин немцы им выпустить не дадут. Тут же, по вспышкам, засекут позицию и откроют огонь из орудий, смешают их позицию с землей. Поэтому протерли всего пять мин, сложили их рядком и принялись натягивать над бруствером на длинных кольях плащ-палатку, чтобы немцы не смогли засечь их позицию по первым же дульным вспышкам.

МГ простучал, как всегда, через мгновение после того, как истаял на границе леса и поймы хвост ракеты. Ему ответил несколькими короткими Барышев. И тут с той стороны в черное небо взлетело сразу несколько ракет. Они взлетали одна за другой и, зависая над углом будто наклонившегося над поймой леса, шире начали раздвигать пространство ночи.

Сороковетов сделал небольшую поправку, быстрым, экономным движением принял из рук Астахова продолговатое, холодное тельце мины и замер. Минометчик держал мину бережно, как держат наполненный сосуд. То мгновение, когда нужно будет разжать пальцы, чтобы мина ровно и беспрепятственно скользнула в минометную трубу, не наступило, но оно вот-вот наступит.

 

 

 

Глава вторая

 

Иванок полз впереди. Он подождал, когда погаснет ракета, и стволом винтовки поднял нижний ряд колючей проволоки. Колючка, на их удачу, оказалась натянутой слабо, и под нее тут же нырнул старшина Казанкин. Стали подтягиваться остальные.

Немецкий дежурный пулемет они обошли стороной. Пришлось идти через позицию противотанкового орудия, замаскированного в двадцати метрах от траншеи, в глубине оврага. Оно стояло на прямой наводке и контролировало танкоопасный участок поймы. Часового убрал ножом сержант Евланцев. Тихо подкрался и так же тихо положил на станину орудия дремавшего возле бруствера немца, даже карабин не брякнул — поговорка сержанта Евланцева. Убитого часового тут же обыскали, забрали все, что оказалось в карманах. Прихватили даже противогаз и карабин. Дальше двинулись по ходу сообщения. Подождали, когда отстучит свою положенную очередь дежурный пулемет, выбрались за бруствер. Ползли осторожно. Впереди — старшина Казанкин, опытный сапер. За ним гуськом, интервал один шаг, остальная группа. Пулеметчик Юлдашев — замыкающий. На этот раз состав разведгруппы подобрался смешанный. Уже перед самым выходом в нее включили двоих лейтенантов — артиллериста и танкиста. Обе части, и артиллерийская, и танковая, стояли где-то во втором эшелоне. И, как вскоре поняли разведчики, ради них-то и обшаривали они двое суток и передний край немцев, и ближний тыл: где что сосредоточено, куда ведут проселки, где замаскированы танки и сколько среди них тяжелых «тигров» и «пантер», где расположены позиции артиллерии и какого калибра, где склады боеприпасов, горючего и прочего. Все это лейтенанты наносили на свои карты, подсчеты тщательно записывали в блокноты. Делал свое дело и лейтенант Васинцев. Он тоже вел записи, помечал на карте все, что могло помешать пехоте продвигаться по этому району и что наверняка заинтересует батю. Видимо, именно присутствие в группе лейтенантов, которых предстояло провести по передовой и по ближним тылам в глубину до десяти километров, а затем благополучно переправить назад, и избавило разведчиков от необходимости захвата «языка». Последнее обстоятельство позволяло им выходить налегке. Хотя Васинцев знал: немцы наверняка готовят крупную операцию, а потому, стараясь сократить до минимума утечку информации, особенно болезненно реагируют на любые действия разведки противника в ближнем тылу. Патрули на дорогах и на опушках. Часовые в деревнях даже днем. Одиночные дежурные мотоциклы с пулеметами на проселках. Жители прифронтовых деревень эвакуированы в районы дальнего тыла. И другое: склады боеприпасов формируются прямо в лесу, маскируются под примитивными навесами, что не характерно для основательных и бережливых немцев. Значит, недолго лежать здесь этим ящикам и контейнерам. Не сегодня завтра все это пойдет в дело.

То ли немцы обнаружили убитого часового, то ли что-то заметил соседний наблюдатель, но в тот момент, когда под проволоку пролезли оба лейтенанта и на той стороне остались только пулеметчик Юлдашев, Васинцев и Иванок, со стороны леса начали торопливо взлетать одна за другой ракеты. Дурной знак. Пулеметная очередь, не соблюдая интервала, тут же хлестнула по кольям, зазвенела, будто запутавшись в проволоке. Мгновенно всполошилась вся траншея. Послышались свистки и крики команд. Беспорядочно полетели в небо осветительные ракеты.

— Юлдашев, прикрой! — И Васинцев толкнул под проволоку Иванка, а сам, откатившись в сторону, начал стрелять из автомата короткими, экономными очередями в сторону немецкой траншеи — по вспышкам одиночных выстрелов, по угловатым теням, которые мелькали над бруствером, на голоса немцев.

Иванок твердо усвоил кодекс разведчика, который гласил, что нельзя, ни при каких обстоятельствах, бросать раненого или попавшего в беду товарища, что по возможности необходимо вытаскивать даже тело убитого, не оставлять противнику ничего. Оказавшись в насквозь простреливаемом коридоре между двумя рядами колючки, немецким и своим, он огляделся и вдруг понял, что за проволокой остались двое — командир и Юлдашев. В нескольких шагах левее он увидел воронку, быстро, одним броском, заполз в нее и приготовил винтовку. Сердце бухало, расширялось в груди, так что казалось, вот-вот нечем станет дышать. Но уже через мгновение он почувствовал, что нервное напряжение спало, руки перестали дрожать и настало время, когда он может стрелять, и стрелять, как всегда, хладнокровно и точно.

Юлдашев уже вовсю палил в сторону траншеи, где слышались топот сапог и крики немцев. Ему помогал короткими прицельными очередями из ППШ лейтенант Васинцев. Стало понятно: долго продержаться они не смогут — слишком коротким было расстояние между ними и немецкими окопами.

— Уходим! Саид, уходим! — кричал Васинцев. — Иванок, прикрой!

Краем глаза Иванок заметил, как лейтенант и Юлдашев почти одновременно полезли под проволоку. Но все его внимание было сосредоточено на вспышках правее. Там работал пулемет. Его трассы, вначале слепые, хаотичные, теперь сосредоточились в секторе их коридора. Они-то и не давали его товарищам одним броском миновать загражде<







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0