Избранники народные

Сергей Прокофьевич Пылёв родился в 1948 году. Член Союза писателей России с 1984 года. Печатается в «Литературной России», журнале «Провинциальный Воронеж», «Молодежь и православие» (издается при воронежском Воскресенском храме). Живет в Воронеже.


Блаженство каждого и всех...
Да посрамит небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства.
                                              Императрица Екатерина Великая

Личным имиджмейкером почетного гражданина города Воронежа Анатолия Ивановича Фефилова я стал случайно. И, хотите — верьте, хотите — нет, в немалой степени благодаря императрице Екатерине Великой.

В прошлом году я весь декабрь прожил в областном архиве, с утра до вечера занятый прорисовкой генеалогического древа господина Фефилова, кстати, моего одноклассника и соседа по дому. Подъезды разные. С тех пор как наши книгоиздатели присягнули на верность законам свободного рынка, я худо-бедно подкрепляю свою пенсию не литературными публикациями, а сочинением юбилейных поздравлений в стихах, поэмами об успешных фирмах или, на худой конец, родословными лабиринтами с желательным выходом на титулованных предков, что существенно сказывается на размере моего гонорара.

Относительно Анатолия Ивановича мне поначалу вроде бы не повезло. Ни в каких связях его «прапра...» не состояли с былыми князьми-графьями, боярами, не сыскалось среди них даже худородных дворян или хотя бы кого из мещанского племени. В архиве я лишь обнаружил одного документально подтвержденного реального предка моего соседа, коим был однодворец воронежской провинции Ефим Иванович Фефилов, родившийся в 1740 году.

Однодворцы в Российской империи проходили по категории государственных крестьян, но ко всему могли законно держать крепостных. Это сословие образовалось из потомков служилых людей «по прибору» разных чинов, как-то: детей боярских, казаков, стрельцов, рейтаров, драгун, солдат, копейщиков, пушкарей, затинщиков, воротников, засечных сторожей, несших дозорную и сторожевую службу на южной границе в XVII–XVIII веках и которым по тем или иным причинам не было присвоено дворянство. Всем им раздавались на поместном праве отдельными участками на каждого человека особо земли, на которых они селились отдельными дворами в слободы.В состав их поступили впоследствии и некоторые старинные дворянские роды, сделавшиеся мелкопоместными, а при Петре I иные дворяне, уклонившиеся от нового порядка службы, имевшие по 100 и по 200 дворов крестьян, тоже записались в однодворцы.

Однако далее меня ждало явное открытие. Ефим Фефилов оказался однодворец особый, выдающийся. Можно сказать, исторически знаковый. Ему бы вперед следовало ставить в Воронеже памятник, нежели никогда не бывавшему у нас Высоцкому.

Знаменитость Ефима Фефилова была обеспечена прежде всего тем, что он в свое время принадлежал к когорте первых российских парламентариев. А стал он с ними плечом к плечу после избрания всем воронежским обществом весной 1767 года депутатом, одним из 652 человек, созванных со всех концов империи Екатериной Великой, дабы они создали из хаотической массы старых законов и указов Уложение оновых началах тогдашней жизни. Их основы были собственноручно начертаны императрицей в ее «Наказе», пронизанном идеями просветительства, свободы и равенства. Кстати, вместе с Фефиловым наш край представляли в Москве такие депутаты, как подполковник, старший дворянин Степан Титов (герой взятия Берлина в 1760-м, позже похороненный на Чугуновском кладбище, на месте коего теперь телевышка и ледовый дворец «Юбилейный») и памятный воронежцам по сю пору купец-фабрикант и суконщик Семен Авраамович Савостьянов (его первый в городе каменный трехэтажный жилой дом, по адресу Плехановская, 3, до сих пор украшает Воронеж дворцовыми мотивами).

Ко всему в моих руках оказался архивный подлинник «Наказа» Екатерины Великой, принадлежавший некогда Ефиму Фефилову. Его вольнодумными статьями восхищался сам Вольтер. А вот граф Никита Иванович Панин, воспитатель будущего императора Павла Первого, точно позабыв про свой дипломатический талант, прямодушно назвал это законодательное творение Екатерины сборником аксиом, способных опрокинуть стены державы. Он трепетал, читая такие фразы императрицы, как «власть без народного доверия ничего не значит» или «свобода — душа всех вещей, без тебя все мертво».

Екатерина великодушно отступила перед паническим напором, извините, Панина и небрежно сожгла в печи многие самые задиристые главы. Но вовсе не сдалась. Призвав в Москву первых депутатов России, Екатерина II с твердой немецкой романтичностью и в то же время с истинным русским азартом объявила им: «Пусть мой “Наказ” поможет устроить добрый порядок в государстве, сделать его грозным в самом себе и внушающим уважение соседям. Что значит настоящая беда перед прошлыми? Пойдем бодро вперед! Зададим мы звону, какого не ожидали!»

Многое из «Наказа» Екатерины я позже использовал в разработанной мной имиджевой методике для Анатолия Ивановича Фефилова, когда в начале года областная администрация предложила ему баллотироваться в депутаты Думы с прицелом на должность спикера нашего местного парламента.

На прошлой неделе после Рождества Фефилов стал «самовыдвиженцем»: тиснул в избирком заявление об участии в выборах депутатов областной думы по весне, в марте. Так что он теперь на каждом шагу отстегивает. У Анатолия Ивановича во всех карманах его джинсовой безрукавки припасены «пятитысячные».

Теперь вы поняли, о каком Фефилове я говорю? Да, это тот самый, бывший главный инженер колхоза «Заветы Ильича», потом первый секретарь Семилукского райкома комсомола, далее Воронежского обкома ВЛКСМ второй секретарь, который в середине 90-х годов прошлого века успешно обрел себя на поприще бизнеса. Поначалу был рядовым челноком, потом цистернами перепродавал спирт из одной небезызвестной кавказской республики и даже подрядился ржавевшие бесхозно в местном аэропорту пассажирские «тушки» и неуклюжие Аны толкнуть в Афган. Туда, где 27 декабря 1979-го штурмовал дворец Амина Дар-уль-аман в составе 9-й роты 345-го отдельного гвардейского парашютно-десантного полка и чуть было не сложил голову. Позже Фефилов затеял и вовсе изощренно-хитрое бизнес-партнерство с нашей атомной электростанцией и пару раз успешно втюрил разным предприятиям ее могучие токи. Кому за автошины, кому за зерно. И все это добро опять-таки очень прибыльно уехало в вагонах в сторону Кабула. Фефилов весьма себя после всего этого зауважал. Даже походка у него изменилась, стала какой-то прыгучей, лунной, точно силы земного тяготения несколько перестали действовать на Анатолия Ивановича. Сейчас они, наверное, и вовсе потеряли над ним власть. Ныне Фефилов учредитель самой крупной в городе (более пятидесяти АЗС) топливной компании.

А вот для меня этот человек, будьте любезны, был и остается просто Толиком или Пушкиным, как его с малых лет окрестил наш двор. Жаль, не Цыганом. При вполне славянской носатой физиономии волосы бензинового короля в мелких густых кудряшках. Правда, дико черного цвета с синеватым отливом на ярком солнце. Ромалы лэй, да та чавэла лэй?! Мора, одним словом, в чистом виде. И умора. Часто шутит: «Мать гульнула...» Да и вообще этот брат Пушкин при состоянии, не намного уступающем былым денькам небезызвестного Ходорковского Михаила Борисовича, самый настоящий дворовый пацан и, несмотря на возраст под шестьдесят, каких только народных матерых прибауток не выдаст: «Под лежачего офицера водка не течет», «При чем участковый милиционер, если свинью грозой убило?», «Арбайтен них гут, спать с женщиной есть хорошо»... И так далее и тому подобное.

А началось все у нас с Фефиловым в смысле предвыборной лихорадки со звонка в мою дверь. Аккуратного такого, почти ласкательного. Явно вызванного милой женской ручкой. Я как супругу похоронил, уже второй год замшелый вдовец. А тут в квартире, кажется, даже духами волнующе запахло. Нормальными. «Шанель» не «Шинель», но вроде бы «Опиум»? Для народа... Может быть, пришла жена Анатолия Ивановича Ритуля отчитать меня за коньяк, который я снова ходил брать ночью в шикарный гипермаркет «Метро» для ее олигархического мужа?

Такой факт действительно имел место сегодня, в три часа сочной февральской ночи. Одним словом «человека человек послал к анчару грозным взглядом, и тот послушно в путь потек и к утру возвратился с ядом». Посреди застолья, организованного мной на скорую руку (остатки увядшей селедины и воинственная картечь холодной картошки при мундире вкупе с сыром, плачущим последними мутными слезами), я изысканно выставил раритетный армянский «Арарат». Лимончик струганул.

Известно, что у нас на Воронеже «веселие Руси» есть весьма продвинутое занятие. Сказывается близость донского казачества. Так, проводы гостя или даже любого случайного собутыльника, имя которого ты так и не успел толком усвоить, всегда превращаются в особый этнографический ритуал: отбывающему восвояси полагается принять чарочку «На посошок», «Запорожную», «Коню в морду», «Стременную»... Всего около двадцати трех концевых чарок.

Откушав «Прощальную», Пушкин повертел у меня перед носом удостоверением кандидата в депутаты. Невзрачное такое, вроде библиотечного читательского билета.

— Имею на то полное право! — с номенклатурными густыми интонациями четко обозначил свою позицию Анатолий Иванович.

Кстати, голос у Пушкина всегда отличался командирским напором и таким густым, дерзким рокотом, от которого тараканы разбегались по щелям. Людей тянуло броситься на землю и начать спешно окапываться. Сказывалось, что человек в свое время с отличием окончил Ростовскую высшую партийную школу. Его неплохо научили доходчиво и руководяще общаться с народом. Простым и очень простым.

— Все это тебе в копеечку влетит... — умно сказал я.

— Чего бы ты понимал... — по-цыгански прищурился Анатолий Иванович. — Сегодня политика — лучший бизнес. А я и сейчас не намного беднее... Абрамовича.

Фефилов-Пушкин масштабно вздохнул и вновь властно раскинул коньяк по своим золоченым емким чаркам (на каждой поясок из аккуратных бриллиантиков). Он на какое-то время потерял ко мне всякий интерес. Точно остался один в квартире. Один на один со своими полнотелыми «бабками».

— Что ж ты, успешный миллиардерщик, мне в прошлом году денег на издание тоненькой книжки для детишек не дал? — мутно усмехнулся я. — Как я тебя просил...

— Правду, писателишка и задрипанный пенсионер по сов­мес­тимости?

— Правду... Если ты ее знаешь...

— Так вот секи: не про то пишешь... Идиотизм чиновников, хамство бизнеса и всенародная безысходная боль... Мутата! — Пушкин сладко раззевался, разводя плечи, и вдруг пальцами хлестко прищелкнул. — А ты холопскую гордыню свою и зависть к чужим вольным деньгам отринь и развесели меня, возвысь! Воспой даже! Может быть, тогда и отстегну твоей типографии тысяч пятьдесят из неучтенки. Секешь?

— А то, барин...


Звонки в дверь прекратились. Теперь по ней аккуратно стучали. Вернее, постукивали. Явно ладошкой слабого пола.

Я открыл и увидел две озорные губастые девичьи улыбки. Абсолютно студенческие.

— Здравствуйте, можно войти? Мы из штаба кандидата в депутаты Анатолия Ивановича Фефилова!

Сели рядом на диван, плотно сжав коленки. Огляделись, с какой-то стати хихикнули и, переглянувшись, благоденственно вручили мне предвыборную программу Пушкина. Календарик памятный. А потом пятьсот рублей под роспись в какой-то блефовой ведомости.

— Столько же получите, проголосовав за Анатолия Ивановича...

И тотчас излетели из моего вдовцового, болезненно искривленного пространства, словно переместились в другое измерение, полноценное и гармоничное, куда мне вход запрещен отныне и навсегда. Лишь оставили тысячи летучих молекул весело-женственного «Опиума». Я их все до одной втянул в себя, точно дегустатор — аромат легендарного французского вина «Шато д’Икем» урожая, скажем, 1787 года и стоимостью под 100 000 долларов за бутылку. Виноград для этой уникальной реликвии был собран, когда на престоле в Париже еще находился Людовик XVI, а в США пост президента занимал Джордж Вашингтон. Так я ущербно подзарядился напрочь забытой женской энергетикой.

А уже через минуту, переведя дыхание, ринулся к Пушкину с забытой бодростью. Озорно помахал перед его цыганским носом «пятисоткой»:

— Не желаете похмелиться, ваше высокоблагородие?

Анатолий Иванович мучительно поежился:

— Через три часа Ритка повезет меня кодироваться...

— Второй раз за полгода?

— Третий...

— Тогда прими эти деньжищи на поддержание качества медицинских услуг.

— Откуда у тебя, пенсионеришка, такие крутые бабки? Наследство получил?

— Твои агитаторши меня озолотили. Только что. Еще и дамских духов с волшебными феромонами позволили чуток испить. Так что я сейчас чувствую себя одновременно Абрамовичем и Казановой.

Анатолий Иванович дернул головой так, будто невидимка попытался свернуть ему шею. Позвонки отчетливо хрустнули, точно в теле у него некто с явным удовольствием звучно щелкнул пальцами.

— Гламурные суки... — глухо проговорил кандидат в депутаты облдумы. — Я же их четко предупреждал: в мой дом не соваться! Извини, гнусная накладочка вышла. Мне стремно, сосед.

— Проехали... — снизошел я. — Чего не сделаешь во имя реализации своей программы спасения воронежской провинции. Деньги, однако, возьми. Передашь взад своим пиарщицам.

— Вот именно в зад... Разгоню всех... — всхрипнул Анатолий Иванович. — Клюнул сдуру на их оксфордское образование. А они лепят горбатого... Клип сняли, как я с мужиками в деревне на фоне Дона-батюшки водку пью из железных кружек. Венок из ромашек мне на голову нацепили. На мои встречи с народом каких-то заморских проповедников приглашают. Листовки развесили по всему участку, где надо мной ангелы парят...

— Пролетишь ты с ними, точно...

— Не наш менталитет... А ты что-нибудь в этом деле секешь?

— По нолям, господин Пушкин.

— А если поднапрячь мозги? Слабо?

— Моя стихия, как вы изволили заметить, всенародная безысходная боль...

— Ты еще и злопамятен... Запомни, такие, как я, всегда на высоте будут: и при коммунистах, и при фашистах, и при демократах! Потому служи мне угодливо и робко!

— А если по-соседски попросить? С чувством!

Анатолий Иванович сгреб меня за затылок, мирно усмехнулся:

— А ты еще не совсем погас на пенсии! Черт с тобой, прошу. Сердечно...

— В таком случае есть у меня одна идея.

— Валяй. Голубым меня, что ли, представишь? Или родственником Путина? А может быть, Медведева? Только никаких НЛО и предсказаний Ванги!

Я почувствовал в себе давно забытый азарт:

— Ты же потомок первого воронежского депутата — однодворца Ефима Фефилова! Се был человек вельми достойный и прослыл одним из любимцев Екатерины Великой. А нынче уважение к российской старине у русских людей в особой цене. Нравственной. Как благодатное для отдельно взятой души и всей державы в целом. Идем ко мне!

Я выложил перед Анатолием Ивановичем распечатку влет набросанных за три дня моих заметок о первородных депутатах Екатерины:

— Отныне это твое Евангелие. Учись на добрых примерах. Нам на их толкование потребуются одна ночь, три пачки «Примы» и легкая жрачка. Лучше всего чай с поджаристыми крендельками.

— Ты придуриваешься? Я твои тоскливые писульки видеть не желаю. Ты мне оскомину набил со своим нытьем о больной народной совести. Все пророком мнишь себя!

Однако Пушкин так-таки подвинул к себе повесть. Повел глазами:

«Прасковье Васильевне, жене воронежского губернатора Лачинова, генерал-поручика и кавалера, под утро был сон: молодая императрица Екатерина приплыла к их городу на красивом раззолоченном струге и, сложив у рта пухлые белые ладошки, напевно кличет ее мужа Александра Петровича.

Вняв за чаем ее рассказу, Александр Петрович поморщился и велел принести себе персидской гуляфной водки, настоянной на лепестках черной розы.

— А чем черт не шутит!.. — хватив две чарки подряд, философски произнес Лачинов, и генеральская суровость овладела им».

— Нормально! Наш был мужик! — приободрился Фефилов.

«Он велел срочно звать в свой канцелярский кабинет суконного мануфактурщика Семена Авраамовича Савостьянова, потом же героя-артиллериста подполковника Степана Титова, полицмейстера Ивана Судакова и коменданта Воронежа бригадира Александра Хрущева.

Как только комендант вбежал, генерал-поручик распорядился немедленно собрать ватагу самых ловких и трезвых плотников. Чтобы у реки к обеду поставить триумфальную арку, украшенную ажурными китайскими фонарями, гирляндами цветов и лучшими турецкими тканями, обязательно с вплетением золотых нитей. Суконщику предстояло приготовить подарочные куски блескучего расписного шелка. Герой-артиллерист потребовался Лачинову для организации торжественного салюта, а Судаков — для соблюдения достойного порядка.

Подполковник бодро доложил, что у него к такому моменту как раз имеются удивительные фейерверочные китайские снаряды, купленные совсем недавно по случаю на астраханском базаре у турецких цыган. Вообще, он был настроен решительно, по-боевому, потому что полчаса назад лично с вдохновением выпорол два десятка своих мужиков из села Ямного. Их вина состояла в том, что сегодня утром на учениях, которые он ежегодно устраивал под барабаны, они утопили пушку в бездонной луже в центре села, так и не совершив из нее ни единого выстрела.

В полдень Лачинов, несколько бледный, странно улыбающийся, вошел в комнату к Прасковье Васильевне и крепко обнял ее. Оказывается, запыхавшийся полицмейстер только что доложил ему: из-за Заячьего острова со стороны Дона вышла галера императрицы и бросила якорь напротив наспех возведенной триумфальной арки. В ту пору плотники как раз вбивали последний гвоздь.

Увидев на палубе улыбающуюся красавицу императрицу в белом флеровом чепце и домашнем ватном шлафроке, подбитом горностаевым мехом, а также генералов ее свиты и иностранных посланников, работники посыпались с арки в реку, как лягушки с берега в воду, заприметив пикирующую цаплю.

— Эй, кто-нибудь! Что это за город? — озорно прокричала им Екатерина, точно она все еще была шаловливая девочка Софья-Августа, а не державная императрица бесчисленных российских народов. — Мы заблудились!!

Государыня не лукавила: даже в Сенате лишь недавно завелась карта России. И то по оказии. Екатерина, присутствуя на очередном заседании, случайно обнаружила отсутствие таковой. Когда сенаторы задумались назначить на Воронеж нового губернатора, вместо проворовавшегося прежнего, то стали спорить, где находится сей город. Поднялся настоящий базарный крик. Одни доказывали, что Воронеж располагается на границе с Польшей, другие утверждали, что его следует искать под Киевом. Тогда императрица вынула пять рублей из собственных денег и со вздохом послала обер-секретаря в Академию наук купить печатный атлас в подарок сенаторам. Потому ничего удивительного не было в том, что капитан ее галеры привычно вел корабль по памяти и спутал с излучиной главного русла Дона впадавшую в него крепкую, быструю реку Воронеж.

Карта картой, но, приняв корону, Екатерина скоро поняла, сколь все бедственно обстоит в ее государстве, а народ живет хуже, чем она думала. Ей многое открылось из того, знать о чем она ранее не была допущена. Скажем, то, как ее свекровь, императрица Елизавета, а позже и муж, император Петр III, несчетно присваивали казенные доходы. И то как Сенат с лукавым простодушием не ведал в точности бюджетной росписи. До восшествия на трон Екатерины в реестре доходов государства значилось шестнадцать миллионов рублей, но когда она велела генерал-прокурору при ней пересчитать их, то тех оказалось чуть ли не вдвое больше. Открылось, что все таможни России Сенат отдал на откуп высочайшим вельможам всего за два миллиона рублей, когда по независимым оценкам лишь одна петербургская тянула на все три. Ко всему при Елизавете лучшие казенные заводы, в первую очередь уральские металлургические, были безвозмездно переданы в частное владение таким столбовым царедворцам, как Петр Шувалов, Михаил Воронцов и Иван Чернышев. Мало того, этим далеко не безбедным людям Сенат еще и выдал из казны безвозвратно три миллиона рублей на обзаведение дела».

— Совсем как у нас в кризис было с раздачей безвозмездной госпомощи плачущим олигархам! — густо развеселился Пушкин.

«Ахнув от счастья, новые заводчики за месяц промотали ссуду в столице с купеческим азартом».

— Куршавель отдыхает!.. — нежно зажмурился мой кандидат в депутаты.

«А чтобы восстановить хотя бы частично свою азартную растрату, миллионщики прижали заводских мужиков — перестали платить им за работу. И на том получили бунт пятидесяти тысяч разъяренных людей, которых не сразу смогла усмирить специальная карательная команда с пушками.

Когда взошедшая на трон Екатерина потребовала от вельмож вернуть деньги, сии мужи искренне возмутились. Ведь те были давно растрачены. А, как известно, у нас еще никто не отменял простую истину: на “нет” и спроса нет.

Тогда императрица и объявила свои знаменитые поездки, чтобы не из дворцовой дали, яснее увидеть проблемы так дурно до сих пор управляемого народа. Только так могла она понять, как восстановить попранную предшественниками честь державы.

Ее государственная душа желала справедливости, славы и богатства стране и народу, куда ее привел Бог.


Три морские шлюпки аккуратно отошли от императорской галеры. Гвардейские офицеры играючи работали веслами, точно ловко копали ими воду.

На приречном Острожном бугре пыхнул дымный залп пушки, ловко установленной только что тщательно поротыми мужиками подполковника Титова. Переливчатые фейерверочные шары блескуче нависли над рекой.

В храмах празднично зачастили колокола, но их перекрыли счастливые крики нарядной толпы. Встречать Екатерину выбежали почти все 14 635 человек, “обитающих” в городе, включая весь цвет дворянства и купечества, а также временных жителей. Многие неуемно плакали. У некоторых в руках горели церковные свечи. Эти воронежцы собирались поставить их во благо перед императрицей-матушкой, как перед иконой, но по распоряжению губернатора были прогнаны от греха подальше.

У триумфальной арки толпу как можно вежливей остановили солдаты. Далее пошел только генерал-поручик Лачинов с хлебом-солью. При том он несколько пошатывался. Только причиной была не гуляфная водка, не тяжесть высокого дородного каравая на золотом подносе, а неожиданность и величие сего исключительного момента.

Не доходя трех саженей, губернатор почтительно опустился на колено и невнятно проговорил:

— Счастливы приветствовать на Воронеже царицу земли нашей... Смею доложить, что у нас нигде нет недостатка ни в чем: народы здешние, что русские, что черкасы, мордва, мещера и татары, — все поют вашему величеству благодарственные молебны!

Екатерина аккуратно вздохнула:

— Я весьма люблю правду... И вы можете ее говорить, не боясь ничего, и спорить против меня без всякого опасения. А потому не жду от вас ласкательства, но единственно чистосердечного обхождения и твердости в словах.

Тут императрица оборотилась к свите своих министров и генералов и засмеялась.

— А не здесь ли год назад так счастливо воскрес мой бывший муж? Что скажете, господа?

— Точно так, царица-матушка! — громыхнул Потемкин. — Как раз после твоего июльского Манифеста о пороках самовластия здешний солдат Гаврила Кремнев назвался императором Петром Третьим и обещал воронежцам, что как примерит державную корону, так назначит самые справедливые законы и на двенадцать лет отменит налоги.

— Где же он ныне, Гришенька?

— На каторге в Нерчинске ждет казни с двумя ездившими с ним бег­лыми крестьянами. Их Гаврила величал своими генералами Румянцевым и Пушкиным».

— Во блин! — добротно всхохотнул Фефилов-Пушкин.

«Екатерина нахмурилась, но как-то нежно, снисходительно:

— Вели всех отпустить, как я допишу “Наказ” и объявлю для его обсуждения выборы первородных депутатов... Пусть почувствуют воры милость нового закона, по которому все будем далее просвещенно жить.Моиопыты свидетельствуют: употребление смертного наказания никогда людей не делало лучшими. Гораздо вернее предупреждать преступления.

Генерал-поручик Лачинов отчетливо перекрестился:

— Ныне мы все как один пребываем в глубочайшей смиренной верности вашему величеству! Озабочены лишь делами к поправлению города, пришедшего в упадок после прекращения петровского флотостроительства и недавнего страшного пожара. Правда, ныне у нас всего четыреста дворян против полторы тысячи курских и почти трех тысяч тамбовских. И купцов маловато... Тысячи полторы... Да и те, окромя нашего бургомистра Семена Авраамовича Савостьянова, по разным злоключениям пришли в упадок. И все же на Воронеже уже заведены смолокуренный и дегтярный промыслы. Приемщики постоянно отмечают отличную доброту наших сукон. Имеем мельниц до тысячи, богаты свечами и медом. Винный завод графа Разумовского налажен на аглицкий манир.

— Славно, кавалер... Только вы применяйте разные там европейские “махины” с осторожной умеренностью. Ибо они наряду с пользой наносят и вред государству, поскольку сокращают число людей, занятых рукоделием, чем множат бродяг.

Екатерина велела свите приблизиться и обласкала кавалера:

— Господа, согласитесь, что мы нашли славный город с чудной природой. Он может слыть столицею даже большого царства. Жаль, что не тут построен Петербург! Никто, вижу, не порывается жаловаться, значит, народ воронежский в самом деле нужду не терпит. Земля вокруг такая черная, как в других местах в садах на лучших грядах не видят. Одним словом, сии люди, как видно, Богом избалованы. А уж триумфальные ворота они поставили такие, как я еще лучше не видала! — Екатерина улыбнулась, бодро глянув в судорожное лицо Лачинова своими светло-серыми романтичными глазами. — Но как у вас в смысле благородного просвещения, Александр Петрович? Сколь развивается наклонность к театрам и чтению? Встаньте и отвечайте, друг мой.

Губернатор отчаянно промокнул губы обшлагом мундирного рукава:

— В Воронеже при архиерейском доме организовали цифирную школу для науки молодых ребяток изо всяких чинов людей! Жалованье учителям положили в день одну гривну. Однако, ваше высочество, дворяне детей в школы не привозят, видя в учении один грех... А хитрые посадские люди завалили меня челобитными о нехватке рабочих рук, чем в итоге вынудили освободить их детей от обучения цифирным наукам.

— Докладывали мне, что ты учеников рекрутировал силой, а школьных беглецов, невзирая на их малый возраст, велел держать в остроге и за караулом.

— Добра их ради и воспитания нравов... — побледнел Лачинов. — Вон наш слободской однодворец Ефим Иванович Фефилов по своей воле тщательно отучился в цифирной школе, потом ездил с разумением слушать лекции в Московском университете, через что стал заметно преуспевать в делах. Урожаи у него наивысшие. Своя собственная извозчичья биржа на Большой Дворянской. Многие воронежцы требуют именно его лихачей через их культуру обхождения с ездоками... У Ефима, как не у всякого помещика, одиннадцать душ крепостных, и всякая их семья в добром достатке. Только последнее время, по донесению полицмейстера, что-то наш Фефилов крепко прилепился к стихосложению... Не начудил бы чего...»

— Как про себя читаю... — смущенно улыбнулся Анатолий Иванович. — Поэтическими коликами, правда, никогда не страдал, но картины в свое время неплохие рисовал. Маслом. Подарю тебе как-нибудь одну. Они у меня на даче, на мансарде развешаны. Для шарма!

«Екатерина склонила голову:

— Занятно... Я в своих путешествиях с таким еще не сталкивалась. Разве что до глубины души взволновал меня молодой живописец Владимир Боровиковский, из Кременчуга... Призываю тебя, кавалер, не сомневаясь, оных людей примечать достойно, любя со всего сердца. Так что управляй кротко и снисходительно. Ведь мы сотворены для блага нашего народа. Не так ли? А теперь зови ко мне вашего пиита! Ежели твой Ефим мне приглянется, ей-богу, Вольтеру и барону Гримму про него лестно отпишу.

Полицмейстер Иван Судаков стоял достаточно далеко от императрицы, как бы растворившись в городской толпе, но по долгу службы все слышал, вернее, обо всем говорившемся особым образом по губам бдительно читал. Поэтому ждать распоряжения от губернатора об однодворце Фефилове не стал. Ради быстроты исполнения он тотчас велел своим людям резво скакать за Ефимом в Троицкую слободу, а если того дома не окажется, лететь в губернскую канцелярию, к стряпчему Герасиму Грязнову, который их пиита первый друг и может точно указать, где того сыскать на данный момент. При том он сообразительно указал гонцам, чтобы садились не абы на какую лошадь из укрытых на всякий случай за прибрежными осокорями, а брали именно кабардинцев. Они хотя и неказисты с виду, но по воронежским холмам идут азартней любых других, а загнать их почти невозможно — они по сто пятьдесят и двести верст в день без остановки славно отмахивают.

Не успела Екатерина отведать воронежский душистый каравай и красный бархатный мед, как уже комендант города и полицейские чины лично привели однодворца Фефилова, крепко держа его под руки, точно базарного вора.

Перед императрицей они сноровисто повалили Ефима на колени. Тот побледнел, но страха в его глазах не было нисколько.

— Поднимите моего гостя и отойдите прочь, холопы... — тихо, с чувством неловкости проговорила Екатерина.

Фефилова подкинули на ноги. Он машинально повел плечами, и все четверо доставивших его чинов попадали навзничь. Императрица засмеялась, совсем по-девичьи присев.

— Здравствуй, Ефим. Надеюсь, я своим бабьим любопытством не оторвала тебя от серьезных занятий?

Фефилов покраснел и, не найдя сил ответить, принялся отряхивать свои праздничные черные в мелкий горошек портки, заправленные в легкие хромовые сапожки. При этом раздался мелодичный перезвон. Дело в том, что по просьбе Ефима знакомый мастер из Бутурлиновки исполнил ему сапоги с колокольчиками — медными оболочками, начиненными дробью, которые вшивали в каблуки. При ходьбе или танце они щегольски звучали, точно шпоры. Ко всему сапожки были оборудованы подковками из такого особого металла, что если ими зацепить, скажем, булыжник мостовой, то они пускали из-под ног сноп пышных белых искр».

— Точно такие мы себе в армии поставили на «кирзу» перед дембелем! — восхитился Анатолий Иванович.

«Екатерина еще раз попыталась разговорить Фефилова:

— Слышала, ты не только грамотный и рачительный хозяин, но еще стихи сочиняешь?

— Безделица... Токмо стыдно за то... — отозвался он глухо, покаянно.

— И как давно ты взял в руки перо?

Ефим отчаянно вздохнул:

— Года как четыре...

— И что же подвигло тебя к сочинительству? Не чтение ли Вольтера или Петрарки?

— Простите меня, ваше величество... Недостоин я, раб, не то чтобы говорить с вами, а и стоять близко...

— Я требую честного ответа! — забавно поморщилась Екатерина. — Мне будет крайне интересно услышать правду. Не постыжусь признаться: твоя императрица больна драмоманией. Пишу пословицы, водевили, комедии, оперы и исторические представления из жизни Рюрика и Олега. В тщетное подражание Шекспиру. А вот со стихами сладить не могу.

Фефилов с трудом поднял голову:

— Вашего величества июльский Манифест увлек меня к перу и бумаге...

— И что же ты в этом документе для себя поэтического нашел?

— Я обрел через него великое душевное волнение. Особливо когда дочитал до того места, где вы обещали изменить прежний образ правления в стране и справедливыми законами вывести народ из уныния и оцепенения. А ваши слова «Я хочу сделать людей счастливыми» мне хотелось прокричать на весь Воронеж...

— Сей ответ большой похвалы достоин. Таким лестным отзывом, молодец, ты туманишь ясность моего ума и соблазняешь мое холодное сердце... — величественно вздохнула Екатерина. — Будь любезен, прочти мне на выбор из твоих опусов!

Фефилов ссутулился:

— Стыдно...

— Не ломайся, не красна девица.

Он перекрестился и сделал шаг вперед. Начал тихо, но скоро заговорил в голос:

Мать Россея, мать Россея...
Мать россейская земля.
Про тебя, мати Россея,
Далеко слава прошла.
Мать россейская земля
Много крови пролила.
Святорусская земля
Много горя приняла,
Прошла слава про тебя!

Екатерина медленно, некрупными шагами подвинулась к Ефиму:

— Спасибо, миленький. Тронута. Хотя я более тянусь к стилю и манере французской литературы с ее изящным и остроумным балагурством... Да чего другого можно от меня, глупой, ждать? Не следуй мн<







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0