Разговор в письмах о материке Россия

Андрей Вадимович Грунтовский родился в Ленинграде в 1962 году. 
Автор шести книг поэзии,нескольких книг в прозе. Из книг в области литературоведения наиболее известна «Материк Россия».
Публиковался в «Роман-журнале», «Молодой гвардии», «Встрече», «Авроре» и др.
Работает в Александро-Невской лавре художественным руководителем лаврского культурного центра
,где создал первый в Санкт-Петербурге профессиональный православный театрВедет постоянный семинар для православных поэтов и др.
Живет в Санкт-Петербурге.

Письмо первое

— Почему «материк Россия»? — Ну что ж, это лишь очередная попытка дать определение тому, что было названо когда-то Третьим Римом, Святой Русью... А то — «западники», «почвенники», «пассионарность»... «Евразию» какую-то придумали — не в России разве живем? Это ведь не Атлантида какая-нибудь: стоит материк, как от веку стоял. Это мы бог знает где плавали. Пора бы и к берегу пристать.

Материк Радонежа и Китежа, Сарова и Соловков... А что, архипелаг ГУЛаг не был разве? Был, был... Да ведь и в иных отечествах не лучше было. Кто успел внушить нам, что мы хуже всех? Просто всемирную историю подзабыли по отходчивости своей... Да, ГУЛаги. Да ведь и Оптина была... А там и Болдино, и Шаблово, и Никола... В начале было слово и в конце — только что и останется...

Что бы ни случилось с нами, останется подлинная русская словесность: Шергин и Кривополенова, Честняков и Рябинины, Есенин и Рубцов. Останется русский фольклор, которого мы и вовсе не знаем, но на котором все и держится.

Можно назвать нашу попытку попыткой русского православного литературоведения. Нужно собрать все записи, — а часто это и не записи, а так и оставшиеся незаписанными мысли, — вместе. О разных авторах здесь: от стихов духовных — авторство коих Святой Руси принадлежит, от глубоко верующих Шергина и Честнякова (последний по факту уже есть местночтимый святой) до авторов иных — идущих к Богу. А порой и от Бога... Приукрашивать не надо. Всех их объединяют звание и долг русского писателя. Не во внешнем и преходящем здесь дело, ибо «по делам» оправдываются и спасаются. А дело писателя — это его слово. Об этом и речь.

От словесности нашей мы перейдем к истории...

«Материк Россия» — это не просто поиск своего, нового направления в литературоведении, культуроведении... и прочем веденье-неведенье. Нет. Это попытка дать универсальный взгляд на Россию, ибо и любое «ведение» невозможно вне философской и богословской основы. Спор вечных западников и славянофилов, очевидно, пришел в тупик. Повсюду ищутся новые концепции. Кто-то пытается реанимировать «евразийство». Напрасно, надо оборотиться к России, к самой России, которую мы уже практически потеряли. Но... ищущий да обрящет. Ино побредем еще...
 

Письмо второе
 

Яхочу написать о памяти земли. Земля ведь помнит все — не в смысле метафоры, аллегории, не в смысле языческого какого-нибудь волхования, а — онтологически помнит. Вот цитирую по памяти из 1237 года:


О светло светлая
И украсно украшенная
Земля Русская!
И многими красотами
Удивлена еси:
Озеры многими,
Удивлена еси
Реками и кладезями
Месточестными,
Горами крутыми,
Холмы высокими,
Дубравами частыми,
Польми дивными,
Зверьми разноличными,
Птицами бесчисленными.
Городы великими,
Селы дивными,
Винограды обительными,
Домы церковными
И князьями грозными,
Бояры честными,
Вельможами многими! —
Всего еси исполнена
Земля Русская,
О правоверная
Вера христианская!
(«Слово о погибели Русской земли»)

Два слова: Русская земля...

Это та, где «мертвые сраму не имут», та, которая «уже за холмом еси», и та, которую «аршином общим не...». Написать книгу о Русской земле — это даже не идея была, не мысль (вполне безумная в наше время), не задача (столь же неразрешимая), а дело — простое и насущное, как пахота или сев. Единомышленники нашлись. Сразу возник эпиграф: «О светло светлая и украсно украшенная...» «Не слишком ли?» — было возражение. Нет. Не думается. Ведь так начинается «Слово о погибели Русской земли» — произведение времен Батыева нашествия. Нет, наш предок не был циником и не медных труб жаждал, а был очевидцем погибели... О том и писал, и в несгибаемой вере его оставалась она и за дымом пожарищ светло светлой и украсно украшенной. А иначе... не поднялась бы, пала во тьму вечную.

Веками ходили мы по ней, кормились тем, что взрастит она, за нее сражались и в нее уходили, чтобы стать со временем ее частью. А еще рушили, жгли, отрекались... И как бы тяжело ни было ей под нами, не уставала она помнить. И помнит, помнит от веку всякое дело и слово. И вдруг — в который раз! — уходит под ногами, распадается, и уже тянет гарью, и дым отечества становится горек. Попущением Божьим теряем — и навсегда ли или до срока и что теряем! Все это не осознано еще и, быть может, осознано уже не будет. Но и это еще не предел — есть и распад физический. Тогда и будут оценены наша культура и история. Пройденный, завершающийся путь России — все это столь серьезно и значительно для будущего, что уже не для здешней, земной оценки.

Время меняет зримое. Эпоха осыпается поздними красками, являя лики под хорошо знакомыми и незнакомыми лицами.

Приходит время вспомнить имена известные, порой настолько, что их известность оборачивается пустотой и отчужденностью. Еще чаще предстоит говорить нам об именах забытых, но более всего — об искусстве безымянном, не говоря уже о народной культуре, которая и по сути своей безымянна.

Будем говорить и об истории, ибо.. «мы ленивы и нелюбопытны» и нет ничего более темного для нас, чем «история предков». А что вообще есть история? Не история государей, бунтов и переворотов, а вообще — история? Перефразируя Э.Реклю: история — это культура, развернутая во времени; в свою очередь, культура — история, реализовавшаяся в пространстве.

История — Промысл Божий. История — единственное, что хоть чему-то учит, если человек способен здесь чему-то учиться. Учит история, не литература, — литература только предрекает.

Тут не надо говорить: «Кто виноват», — хотя этот самый вопрос (историософии) главный и есть. В действительности он не прост. Надо ли смириться и все, что имеем, имеем по грехам или надо «восстать, вооружиться, победить» или «погибнуть»... но, может, и это — во спасение? Об этом предстоит думать и думать. Во всяком случае, историософия как поиск промыслительного значения исторических событий всегда была в центре русской философии и религиозной мысли.

Говоря об истории, и в том числе истории русского православия, должно будет сказать о пении церковном... и народном, об архитектуре и живописи, о русском театре, которого, пожалуй, у нас таки и нет. (А был он, был — в народной своей ипостаси — и мог бы осуществиться в наше время.) О русской словесности: от Илариона и Мономаха до Пушкина и Гоголя, Платонова и Есенина, Шукшина и Рубцова...

Перечень, конечно, неполон и приблизителен. О ком реально напишется (и напечатается) — это будет зависеть уже не от нас.

Мы были свидетелями того, как русская традиционная живопись получила мировое признание — факт очевидный. Совершенно не очевидна и для Запада, и для отечественного обывателя наша святоотеческая словесность, отражением коей стали и русская философия, и русская литература XIX–XX веков. Всемирно известны Пушкин, Толстой, Достоевский... а их творчество суть лишь отсвет тысячелетней православной традиции. И потому писателей такого типа, такого масштаба западная литература не знает со времен Сервантеса и Шекспира.

Древняя русская словесность не блещет внешними красотами. Не все то русское, что блестит. Более того — то не русское, что блестит. Древний слог отличает простота и сила народной речи, хранимой порой в глубинке и поныне.

Попытаемся мы избежать и политических дискуссий: то дело неблагодарное и неблагодатное. Хотя... полностью уклониться от оценок (по крайней мере, в области культуры) не удастся — честный человек не может закрывать глаза. О, как хотелось бы ответить на творимое окрест: «Прости, Господи, ибо не ведают, что творят...» Ведают, ох как ведают...

И не вопреки, а именно потому звучит на каждой литургии:

...Еще молимся о богохранимой земле Российской, о властех и воинстве ея...
 

Письмо третье
 

«Счего начинается Родина?» Это песня нашего детства, но это и вопрос, поставленный в начале нашего летописания автором «Повести временных лет». (О-о, а ведь и правда, все наши лета — «временные», «скоромимоходящие»!) Не «что делать?» и «кто виноват?» — вопросы нашенских, последних веков, а «откуда есть пошла...». А ответом стала вся русская культура и история...
 

Где начало России? Откуда есть пошла Русская земля? Вряд ли найдется русский, которого этот вопрос не заденет за живое... Кто знает, быть может, поняв, откуда — откроется нам и куда?

...СНГ, СССР, Российская империя, Московское царство, улус Джучи, Киевская Русь, Хазарский каганат, аварский... Великая Скифия, геродотовские гипербореи и далее, далее в глубь веков. Безусловно, автор «Повести» реально ощущал преемственность этой земли от потопа до своего дня. «Вспышки этногенеза» (а были ли они?), нашествия, великие переселения народов не разрывали, а лишь разграничивали непрерывное течение времени в пространстве России. Менялись этносы-лидеры, менялась их культура, менялся язык, но сохранялась, развиваясь, некая общность, приведшая к созданию России, отнюдь не только географическая.

Какая? Это еще предстоит осознать.

В 1453 году пал Второй Рим — Константинополь, затем «агаряне» захватывают Балканы и Грецию. Россия остается единственной православной державой. Псковский старец Филофей провозглашает идею «Третьего Рима», а меж тем изоляция обрекает Россию на запоздалое, но ставшее неизбежным сотрудничество с Западом, переходящее в ученичество, в подражательство... Последняя попытка «богоизбранного» пути была предпринята в 1917 году. Не состоялось... Не худо бы разобраться, наследником чего был Третий Рим, то есть понять, что представлял собой Второй.

321 год. Император Константин, в дальнейшем равноапостольный, принимает эдикт о христианстве. После трех веков гонений христианство становится государственной религией. Покинув Рим, где оппозиция, прикрывшись языческими личинами, лишь ждала удобного момента (а так и было во всех дворцовых переворотах: надо было свергнуть язычника — поднималась христианская идея; нужно было убрать христианина — языческая), император строит новый город — Константинополь на месте поселения Византий. Место, удобное не только стратегически, но и мифологически: где-то здесь по тогдашним представлениям и находилась легендарная Троя, побочным отпрыском коей и был первый Рим.

Уже одним выбором места Константин подчеркнул свои эллинистические устремления — решение не менее важное, чем выбор религии.

Далее Римская империя распалась на восточную и западную. Впрочем, такие разделения были и прежде. Уже при Юлии Цезаре: Греция, Малая Азия, Палестина, Египет — на востоке и Италия, Галлия, Испания — на западе. Тут уже заложены фундаменты будущих суперэтносов. Восток говорил, мыслил, писал по-гречески. Запад если пока не мыслил, то, по крайней мере, управлялся по-латыни. Через тысячу лет (1054) разделение церквей пройдет по той же границе. К тому времени первый Рим уже падет, а второй будет называться Византией. Если мы заглянем в глубь времен, лет на триста с лишним до Цезаря, то увидим, что Римской империи еще нет, но будущие границы Византии уже налицо — это границы империи Александра Македонского. Собственно, Македонский дошел и до Амударьи, и до Инда, но удержать удалось только то, что было эллинизировано за много веков до него. Далее мы можем углубиться еще на тысячелетие и увидим крито-микенскую культуру (вот откуда Троя!), еще далее — Египет... На всем пути нашего экскурса Великая Скифия будет не за горами (именно из Скифии более трех тысяч лет назад приходят будущие греки на берега Эгейского моря; в 988 году на днепровских берегах Греция вернет долг своей прародине). Сказанного довольно, чтобы понять, что выбирать Константину, собственно, было нечего. Да и судьба не явленных миру пока славян и германцев уже была решена: одним предстояло огречиваться, другим — латинизироваться.

Должно добавить, что территория Второго Рима с 1453 года и по наши дни — это территория мусульманского мира, и не случайно: ислам — законный наследник как персидской державы, так и греческой — агаряне лишь вернули себе то, что было отобрано Александром. Кстати, о персах. Скифская тактика была опробована еще великим Дарием. Мы помним, чем кончился его поход на Москву... Мы не оговорились: будь будущая Русь лишь частью греческой ойкумены, она разделила бы участь не персидского, так османского нашествия. Но этого не произошло. Напротив, со временем России удалось вернуть в европейскую семью южных славян — то есть снова установить баланс между Азией и Европой. Но пал и Третий Рим (или падает — если кого-то смущает резкость формулировок, если мало вам 1991 года), а война на границах Первого и Второго Рима все еще идет: в Югославии и Приднестровье — именно там строили когда-то свои оборонительные линии римские легионеры. (В Западной Европе эта граница, на которой споткнулся когда-то Рим, стала границей протестантства и католичества — по ней прогрохотали все европейские войны, вплоть до штурма Рейхстага.) Что означает падение Третьего Рима? прорыв западной культуры на Восток через разорвавшийся железный занавес или... обыкновенный Апокалипсис?

Филофей был не совсем прав, когда говорил, что два Рима пали. Второй — пожалуй (хотя и не исчез, а «обернулся азиатской рожей»), а вот первый возродился в кесарийском смысле, захватил целые страны и континенты. Он даже сохранил свой древний латинский штандарт — одноглавого орла, — что реял над Третьим рейхом, и реет над Пентагоном. Он таки свернул шею двуглавому… но это история кесарей, а есть еще Божья история.

Третий Рим пал, что же, дело римское — падать. Любой Рим — рано ли, поздно — превращается в Вавилон. Пала ли Россия? Пала ли Великая Скифия? Ляжет ли она под сень одноглавого орла, будет освещена тусклым светом звезды и полумесяца или снова поднимет свой крест? На этот вопрос, кроме нас, никто не ответит.

А было ли легче автору «Повести» тысячу лет назад? Едва выбившись из-под ига хазар, на пороге катастрофических междоусобиц, в предчувствии ига татарского, он размышлял: откуда есть пошла и куда есть придет Русская земля? Между двумя этими вопросами и вся наша словесность, история, более того — судьба.
 

Письмо четвертое
 

Онтологическая сущность России, то, что мы называем народностью, всегда являла (хоть и не очевидно) некую коррекцию помыслов власть имущих. Промысл подправляет помысел. Оглянемся и увидим...

Вещий Олег строит величайшую в ту пору языческую державу, Владимир завершает строительство. Ощущается немалое рвение в строительстве языческого пантеона, в собирании своей родной Руси перед угрозой надвигающегося, готового все заполонить, чуждого и непонятного христианства. Конечно, это опущено последующими летописцами, но все же читается между строк! И вдруг... Корсунский поход — прозрение в прямом и переносном смысле — истовое крещение и себя, и Руси... Недавно отстроенный пантеон разнесен и поруган! Опять собирается Русь — теперь вокруг Христа, теперь — от угрозы язычества... Из грязи (так теперь смотрим на славное прошлое) — да в князи: из варяг — в греки... Строим, строим, строим... Вторую Византию (о третьем Риме пока не слышно). Казалось бы, расцвет, но уже при Ярославичах держава ползет по швам: ездим на княжеские съезды (ох уж эти съезды!), целуем кресты, но сделать уже ничего нельзя, «бо сказал брат брату: то мое и то — мое же»!

Кара Господня не за горами — монгольское нашествие...

Русь вынесла — аварское, хазарское, печенежское, половецкое — а тут... Можно представить, что осталось бы от Батыя, встреть он на своем пути не мелкие удельные дружины, в 2–3 тысячи ратников, а стотысячное войско, времен Олега или Святослава, войско, перед которым не раз бежала сильнейшая в Европе византийская армия. Некоторые безответственные историки рассказывают нам сказки о сотрудничестве и просто-таки расцвете при орде (и под ордой). Хорошо бы это делать у стендов наших археологических музеев. 1237–1238 годы — это глобальная катастрофа. Посмотрите, как скверно стала чеканиться монета, как упала грамотность. Целые ремесла со своими технологиями исчезли насовсем (мастера убиты или вывезены в полон): пресеклась мозаика (только Ломоносов потом восстановил), нет больше перегородчатой эмали, нет черни по серебру... кузнечные изделия стали редки и убоги... 150 лет на Руси вообще не строится ни один каменный храм, не льются колокола и т.д. и т.п. Откуда взялись сказки о якобы любви ордынцев к православной церкви? Все монастыри, попавшие в зону нашествий, уничтожены вместе с насельниками и т.п. (а набеги не прекращались потом вплоть до времен Екатерины). Церковь, как и светская власть, вынуждена вести лояльную к орде политику. Да, ордынцы не насаждали свою религию, но они и нигде ее не насаждали — от Москвы до Китая (это же не Европа!). Да и сами-то они еще своей религии долго выбрать не могли (то язычество, то несторианство... ислам привился не сразу).

Говорят, в Киеве до нашествия было 1600 церквей, а сто лет спустя итальянский путешественник пишет, что киевляне «по сю пору прячутся в землянках».

Орда сильно подвинула Русь на север, отбросила экономику лет на триста назад, выкосила, наверно, три четверти населения, но не повлияла на национальный менталитет. Княжеская элита все та же, только ездить теперь за княжением надо не в Киев, а в Сарай или Каракорум. Зачастили, зачастили поездками за ярлыками... пытаются построить Русь по ордынскому принципу, и лихо пытаются, ан выходит не вторая Орда (из несостоявшейся второй Византии — или состоявшейся? — в том смысле, что повторили судьбу), а выходит нечто совсем неожиданное (и нежелаемое ни на Западе, ни на Востоке) — выходит Московское царство.

А вот из Византии под турецким игом ничего не вышло — но об этом потом.

Итак, Московское царство — именно оно родилось на Куликовом поле. или в келье преподобного Сергия? или... было предначертано «прежде всех век»? Опять наверху подыскивают нужную идеологию... Меж тем Византия рухнула окончательно, а вскоре и Болгарское царство. Тырново ненадолго успело провозгласить себя Третьим Римом. Ох уж эта начитанность — все от Ромула и Рема хотим мерить. (Почему, скажем, не новым Иерусалимом? Это потом Никон догадается и подхватит — но то неверный был шаг.) А пока идея уловлена и озвучена: «Третий Рим», и четвертому не быть — точная опора на русскую эсхатологическую ментальность. Нам обязательно нужен Страшный суд за спиной. Чтобы: «Велика Россия, а отступать некуда!», чтобы: «Ни шагу назад!», ибо, кроме как в «последних временах», мы себя и не мыслим. Ибо так воспитаны — во-первых, от славянских корней («мертвые сраму не имут»), а во-вторых — по Евангелию же. Византийцам, видать, было слабо буквальное понимание, а у нас читали Евангелие всерьез: «Заложим жен и детей, сами живот свой положим...» (Кузьма Минин) — и даже не «за други своя», а за «Дом Пресвятой Богородицы», за «Третий Рим», за «царя, за родину, за веру» или — на худой конец: «За Родину, за Сталина»... (Сравним с современной присягой: «демократия... гарант конституции» — нет, за это умирать никто не будет. Не хочется как-то...)

Вернемся ко временам Филофея. Итак, Третий Рим. Копируется уже рухнувшая империя? Бог с ним, что рухнувшая, — ордынский путь отвергнут! Опять начало строительства удачно: падение Казанского, а затем — Астраханского ханств. Фантастический рост России в Сибирь и на север, но далее идея автократии буксует... Приходится брать уже не Казань, а свой собственный Новгород... Словом, нужное, казалось бы (для «Третьего Рима»), дело — утверждение абсолютной монархии — кончается Смутой! На русский трон садится католик-иезуит (ненадолго, правда). Династия пресекается. Но западный вариант не проходит (казалось бы, почему, что мешало?) — второй Речи Посполитой из Руси не вышло. Поляки изгнаны — на Руси «советская» власть: два года страной правит «совет всея Руси» — ни царя, ни боярской думы (ишь, додумались — Владислава Сигизмундовича просить!). У нас у самих шестнадцатилетние есть! Новое явление — поместный собор (не без поддержки казачества), как в древние княжеские времена, кличет царя. Что, собственно, нового: так звали Рюрика когда-то, так просили вернуться Александра Ярославича... Однако заметим, что поместный собор не демократическое действо западного образца. Отнюдь! Русь опять встает на свой путь, но... не надолго.

Необходимо отыскать и доказать самим себе, что «нет, ребята, все не так...». Ищем и (с зарубежной помощью) находим — раскол! Почище опричнины, хотя по сути — то же, но на церковной почве. Десятки, сотни тысяч жертв... полстраны в бегах. Да... зато строим Новый Иерусалим! Зачем все это? Для некоего будущего единения с Западом?! Опять обращенность к обоим рухнувшим окончательно Римам. Обман, идеологическая диверсия... Вопреки (западным, видимо) ожиданиям, протестантизм на Руси не возник, реформаторские войны (как в Германии) не состоялись. Вся Европа в раздроблении и брожении (вплоть до XIX века), а Русь хотя и расколотая, с трещиной в сердце, а стоит непонятным, загадочным исполином.

Петр переводит идею единения с Западом в другую плоскость. Спор между поствизантийством и Римом номер один решается в пользу протестантизма. Греки — это уже несерьезно («рак за руку, — как говорится в народе, — греку цап...»). Мздоимство и бессилие византийских патриархов соперничают с коварством папизма. Католицизм со своим тысячелетним «дранг нах остен» не приветствуется никак. Петр выбирает для подражания тех, кто откололся от Первого Рима (Второй забыт: колокола — на пушки!).

В этой корректировке национальной идеи из России строится Новая Голландия. Но... опять — при точнейшем копировании чертежей и прожектов, при всем усердии великом, крови и муках, как всегда, великих! — выходит совсем не то. Тянем Европу и в окно, и в дверь. Да и сама она ломится то через Полтаву, то через Гангут... Не выходит Новой Голландии из России. (Да и не принимают за своих — как не принимали ни татары, ни греки...) Куда только не посылают русского солдата отстаивать европейские интересы: в Берлин, в Рим, на Корфу... Ан, глядишь, — Наполеон уже в Москве! Вся Европа тут, нашествие необычайное. Но еще менее самозванца удалось там посидеть. Россия колония Франции? Нонсенс... «Зима, Барклай иль русский Бог? Но Бог помог...» Как точно у Александра Сергеевича — русский Бог. Не успели оглянуться — русские в Париже!..

Российская империя XIX века это уже не вторая Голландия (Третий Рим никто не вспоминает). Невероятные какие-то перспективы открываются. Мировое господство от Балкан (вот-вот Второй Рим возьмем) до Аляски. Но... опять что-то не то! Россия, как выясняется, никакой не Рим. Ни первый, ни второй. Мировое господство, богоизбранность — это не наше и нашим быть не может, ибо «первые будут последними» и «не собирайте сокровищ на земле...». Ну, в общем, не евангельское это дело — мировое господство. Ветхозаветная какая-то провокация.

Нет-нет, братьев-славян освободить, конечно, было нужно, и Азию избавить, и Кавказ от абреков и работорговцев... Но есть всему предел. Последний поход последнего императора на Пекин (1899), начавшийся так успешно, заканчивается провалом русско-японской войны... А потом понеслось — германская. (Зачем и ради чего? Самая бессмысленная из всех российских войн...) Да... аракчеевское самодержавие, синодальное православие... — а где «народность»? Все рухнуло в одночасье, за батюшку царя никто не заступился!

Разгул желтой профранцузской, проамериканской (американскую статую свободы заказали откопировать на морском фасаде Питера!) демократии временного правительства. Вот-вот, сейчас, скинув вековые цепи, Россия наконец станет Европ-ой... ой!.. ой! временное... правительство... самозванец... Наполеон... Да... больше восьми месяцев не получается! Большевики восстановили монархию в России (на свой лад), земство (на свой лад) и на совсем уж свой лад — православие. Среди безбожной демократии февралистов, среди белогвардейщины безбожной — ну хоть во что-то третье, пусть не Рим, а Интернационал — верить хотелось. Казалось бы, бредово! Не пойдет Русь за Ульяновыми и Бронштейнами! Но вот не пошла за Врангелями и Юденичами. Дело их было и вовсе безнадежно. Их «демократическая Россия» была блефом куда большим, чем Россия социалистическая. Тем более что наша неотменяемая эсхатология, наш чаемый Апокалипсис в Гражданскую был явлен в полной мере. Благ и душеспасителен русскому человеку крест юродства в ожидании «нового неба и земли».

Промысл меж тем опять поправил помыслы новых вершителей истории — теперь уже большевиков. Сначала отказались от военного коммунизма, затем и вовсе в нэп ударились. В партийных рядах явилась демократия западного типа. Товарищ Сталин, обратясь к опыту опричнины, снова устанавливает самодержавие и крепостничество. А в 41-м снова вся Европа в массовом своем безумии устремилась в Москву... На этот раз даже и не пустили!

Какой социализм был построен в России? А не такой уж и плохой (было потом что продавать, вывозить и прихватизировать!). Но, во всяком случае, не по Марксу–Ленину строилось все это. (Социализм по Ленину–Троцкому был у Пол Пота. То — совсем худо.)

Итак, и этот виток себя исчерпал... «Партейцы» нашли себе «социально близких» бандюганов и образовали «демократию» с уже вполне четкой «мыслёй» — построить вторую Америку. Нет сомнения, что при всей поспешности и суете выйдет совсем не то, что замышляли «прорабы перестройки». На лобовую американизацию страна ответила — вымиранием. Сообразив невыгодность сего, «демократия» организует игру в патриотизм. Эта имитация рано или поздно должна, силой Промысла, обратиться в патриотизм истинный. Должно будет восстановить и лучшее из того, что было при социализме. А что было лучшее? Самодержавие, православие, народность — только теперь это потребуется на новый лад, уж не советский, да и вовсе уже не царского периода, разумеется.

Как предстанет русская идея в середине XXI века? А ведь предстанет... Только бы поменьше дергаться со всякими бредовыми реформами, с меньшими бы потерями дойти до этого возрожденческого витка. Пока же живем мы в период упадка... Но ведь нынешний наш образец — Америка — судьбу Византии повторит по полной программе... и уж не за горами... Но и рухнувшую даже Америку там, наверху, будут копировать долго и упорно, не понимая, что нет и не было под ней надежного материка. Такого, как материк Россия.

Ну а простая, казалось бы, мысль, что ни варягов, ни византийцев, татар, голландцев, французов, американцев копировать не надо, а надо строить в России — Россию, — придет ли она в голову? Это вряд ли... это надо ведь Россию любить и понимать.
 

Письмо пятое

Это письмо я посвящаю истории русской словесности

Первичная история русской литературы — это история крещения Руси. Русь крестилась не однажды. То, что произошло в днепровских водах в 988 году по воле равноапостольного князя, было итогом и этапом многовекового пути…

«В русских сборниках начиная с XV века встречается нередко житие святого Стефана, епископа Сурожского. Древнерусский Сурож, греческая Сугдея, это нынешнее местечко Судак на южном берегу Крыма, между Алуштой и Феодосией. Стефан представлен в житии каппадокийским уроженцем, получившим образование в Константинополе, там же принявшим иночество и епископский сан от православного патриарха Германа. В разгар иконоборчества Льва Исавра (717–741) и Константина Копронима (741–775) он выступает исповедником, будучи уже епископом Сурожским. “По смерти же святаго мало лет мину, прiиде рать велика русскаа из Новаграда, князь Бравлин (вар. Бравалин) силен зело”, который одолел всю прибрежную крымскую полосу от Корсуня до Керчи и подступил к Сурожу. После десятидневной осады он ворвался в город и вошел, разбив двери, в церковь Святой Софии. Там на гробе святого Стефана был драгоценный покров и много золотой утвари. Как только все это было разграблено, князь “разболеся; обратися лице его назад и лежа пены точаще; възопи глаголя, велик человек свят иже зде”. Князь приказал боярам принести похищенное обратно к гробнице, но не мог встать с места. Снесены были сюда же и все священные сосуды, взятые от Корсуня до Керчи, — князь оставался в прежнем положении. Святой Стефан предстал пред ним в видении (“в ужасе”) и сказал: если не крестишься в церкви моей, то не выйдешь отсюда. Князь согласился. Явились священники во главе с архиепископом Филаретом и крестили исцеленного князя вместе со всеми его боярами…»[1]1

Здесь, возможно, мы имеем первое (770–780) смутное упоминание о крещении славян. К 860 году относится неудачный поход Аскольда и Дира на Константинополь, приведший их к крещению.

Так или иначе, пространное болгарское житие Кирилла-Константина (IX в.) упоминает о том, что во время своей «хазарской» миссии Константин находит в Крыму Евангелие и Псалтырь, писанные «русскими письменами». Что это были за письмена, какой азбукой изложенные? Остались ли они от святого Стефана или имеются в виду те переводы (как предполагает А.В. Карташев), что сделали Кирилл и Мефодий, — неизвестно. Карташев не прав, полагая, что у русов уже могла быть кириллица. Может быть, святой Стефан писал по-русски греческими буквами или пользовался глаголицей, разработанной еще блаженным Иеронимом (IVв.)? Может быть, письмена эти оставались еще со времен апостола Андрея? Опять-таки неизвестно... Что известно более-менее достоверно: на юге Крыма были русские поселения (да и само море, что бороздили славянские пираты и купцы, называлось Русским). В 861 году Кирилл (827–869) и Мефодий (820–885) крестили там до «двухсот чадий», то есть семейств, оставив им свои книги и азбуку — то есть то, что было создано для их балканской миссии (863). Патриархом Фотием был поставлен первый «русский» митрополит Михаил, чьи мощи и поныне находятся в Киеве. Второй митрополит появился лишь через сто тридцать лет — после официального крещения Руси. Ко времени похода Олега (годы правления 882–912) на Константинополь уже имелось две церкви Ильи-пророка: одна в Киеве, на Подоле, другая в Константинополе — приходская для славян и варягов, служивших императору. Были ли там славянские книги или служба велась на греческом — вопрос открытый.

Олег, как известно, расправившись с Аскольдом и Диром (а ведь это первые наши мученики за веру!), воздвиг гонения на христиан, но остановить христианизацию Руси уже не мог. Его договоры с Византией (907 и 911) говорят о том, что на Руси уже есть свой государственный письменный язык. При равноапостольной Ольге (945–969) киевская христианская община уже имела свою славянскую литературу, и, быть может, не только богослужебную.

Когда в XIII веке составлялось житие святого Владимира, крымские заслуги Кирилла и Мефодия еще не были забыты. В сохранившемся списке жития (XV в.) оба крещения Руси наслаиваются друг на друга: «Сих же стихов никтоже мог протлъковати, но протлъкова токмо иже древле приходи в Русь философ учити Владимира, ему же имя Кирилл».

(Заметим между строк: не такой уж путаник был автор жития. Быть может, имя первого иерея, крестившего Киев при Владимире, также было Кирилл?)

Крестившись и породнившись с византийской династией, единственной действительно императорской династией, Владимир утвердил тот путь, на котором Русь как таковая и сложилась, — то есть путь «из варяг в греки», путь навстречу христианской культуре и стоящей за ней культуре всего эллинистического мира. Византийские подвижники, древнегреческие поэты, иудейские пророки — все они в какой-то мере есть первые русские писатели, прямо или опосредованно сформировавшие русскую словесность.

Первые книги на Русь были привезены из Болгарии — с 988 по 1037 год Киев предпочитал иметь болгарских митрополитов и лишь с падением Болгарского царства Русскаяцерковь перешла под юрисдикцию Константинополя. Так принято считать... А может быть, дело не в падении Болгарского царства? С чего бы Илариону в своем «Слове о законе и благодати» так восставать на законников? Быть может, он боялся еретиков-богумилов, являвшихся из Болгарии? (Вот когда уже была явлена «ересь жидовствующих»!)

Книги, наверно, казались русским каким-то чудом. Книга для христианского сознания — особый символ, его не знала ни античность (которая ценила, конечно, свои папирусы, но не придавала им мироустроительного значения), ни древнееврейская традиция (в Евангелии мы видим множество «книжников», но ни одной книги)[2]2. И в христианстве велико значение Предания, но в первую очередь христианство — это Писание.

Рукописная книга строилась как храм — ее открывали украшенные золотом, драгоценными камнями, редкими тканями «врата» переплета. Отомкнув золотые застежки, можно было войти в книгу. Приступая к чтению, как при входе в храм, человек совершал крестное знамение. Далее следовали текст, заставки, миниатюры, буквицы — своего рода служба, аккомпанируемая фресками и иконами. Да и по времени книга «строилась» почти как храм: порой год, а то и несколько лет. Завершив книгу, ее, как и храм, освящали.

На последней странице писец, переписывавший книгу (а был этот процесс творческим, сродни фольклорному процессу передачи текста), часто ставил дату и имя и писал что-нибудь от себя. Одна из летописей заканчивается так: «Как радуется жених при виде невесты своей, так радуется писец при виде последнего листа…»

[...]

Комментарии 1 - 0 из 0