Но Пермь! Представляю себе парад победы бесов после многолетних и крупнобюджетных успехов по обезображиванию города. За спиной впереди широко шагающего господина Гельмана толпа бесов всех мастей и национальностей несет громадный (шесть на шесть) черный квадрат Малевича, из которого все они когда-то повыпрыгивали. За ними московские гости — великие «толерантисты» нашего времени: Тишков, Нарусова, Гусев, Сванидзе и прочие. Рядом и вплотную с ними секс-меньшинства, конечно, с подвижными инсталляциями — как без них! Выездная бригада самой свободной в стране радиостанции «Эхо Москвы» — информационный «обеспечитель» и отважный защитник борцов с извечной ксенофобией неумных русских, у которых исторически «все не так!». А один из позывных господина Венедиктова, главы «Эха», — «Дружок! Позвони!» — знают секс-меньшинства всех стран и народов. Замыкала бы колонну толпа граждан города (по пятьсот рублей за сто метров марша), которым до фени всякие творческо-идеологические новации бесов. Им бы выжить, в чем они, наверное, правы. А кто принимает парад? Так хочется верить, что не представитель Кремля… Пусть бы господин Швыдкой, успешнейший шоумен и бизнесмен…

Но не о бесах речь.
Я был приглашен в Пермь Романом Юшковым, преподавателем географического факультета Пермского госуниверситета, для участия в «Русских встречах».
В одной из библиотек собираются русские люди (как, впрочем, и люди иных национальностей, если захотят — ради Бога!) и говорят о своих проблемах, и, разу­меется, о самой главной — как русским выжить?.. Как сохранить национальные традиции, как ими заинтересовать молодежь, как противостоять оголтелой агрессии всех тех, кто уже не впервой в истории Русского государства пытается взломать русскую культуру, перековеркав ее и приспособив к пониманию неким среднестатистическим европейцем, для которого если что-то в культуре не есть «модерн» или «постмодерн», то это, по меньшей мере, подозрительно.

Встреча в библиотеке происходила в последний день моего пребывания в Перми. А до того…

Это лагерь, где я отбывал свой второй срок в роли политического рецидивиста.
Я не был против его восстановления и превращения в музей. Но если б этого не произошло, тоже не волновался бы. Неоднократно приглашался на сходняки бывших политзэков, но как-то все не получалось, да и, если откровенно, особого желания не было. Теперь там регулярно проводятся экскурсии, несведущим показывают и объясняют, в каких условиях содержались люди, каков был режим…
Между прочим, роль добровольца-экскурсовода исполняет один из бывших надзирателей.
Покойный Виктор Астафьев писал мне после такой экскурсии, где ему специально показали камеру, в которой я сидел, что кошмар, дескать, что, кажется, и дня не высидел бы. Высидел бы. И день, и год, и десять лет. И не гордился бы, как не гордятся своими сроками выжившие политзэки. Как вещает горький зэковский юмор — в тюрьме только первые пять лет плохо, а потом нормально!
Во-первых, все познается в сравнении — банальность, конечно. Но известны условия в сталинских лагерях, и они несравнимы с бывшими нашими. Во-вторых же, человек — существо, обладающее такой фантастической способностью к выживанию, о которой он сам даже не подозревает. В иудаизме, если не ошибаюсь, есть молитва: «Не дай мне, Господи, всего того, что я могу вынести!»
Я бесконечно уважал своих сокамерников и «соузников» за их мужество и принципиальность, за готовность умереть — именно так, умереть — за свои убеждения, как умерли Олекса Тихий, Валера Марченко, Анатолий Марченко, Юрко Литвин, Василь Стус. Ведь им стоило всего лишь пообещать «быть хорошими», и они бы жили.
С детства помню фразу Овода: «Клятвы — чепуха. Не они связывают человека. Если вами овладела идея — это все!» Но вот ведь в чем дело: идеи моих мужественных «сопосидельников» были антирусскими. (Я был единственный русский в «особом» лагере.) И когда узнал, что ежегодно в определенный день в лагерь-музей съезжаются бывшие политзэки, слегка насторожился. Но только слегка.
Теперь же, осматривая музейные стенды с документами, обнаруживаю рядом с фотографией погибшего в лагере замечательного украинского поэта Василя Стуса фотографию Виктора Шендеровича и… столбенею! Это в силу какой такой логики они оказались в одном ряду? Спрашиваю руководителя исследовательской группы музея «Пермь-36» Леонида Аркадьевича Обухова. Как ЭТОТ здесь оказался? Почему?! Да вот, дескать, он всегда сюда приезжает… Перед тем мне сказали, что приезжает и «яблочный» отщепенец господин Лукин, ныне главный по правам человека, и еще кое-кто… Настроение портится, но виду не подаю, потому что работа, проделанная энтузиастами, велика. Уже воссозданный из руин лагерь-музей однажды сгорел и был восстановлен заново, и не сомневаюсь при этом, что людьми руководили и добрые чувства, и благие намерения.
Будем рассуждать так: литовские, латышские, эстонские, украинские националисты (бывшие политзэки) — чего они нынче могут хотеть для России? Чтобы она возродилась? Снова стала великой державой? Увы! Многим новым государствам, что образовались на территории бывшего СССР, выгодна, по меньшей мере, Россия слабая, если не полный развал ее. Для них, националистов, это даже не момент русофобии. То исключительно геополитическое чувство патриотов своей новой Родины. Можно возражать, опровергать, не принимать, наконец, но оно, это чувство, поддается пониманию, и именно на этом уровне, на уровне понимания, возможно выстраивание взаимоприемлемых отношений. К примеру, как это было в камерах, где я сидел. Повторюсь, я был единственным русским… И где-то уже писал, что мы могли до хрипоты, до крика спорить, положим, о причинах падения Римской империи, но никогда не касались личных убеждений.
Другое дело — шендеровичи! Вот «крылатый» афоризм любимца радио­станции «Эхо Москвы» и ее поклонников:
«Если тошнит от народа, то чем беременность?»
В общем-то ответ прост: русофобия на выходе. А что касается лично автора афоризма, то по причине отсутствия органа деторождения у оного обещается появление продукта тошноты не стандартным, я бы сказал, «постмодерновым» способом.
Но если кто-то предположит, что шендеровичей тошнит исключительно от русских, то будет не прав. Этот тип «россиян» никогда не уедет в Израиль или еще куда-то, потому что, во-первых, они там никому не нужны, а во-вторых, и в главном, — «тошниловка» есть перманентное состояние их организмов, в каком бы народе они ни жили. К примеру, писатель Севела. Смачно расплевавшись с «немытой Россией», прибыл он на историческую родину — и что? Через год-другой тошнота от соплеменников кинула его в США, а затем снова вернула к «немытым»… Правда, решающим в данном случае был все-таки экономический фактор. Россия стала «Полем чудес» для ловкачей и пройдох.
Возвращаясь к теме, осмелюсь предположить, что если куда-то вдруг слетаются шендеровичи, ганапольские, пархоменки, радзиховские, панюшкины (памятное высказывание «милого русского интеллигента» господина Панюшкина: «Россия — бешеная собака, и лучше ее пристрелить, пока она не искусала…» и так далее), если они съезжаются — значит, там по разным причинам возник оазис с особым, русофобским микроклиматом, где им уютно, и радостно, и «есть кому руку пожать».
Мне грустно, что таким оазисом стало место, где томились и умирали люди, в советское время наверняка почитаемые шендеровичами в лучшем случае за придурков и несмышленышей, не умеющих выживать.
А иначе мы бы встретились в камере?!
Нынче же свобода! Крой почем зря Россию-матушку и «кровавый путинский режим», получай отменный гонорар и путешествуй с семьей по земному шарику, как господин Ганапольский, не придумавший, насколько мне известно, ни бомбы, ни машины, ни пылесоса даже, но накривлявшийся в свое время вдосталь в телевизоре, а затем призванный к отважному служению на радио «Эхо Москвы». «Фильтруй базар!» — кричит Ганапольский в адрес Путина! Ну, смельчак! Ну, дает!
Но довольно о противном. Радостного в моей поездке в Пермь все-таки было больше.
В том же Чусовском районе Пермского края, недалеко от наших бывших лагерей, промеж двух гор в узкой лесной долине расположен Этнографический парк реки Чусовой, сотворенный удивительным человеком, посвятившим всю свою долгую жизнь воссозданию образа Древней Руси.

Для меня этот человек, Леонард Дмитриевич Постников, истинный герой, заслуживающий в несоизмеримо большей степени всех тех правительственных наград, что раздаются ныне кому ни попадя…
Признаюсь, на ка­кой-то момент мне стало жаль свою жизнь… Показалось: встреться я с этим человеком в своей молодости, стал бы его верным соратником до гроба, мыкался бы с ним по всяким инстанциям в выбивании санкций и денег, в меру физических сил сам бы возводил избы и храмы, строил бы шлюп с алыми парусами в честь пермского земляка Александра Грина, подтаскивал материалы скульптору к памятнику Ермаку, сам бы догадался вывесить великолепное объявление на дверях одной из изб:

Нашему нынешнему президенту, по его собственному признанию сызмальства воспитанному на африкано-западной попсе, здесь было бы не­уютно, потому что звучит иная музыка — музыка русского народа.
И не в честь прибытия гастролеров, начисто порвавших связь с национальной музыкальной культурой, устраивать бы господину президенту прием-вечеринку, а, к примеру, почтить своим вниманием Леонарда Постникова и его дочь Ольгу Леонардовну — наследницу отцовских дел, теперешнего директора музея под открытым небом, то есть открытого Небу и людям, кому Русь не «тысячелетняя раба», а просто Родина.
Роман Юшков, Юрий Беликов, соподвижник основателя музея, и Ольга Леонардовна водили меня по деревне-музею, показывали, рассказывали…

А я был подавлен объемом впечатлений… Давно душа не знала столько радости, совершенно необходимой для того, чтобы не озлобиться, не оскалиться на мир пошлости, грязи и лжи, что ежедневно сочатся из «ящика» и прочих «трансляторов», угнетая, подавляя, раздражая, порой до ярости, чувства опасного и опустошающего…
С утра, еще до моего приезда, Ольга Леонардовна наловила ры­бы (!), и вечером нас ожидала уха ее собственного приготовления. А позже, сидя за столом в окружении хороших русских людей, я тешил себя концепцией, что вот, мол, предо мной представители трех поколений, единые в своих желаниях видеть Россию такой, какой хотел бы видеть ее и я, и, значит, не все потеряно, не напрасна та «упертость», с которой вот уже двадцать лет держу журнал в откровенной неприемлемости всего, что, по моему, безусловно, субъективному мнению, служит или может послужить в перспективе разрушению-развалу Российского государства, о котором вслух и письменно грезят наши «западэнци».

А назавтра с утра был дом-музей Виктора Астафьева.
Боже! До чего ж сложен был этот человек, до чего труден в общении и непредсказуем в поступках! В понедельник он мог накатать резкое, порой грубое письмо своему коллеге-писателю, а в пятницу как ни в чем не бывало другим письмом пригласить его в свою деревню Овсянку на «Литературные чтения» и напожелать ему всяческого добра.
В шестидесятых мне попала в руки его книга рассказов. Прочитал, как говорится, одним прихватом и был поражен количеством (иначе не скажешь) высказанной правды, каковую он не швырял читателю, дескать «нате вот вам!», он, будто не зная о цензуре, всего лишь правдиво рассказывал о своих детских и юношеских годах… Только можаевская «Летопись села Брехова…» произвела на меня подобное впечатление.
В ту пору уже объявилась и утвердила себя в русской литературе целая плеяда прекрасных писателей. Но им удавалось порой с исключительным изяществом проскальзывать между Сциллой и Харибдой — между правдой и цензурой. Момент таланта был как раз в том, чтобы выбрать тему, которую можно подать правдиво и честно. Другие моменты таланта делали произведение подлинным событием в советской литературе.
Свою, воистину страшную, книгу о войне В.Астафьев тоже смог написать только в постсоветские времена, но, будь написана и ранее, она (допустим, цензура прозевала — такое случалось) не была бы принята значительной частью писательского сообщества, что и случилось во времена всеобщей дозволенности. С по-своему прекрасной «лейтенантской прозой», ставшей своеобразным каноном в военной теме, не уживалась «проза солдатская»…
Четыре часа просидели мы с Виктором Петровичем в его доме в деревне Овсянке у раскрытой печки, кидали в нее окурки и говорили о рыбалке, охоте, о его Енисее, о моем Байкале, о тайге, о Сибири вообще… и ни слова о литературе и литераторах, о политике и политиканах — то была моя единственная встреча с человеком, в чьем другом доме, когда-то им самим построенном, ставшем ныне музеем, я оказался по приглашению директора музея Владимира Николаевича Маслянки.
Здесь Астафьев написал первые свои рассказы. Они и другие журналистские публикации его в местной газете бережно хранятся на стендах, но доступны для прочтения в копиях и перепечатках.
Но подлинной радостью явилась информация о том, что в городской библиотеке ежегодно проходят Детские Астафьевские чтения*, что дети пишут очерки и просто сочинения по ими выбранным рассказам В.Астафьева, читают доклады, обсуждают их, спорят…
Да, конечно, сегодня только на нынешних детей и вся надежда, что сохранят, что не утратят способность к чтению серьезной литературы — ведь их родители в большинстве своем давно уже не читают ничего, кроме детективов, а кому-то телевизор полностью заменил все опыты духовной жизни. Работники библиотеки, и в первую очередь директор Альмира Михайловна Кардапольцева сделали исключительно правильный выбор — истинная работа на перспективу. Дай Бог им, великим подвижникам, терпения, здоровья и успехов на ниве служения России.
А вечером второго дня, как уже говорил вначале, были «Русские встречи» в биб­лиотеке, где вполне просторный зал, и не было в зале пустых мест.
Между прочим, для того, чтобы «запустился» этот, как нынче модно говорить, проект, основательно потрудился член Законодательного собрания Перми Константин Николаевич Окунев… Надеюсь, он же и поспособствует, ежели некие «вечно бдящие» попытаются ставить палки в колеса, а то и прикрыть доброе начинание энтузиаста Романа Юшкова.
Он и Константин Окунев провожали меня в обратный путь, в Москву, и было ощущение, что знакомы и дружны мы давно, что расстаемся ненадолго, потому что дело у нас одно.

К примеру, «дело Ходорковского».
Конечно, — все «брали», а в ответе один за всех! Хотя, с другой стороны, коли «берешь», так «не выступай»!
«…у такого государства стыдно не украсть» (http/www.echo.msk.ru/guests/2901).
Ну, зачем же так! Или вот еще:
«…Теперь, когда предпринимательский класс набрал силу, и процесс этот остановить уже невозможно, меняется и наше отношение к власти. Нейтралитета по отношению к нам уже недостаточно. Необходима реализация принципа: кто платит, тот и заказывает музыку» (http/stihiva.org/news_1235.html).
Скромней бы надо. Скромность, она щедростью славится — на тебе банки, замки, яхты и Чукотку в придачу. Можно было, конечно, и всех «набравших» к ногтю, да политико-экономическая ситуация не та. Лондон, он ведь воистину резиновый… Там и ныне полно мест для мошенников, воров, бандитов и прочих инакомыслящих.

Но так называемое «второе дело» — то ж сплошное безобразие! Говорливая Юлия Латынина вообще отхронологировала постсоветское время таким образом: до ареста Ходорковского и после ареста оного. «До», надо понимать, все было в ажуре: каждый пер суверенности сколько мог; русских толерантно выдавливали из бывших республик… А в Чечне и не толерантно… Братки и паханы добросовестно отстреливали друг друга в полном соответствии с законом межвидовой борьбы, глупые и неловкие нищали, как им и положено, умные и ловкие богатели опять же согласно проекту «первоначального накопления». Но все то мелочи. Главное — было НТВ, важнейшее достижение перестроечной России. Ну и, естественно, не было «дела Ходорковского»!

Но повторимся, второе «дело Ходорковского» ИЛИ не позор на всю Европу и далее оной?!
ИЛИ не свидетельство наступления истинно «кровавого путинского режима»?!
Это же надо такое придумать: обвинить честных бизнесменов в краже нефти ИЗ ТРУБЫ!
«Бред собачий!» — сказал господин Сванидзе. Более осторожный господин Венедиктов сообщил, что знакомился с делом и ему там о-о-очень многое непонятно, хотя, по сообщению того же «Эха», сам Ходорковский не оставил от предъявленного ему обвинения камня на камне. Зал рукоплескал, прокурор грыз ногти, судья сморкался.
А Запад-то! Запад, до изнеможения жаждущий нам всяческих благ, оскорбился в самых своих светлых чувствах и немедля объявил господ Ходорковского и Лебедева узниками совести.
И какую же бесстыдную подлянку выкинула наша «трижды продажная» и многажды ангажированная прокуратура!
Взяла и вывесила в Интернете «обвинительную базу» именно по этому — второму делу славных узников совести!
Я, безнадежный гуманитарий, и половины текста не поняв, возликовал тем не менее. И как не возликовать! Ведь теперь все встанет на свои места. Премудрые адвокаты и юристы мощными валютными челюстями вцепятся в позорную фальшивку и разорвут ее в клочья, выставив на всеобщее посмешище «подлое путинское правосудие»! Да и поименно! Поименно каждого причастного и так, и этак, и вперетак! Запад закроет им въезд и арестует многомиллионные счета — ведь не за копейки трудились коллективы следователей, прокуроров и судей, чтобы сфабриковать самое гнусное дело всех времен и народов!
С трепетным волнением ожидал я вечерних передач «Эха Москвы», ведь с давних пор там столько личностей, имеющих особое мнение по всем актуальным вопросам. Ну, думаю, щас!.. А впрочем, по такому случаю не грех и придержать очередного «особиста» и запустить в эфир, к примеру, гремучего Резника или задумчивого Падву. Ведь как только они распотрошат прокурорско-судебные инсинуации против светлейших личностей нашей эпохи, я лично готов со всей семьей, с внуками и правнуками, а также и с дальними родственниками записаться на «Марш несогласных»!
Но вот наконец пять вечера! Первый «особист»… ни слова о Ходорковском. В семь вечера еще более особый «особист», и опять ни словечка. В полной растерянности пытаюсь прозвониться на «Эхо» — люди занятые, могли не заглянуть в Интернет. Не прозвонился. Ну, думаю, наверняка после семи часов спецпередача, людей нужных обзванивают, чтоб как следует вмазать и «Басманному», и «Мещанскому», и всей «путинской банде»…
В девять вечера в полном отчаянии кидаюсь к «ящику». Одна кнопка, другая, третья… Добираюсь до нашего отечественного порноканала под шифрованным названием РЕН-тиви. Он отчего-то считается оппозиционным. Надеюсь, хоть там где-нибудь после двенадцати вместо очередного сеанса про лесбиянок что-либо проблеют…
Увы! Радио и телеговорильщики напрочь забыли о несчастных узниках совести! Они их попросту сдали.
Какая уверенность звучала еще совсем недавно в утверждениях, что, дескать, Медведев-то уж непременно освободит, просто обязан освободить — наш ведь человек… Ну, или почти… Не освободил. Пока, по крайней мере. Замяли. Впереди борьба с Путиным, и это дело важнее обоих «дел» Ходорковского.
И только через день или два какой-то адвокатик заявил, что суть-то, оказывается, в другом: на следствии и в суде имели место беспрецедентные процессуальные нарушения, по причине каковых Ходорковский и Лебедев должны быть немедля освобождены, или помилованы, или, в худшем случае, по УДО… И ни слова про «ТРУБУ», из которой ну просто никак не возможно украсть нефть.
Кстати, про УДО (условно-досрочное освобождение). Конечно, президент или премьер может приказать освободить… Но по правилам, что у нас, что и во всем мире первейшим условием УДО является искреннее раскаяние преступника в совершенном преступлении. И в таковом раскаянии надо еще постараться убедить лиц, принимающих решение. Очень постараться!
Познавший неволю, никому не пожелаю овладеть моим знанием. Но при том я счастлив, что не имею права на помилование, что это право полномочно имеют другие…
То ли назавтра, то ли чуть позже обвинительная база по второму делу Ходорковского из Интернета исчезла. Или перекочевала в менее доступное место. Воистину! Умом Россию не понять!

2. Ответ на горькую жалобу

Принято на анонимные запросы, жалобы и заявления не отвечать. Но как не ответить, если аноним неизлечимо обижен неким «писакой», то есть в данном случае мной, посмевшим поднять руку на любимца публики определенного умонастроения, публики, каковая сегодня является ни больше ни меньше «умом, честью и совестью» преподлейшей эпохи в истории России.
Суть письма-жалобы в следующем:
как я, с очевидностью неадекватно себя воспринимающий, осмелился на основе единственной, вырванной из текста фразы выстроить целую обвинительную концепцию против, безусловно, талантливого, по натуре доброго, по-хорошему ироничного и вместе с тем легкоранимого и беззащитного человека — Виктора Шендеровича, который если говорит порой горькие вещи, то это исключительно из-за великой любви к русскому народу, из-за искреннего желания ему добра и счастья!..
И еще почти страница подобного текста. Что ж, отвечаю.
Не стану оспаривать «великой любви В.Шендеровича к русскому народу», но должен признаться, что эту любовь он так тщательно законспирировал в себе, что потребуются искуснейшие дешифровальщики, чтобы выявить ее. Что до фразы, будто бы вырванной из некоего текста, то вот она:
«Если тошнит от народа, то чем беременность?»
Увы! Никакого текста. То всего лишь «афоризм», претендующий на крылышки. В ряду прочих подобных «афоризмов». К примеру:

Русский человек на голодный желудок думать не может, а на сытый — не хочет.

Русский человек не может рассуждать здраво и трезво одновременно.

Настоящий патриот не ищет выгоды от продажи Родины.

Если бы русские любили работать, они не назвали бы включатель выключателем.

Если на Востоке вы чувствуете себя европейцем, а на Западе — азиатом, значит, вы — русский.

Где пиво — там и родина.

Где хорошо, там и… тоска по родине.

Ну и, наконец, самое оригинальное выражение «великой любви к русскому народу»:

Типун вам на ваш великий и могучий русский язык!

Нам на наш язык!

А каков в таком случае язык самого господина Шендеровича? Сомневаюсь, что владеет он ивритом или хотя бы идишем. Во всяком случае, этим последним «афоризмом» Шендерович определенно, отчетливо отделил себя от народа, в котором живет или вынужден жить. Последнее точнее. Посочувствуем несчастному, но не зациклимся на сочувствии, поскольку на всех шендеровичей нашего сочувствия не хватит. Их же немало!
Читайте, люди русские, что думают о вас либерально мыслящие гос-пода!

«Господи, какие же вы все, русские, крутая сволочь — либералы, фашисты, коммунисты, демократы — без разницы! Пороть вас до крови, сжечь вас в печах — и то мало будет. Вы миру не даете просто жить. Вы все — одна большая РУССКАЯ сволочь! Чтоб вам сдохнуть и никакого вам Нового года!»
Илья Кормильцев (он же, наверное,
и Поильцев), автор текстов ранних песен группы «Наутилус Помпилиус»

«России пора вразнос… Всем на свете стало бы легче, если бы русская нация прекратилась. Самим русским стало бы легче, если бы завтра не надо было больше являться национальным государством, а можно было бы превратиться в малый народ наподобие вуди, хантов или аварцев. Нет у русского патриота инстинкта продолжения рода и инстинкта самосохранения, а есть инстинкт бессмысленного уничтожения чужих со значительными потерями для себя».
Публицист Валерий Панюшкин

«Страну населяет звероподобный сброд, которому просто нельзя давать возможность выбирать. Этот сброд должен мычать в стойле и не ломиться грязными копытами в мой уютный кондиционированный офис. Разве непонятно, что при свободных выборах и равном доступе к СМИ победят как минимум ДПНИ и прочие коричневые… Вот тогда я первый в американское посольство ломанусь. А сейчас все прекрасно — бабки зарабатывать можно, в ЖЖ лаять на Кремль можно, лететь куда угодно можно. И не надо ребенку еврейскую фамилию на русскую менять, чтоб он в МГУ поступил. Сейчас полная свобода.
Ю.Гусаков, член партии «Единая Россия», основатель телеканала Russia ru/ (Последнее время Юлия Латынина тоже, возможно, по этим же соображениям активно наговаривает против всеобщего избирательного права.)

«Страна не такова, чтобы ей соответствовать!.. Ее надо тащить за собой, дуру толстожопую, косную! Вот сейчас, может, руководство пытается соответствовать, быть таким же блядским, как народ, таким же отсталым, как народ».
Татьяна Толстая, писатель и телеведущая

«…Быть русским в глазах совестливых людей означает быть нациствующим милитаристом, невежественным, трусливым, норовящим сделать любую гадость, если будет гарантия безнаказанности…»
Яков Кротов, обозреватель радио «Свобода»

Можно было бы и продолжить цитирование, ибо неисчерпаем Интернет, как неисчерпаема ненависть к русским и России «образованских» отморозков, но вопросы!.. Они же так и просятся… Один попытаюсь сформулировать сколь могу корректнее.
В какой форме мы и далее будем терпеть хамство ненавидящих нас и живущих в России только потому, что она их кормит? И хорошо кормит!
Может быть, по принципу-рекомендации «бородатого» советского анекдота: «Да хай себе клевешуть!»?
Или подумать о каких-то иных формах…
Или, может быть, прав господин Панюшкин — «нет у русского патриота инстинкта продолжения рода», не воспроизводим должного отношения к Родине в детях наших и внуках и потому, соответственно, обречены на вымирание под радостное улюлюканье «общечеловеков».
И тогда нет у нас морального права на протест, а лишь на протестные судороги, бесплодные и духовно опустошающие. Могучие трактаты и публицистические дерзости теоретиков русского национализма не способны вырвать их авторов из маргинального поля и по причине разномыслия «промеж собой», и по неготовности сформулировать хотя бы мало-мальски практическую формулу действия. Ведь, положим, в лозунге «Россия для русских!» нет практического смысла. Если имеется в виду территория, тогда татары, башкиры, якуты и прочие автоматически исключаются из состава субъектности «остаточной» Российской империи. Потому этот лозунг скорее провокационно разрушительный, нежели мобилизационный.
Некий богатый господин недавно выступил с лозунгом противоположного звучания: «Россия для всех!» Имеется в виду и для индейцев Амазонки?
Или вот премьер наш призвал крепить единую и неделимую российскую нацию. Надо понимать, премьер предложил совершенно новое толкование слова нация? Тогда с этого следовало бы начать. Ведь вот в свое время формулировку В.Суркова — суверенная демократия — поняли все, в том числе и либералы. И сколь бы они ни ерничали, сколь бы ни говорили о бессмысленности самого словосочетания, «оборонительно консервативную» суть учуяли — живем, как можем, потому не суйтесь, — откровенный протест против «Великого Западного либералистского проекта». (Н.Сванидзе). С тех пор и «понесли» Суркова — теперь он второй (если не первый) после Путина злодей России.

Но вопрос-то мой, заметили? Так и повис в воздухе. Нет у меня ни рецепта, ни рекомендаций…
Вот наша знаменитая Людмила Алексеева намерена подать в суд на В.Жириновского за то, что он «за русских». Заподозрила правозащитница, что дурно при этом думает Жириновский про нерусских.
Владимир Вольфович не мой кумир. Но в данном случае я посоветовал бы ему подать в суд на Алексееву за то, что она, заботясь о нерусских, именно о русских при этом подумала дурно. Да и выиграть бы ему суд с блестящим экономическим эффектом!
В реальности, между прочим, всему этому русофобскому мусору ныне крайне уютно, и прав господин Гусаков — полная свобода. Именно ему — мусору. Но по спине мурашки, как подумают, что через год опять непредсказуемый Путин…
Путин ли, Медведев или еще кто-то — ну не вижу я способа консолидации русских, разделенных экономически, идеологически, религиозно. Хуже того, ни одно из перечисленных «разделений» сегодня непреодолимо. А времени у русских, как говорится, в обрез.

На дворе только что утихла очередная идеологическая свара — очевидное свидетельство дления гражданской смуты на фоне усиленных потуг восстановления разрушенных в девяностых годах несущих конструкций государства. Возникает впечатление параллельности и даже несоприкасаемости этих двух процессов: государственного строительства (как его ни оценивай) и достаточно ожесточенной идеологической схватки, каковая хотя и не выходит за рамки дискуссий благодаря упредительным инициативам активистов законотворчества, но зато позволяет прогнозировать дальнейшие перспективы смуты и возможные рецидивы ее в случае внезапного ослабления государственной структуры, опять же вне зависимости от оценочных суждений и аналитических комментариев.

Технология инициации свары узнаваема и банальна: в политическое поле вышвыривается некое суждение, отнюдь не взятое с потолка, но как бы «выщипанное» из клубка идеологических противоречий, раздирающих российское общество пока в рамках законом определенной толерантности.

На этот раз суждение-тезис звучит так:

фашизм и сталинизм — явления равнопорочные.

И нет, не интересно в данном случае, кем брошен камушек в и без того основательно бурлящий омут. Поражает, с одной стороны, фантастически безграмотная постановка проблемы, с другой же — неспособность (или, возможно, сознательное нежелание) наших монстров политической говорильни увидеть эту безграмотность и придать дискуссии, коли уж она напросилась на языки, подобающий вид.

Начнем с общеизвестного. Термин «фашизм» — то всего лишь неверное поименование идеологии национал-социализма.

Ни вожди Третьего рейха, ни весь его «агитпроп» никогда на использовали слово «фашизм» применительно к себе. Не сохранилось, или, по крайней мере, мне не известен ни один документ рейха, где бы это слово употреблялось. В мемуарах Шелленберга, к примеру, мне только раз встретилось слово «фашизм», и то в сочетании: «…национал-социализм и фашизм…».

Со временем став расхожим, этот термин нынче вполне ассоциируется со всяким деспотическим, тоталитарным режимом. Фашист Франко, фашист Салазар, фашист Батиста… А если нырнуть в историю — фашисты Генрих Седьмой, Иван Грозный, Карл Девятый, Петр Первый… А в Азии! А в Африке…

Между тем происхождение самого слова «фашизм» трактуется по-разному, поскольку, говоря современным языком, не имеет достаточного документального обоснования. В то время как «национал-социализм» — тщательно разработанная концепция, доступная пониманию человека любого образовательного уровня. Именно этим объясняется фантастический успех гитлеровской пропаганды: ведь еще в двадцатых годах Гитлера с Гессом выкидывали социал-демо­кратические дружинники из пивных Мюнхена под улюлюкание германских пролетариев. Думаю, когда б провести расследование, то лет через десять значительную часть этих самых «дружинников» мы бы обнаружили в списках СА или СС. Если еще вспомнить при этом, что именно бывший социалист Муссолини в свое время успешно расправился с промарксистской революцией в Северной Италии в ситуации паники короля и всего правящего класса Италии.

Из романтических импровизаций Юнгера и неромантических концепций братьев Штрассеров, из двадцати пяти пунктов гитлеровской программы НСДП на ширпотреб были «выпечены» простейшие лозунги и призывы, находящие отклик в душах немцев, униженных Версалем, раздраженных ролью еврейского капитала в экономике (что, между прочим, позволило Гитлеру легко найти общий язык с «олигархами» германского происхождения), напуганных попыткой коммунистической революции (Бавария — 1919 год), испытавших отчаяние в период экономического кризиса 1929 года.

И в данном случае уместно заметить об идентичности овладевания массами нашими «ленинцами». Из тысяч страниц, написанных Марксом и марксистами всех мастей, в народ были брошены всего три лозунга: «Земля крестьянам!», «Фабрики рабочим!», «Мир народам!» Что могли противопоставить этим прекрасным пожеланиям колчаки и деникины?

2

Теперь вернемся к дискуссионной формуле-уравнению, справедливо заменив первую часть уравнения:

национал-социализм и сталинизм равнопорочны. Упростим: нацизм и сталинизм…

(Невероятно жалко слово «нацизм», боюсь, навсегда опороченное теоретиками Третьего рейха. Ведь нацизм — всего лишь учение, теория нации. Сколь уместно было бы оно сегодня в попытках русских людей самоопределиться после насильственной интернационализации именно русских, вынужденных нынче именовать себя националистами. Национализм испокон веков понимался как проблема того или иного малого народа, как правило, не имеющего государственного статуса или обретающего его в процессе борьбы… В простейшем понимании нация — это национальность, обретшая государственность и суверенитет. Когда создавалась Лига наций, именно этот фактор принимался во внимание. Ни один народ, не имевший государственности, в ее состав не вошел. Отсюда и неграмотность другого политического постулата: право наций на самоопределение, ибо нация — это уже самоопределившаяся национальность или группа народов.)

Итак, «нацизм» — социально-политическая концепция — программа, принятая к реализации большинством немецкой нации.

А «сталинизм»?

То всего лишь конкретная практика внедрения в сознание народов бывшей Российской империи другой социально-политической концепции-программы — коммунизма, Марксом «обнаученной» хилиастической ереси древнего христианства — построения Царства Небесного на земле, царства всеобщей справедливости, всеобщего равенства. «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Прописанный во всех учебниках истории и обществоведения, этот марксистский постулат сегодня без улыбки не воспринимается: «по способностям» — куда ни шло, но «по потребностям»… При нынешнем-то культе потребления, когда «потребление» объявлено главным смыслом человеческого существования! А ради чего еще существовать, если Бога нет, а идея коммунизма развенчана?

Осуществлению земного рая должна предшествовать мировая революция, неизбежность каковой была «доказана» опять же Марксом и фанатически принята на веру русскими атеистами. Именно «на веру» и именно русскими, ибо ни во что не верующий — то уже не русский.

«Мы — православные», — говаривал при случае русский мужик, определяя себя и национально. И бывал понят. Сегодня это всего лишь исторический факт, не более.

Итак, каким же образом должна быть сформулирована тема предложенной дискуссии? В соответствии с вышесказанным:

нацизм и коммунизм — явления равнопорочные.

И при такой вот постановке проблемы правомерно возникает масса, так сказать, наводящих вопросов. Например:

— что обещал нацизм своему народу и человечеству?

— что обещал коммунизм своему народу и человечеству?

И коротко: нацизм обещал немцам господство над всеми прочими неполноценными народами и, соответственно, довольство и процветание на своей и завоеванных территориях.

Коммунизм обещал всему человечеству невообразимое равенство народов и человеков, непредставимую социальную справедливость и неописуемое материальное благополучие. Своему народу, народам СССР, естественно, — то же самое, только чуть попозже других народов. На первой странице брошюры Ленина «Детская болезнь левизны в коммунизме» найдем такие строки: «…после победы пролетарской революции хотя бы в одной из передовых стран наступит, по всей вероятности, крутой перелом, именно: Россия сделается вскоре  после этого не образцовой, а опять отсталой (в «советском» и в социалистическом смысле) страной». Но со временем, надо полагать, и в России все коммунистически «устаканится».

Практически в одни и те же годы в России и в Германии происходит отстраи­вание своеобразного «предбанника», с одной стороны, национальной, с другой — интернациональной мечты. К 1939 году СССР — страна победившего социализма — одновременно форпост и авангард мировой революции, каковая по ряду причин припоздала, но с повестки дня отнюдь не снята.

Германия к тому же времени решила все свои экономические проблемы, добилась права на вооружение по потребности, а главное — добилась идейной монолитности народа, готового идти за своим фюрером куда угодно по первому зову.

Еще большую идейную монолитность демонстрирует и советский народ.

3

И тогда опять «наводящий» вопрос:

какова цена названных успехов в обоих государствах?

Есть информация, что к тому времени в германских лагерях содержался миллион человек. Поскольку о так называемых трудовых лагерях на территории Германии информации нет, то трудно представить практичных немцев, содержащих в заключении миллион форменных тунеядцев. Есть сведения, что гомосексуалисты и проститутки загнаны в шахты и рудники. Документов не видел. Не утверждаю. Евреям плохо. Но их тоже пока не уничтожают. Доступна эмиграция. Разумеется, не всем. Так называемая «ночь длинных ножей» едва ли выдержит сравнение по количеству жертв что с Кронштадтским, что с Антоновским восстаниями. Но главное: никакой гражданской войны, и ни одно социальное сословие не травмировано. Напротив, все сословия сплочены и соответствующим образом целенаправлены.

О том, во что обошлось построение «коммунистического предбанника» в СССР, говорить нет нужды. Но есть все основания утверждать, что никакого другого способа «построения социализма» в России не существовало. И Сталин — гениальный «угадатель» этого единственного способа. Если бы СССР возглавил некто другой, равный по «гениальности» Сталину, он действовал бы точно так же.

Так что «сталинизм» — это всего лишь способ реализации коммунистической идеи, в какой бы части света это ни происходило.

Коммунистическая революция, где бы она ни происходила, непременно должна сопровождаться: гражданской войной, полным истреблением или основательной экзекуцией сословий, враждебных коммунистической идее, установлением жесточайшей диктатуры во главе с харизматическим вождем и еще…

Существует фактически всеми историками признанное суждение, что раб­ский труд непроизводителен. Но ведь все, на что мы пялим глаза, разъезжая по миру, создано руками рабов; великолепные дворцы, замки, парки, пирамиды и прочее — свидетельствуют прежде всего о том, что то или иное конкретное государство владело огромной рабочей силой, не требующей соответствующей оплаты труда, то есть рабами.

Так называемая «победа социализма в отдельно взятой стране» немыслима без ГУЛАга. Все опорные точки достижений в «военке» и космосе: Волгоград­ская ГЭС, Куйбышевская ГЭС, «Волго-Дон», Иркутская ГЭС, Норильск (!), все золото страны социализма, бумага… и та в том числе, на которой описаны успехи социализма; даже величественное здание Московского государственного университета — кузницы научных кадров — все это создано руками рабов. Происхождение советского института рабов вторично: уголовники, политические, военнопленные — справедливо превращенные в рабов под именем зэков или несправедливо — вторично.

Важен факт: накопление социалистического капитала в неизвестном, но наверняка в значительном проценте — то труд рабов, в основном соотечественников, в отличие от древних государств, где «долговые» рабы, как правило, составляли малую часть от общего количества рабов-пленников. За исключением Соединенных Штатов, где все рабы были иностранного происхождения. И где, между прочим, «физическое» положение рабов при всей тяжести их труда было несопоставимо с бытием советских зэков. Рабов в США было много, но, знать, не настолько много, чтобы позволять им умирать на плантациях, партиями уничтожать по «идейным» соображениям, потому что работорговля-то прежде всего — торговля, то есть стоила денег. Рабы социализма цены не имели. КПД их труда был столь велик, что затраты на транспортировку, охрану и скудное кормление — сущий пустяк в общем бюджете социалистического строительства.

Живи товарищ Сталин дольше, он ни за что не совершил бы столь легкомысленного поступка, как развал ГУЛага, и не исключено, что ни шатко ни валко мы бы перегнали Америку к тому самому восьмидесятому году, к которому «приказчик» Хрущев обещал коммунизм пока «отдельно взятой стране».

4

Коли мы уж рискнули использовать условно-сослагательное наклонение в историческом контексте, то позволим себе представить мир и человечество в случае полной победы каждой из двух идеологий — нацизма и коммунизма, овладевших душами и умами в крупнейших государствах мира.

С нацизмом проще. «Майн кампф» — в сущности, своеобразное и честное «иду на вы!» До мелких подробностей описаны цели и средства их достижений.

После капитуляции Франции…

(До сих пор понять не могу, как Франция оказалась в стане «победителей». Де Голль? Конечно, великий человек, но любой наш маршал провел сражений и достиг побед больше, чем весь корпус прославленного французского генерала. Не сбрасывая, разумеется, с жертвенных весов полмиллиона погибших в этой войне французов, о Франции как о государстве-предателе говорить вполне правомерно.

Французская промышленность и, соответственно, французские рабочие трудились на Германию, честно Франция выполняла и «еврейские» обязательства. Французские военные и полиция добросовестно выбивали немногочисленные так называемые «маки». Полностью, но на льготных условиях оккупированная немцами Франция «проплясала» всю Вторую мировую.

Не прав? Пусть поправят.)

…итак, после капитуляции Франции, после разгрома СССР и выхода на Волгу, после уничтожения уральской русской промышленности с воздуха, отмобилизовав плененную военную технику, особенно морскую, Германия без труда блокирует Англию и добивается ее капитуляции. США?

К сороковым годам Германия — авангард развития ядерного оружия. Гитлер тормознул это направление в связи с провалом блицкрига. А с успехом?

Не Япония — Штаты первые испытали бы на себе прелести атомной бомбардировки и в лучшем случае вышли бы из войны. И вот вам Третий рейх во всей красе: народы-паразиты (евреи, цыгане) уничтожены, Прибалтика онемечена в кратчайшие сроки, славяне «сокращены в численности» и используются по назначению («Майн кампф»), Юго-Восток в руках дружественных японцев, захвативших к тому же и Сибирь, и, наконец, финал — захват Швейцарии — мировое золото в распоряжении рейха.

И подумать только! Такой блестящий проект сперва спотыкается под Москвой, а затем рассыпается по частям под Сталинградом. Согласно модным нынешним суждениям, это Сталин закидал трупами советских солдат германские позиции. И не диво — перспективных трупов в СССР вдвое больше, чем у Германии.

Да даже если бы дело обстояло именно так: ни тактики, ни стратегии, ни героизма и патриотизма, а только — «в атаку! любой ценой! Иначе — трусы и предатели!» — даже если бы только так, и тогда будь добр, сукин сын, европеец, снять шляпу перед каждой солдатско-генеральской могилой! Через пятьдесят лет снимай и через сто, потому что весь многовековой германский гений однажды (в силу причин, о которых разговор особый) сконцентрировался и трансформировался таким образом, что создал реальную угрозу всей мировой цивилизации.

Представить себе победу мирового коммунизма куда как сложнее, поскольку в основе теории самого коммунизма лежит миф откровенно религиозного плана. Если мифологическая составная нацизма — о расовом превосходстве германцев-арийцев — подпиралась псевдо-, но реальными биологическими изысканиями, то главное положение марксизма о борьбе классов как источнике прогресса и в итоге этой борьбы достижения общемирового блага хромало на обе ноги, рождая множественность представлений о путях коммунистического преобразования мира.

Что рядовому члену ВКП(б), что не рядовому с каждым годом все труднее было представить мир в зареве пожарищ пролетарских революций. Потому ленинская теория о «слабом звене» вскоре уступила место концепции Троцкого о «перманентной революции», каковая была принята (опять же на веру) не только откровенными троцкистами, но и «ленинцами», которых по мере отдаления перспективы мировой революции вскорости Сталину пришлось уничтожать, дабы на времена установить единоверие, необходимое для построения мощной военной державы, в любой момент готовой прийти на помощь восставшему пролетариату в любой части света.

Именно это — построение могущественного форпоста будущих пролетар­ских революций — было пожизненной целью Сталина, а вовсе не восстановление империи, как утверждают сталинисты. Имело место совпадение коммунистической цели и геополитической. Но поскольку вторая была вторична, так называемые «страны народной демократии», оказавшиеся во власти Сталина, уже к сорок восьмому году были насильственно «окоммунячены». Подчеркиваю: насильственно. Крестьяне присоединенных стран, не имевшие исторического опыта общественного землепользования, загонялись в колхозы. Уничтожались традиционные корпоративные связи. Устанавливалась жестокая коммунистическая диктатура с мощнейшим карательным аппаратом.

Потому и бегут они от нас, как черт от ладана, в объятия НАТО. Не НАТО наступает на восток (НАТО капризничает, выставляет условия вступления), а бывшие наши сателлиты скулят и стонут у парадного подъезда НАТО.

И не Россия в том виновата. Насильственная «коммунизация» соседних народов, многие из которых исторически были дружественны к России или, по крайней мере, нейтральны — в том причина нашего нынешнего геополитического одиночества. Марксисты-фанаты и марксисты-лицемеры — это они со своей идиотской программой построения царства небесного на земле…

(…буквально на днях Зюганов публично подтвердил, что коммунизм в сущности и есть мечта о царстве небесном на земле.)

…они, марксисты, не только измордовали Россию, но с присущим усердием пытались ломать хребты всем народам, подпавшим под их влияние. И россий­скому народу, в том числе и миллионам рядовых коммунистов, не в чем каяться перед миром, потому что Россия сама была захвачена «марксоидами» и с активнейшей помощью всей интернациональной нечисти (евреи, венгры, латыши, китайцы — уроды всех народов толпами ринулись в Россию, зверствуя и измываясь более прочих над русским народом) изувечена до неузнаваемости так же, как и Германия посредством национал-социализма.

Народ Гегеля, Гёте, Шиллера и Канта вдруг единодушно ринулся на уничтожение себе неподобных со зверством, неслыханным в истории…

Народ Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Достоевского и Толстого закапывал живьем иерархов Церкви и топил в прорубях монахинь…

Какая воистину ошеломляющая идея должна была оккупировать сознание русского человека, чтоб он в кратчайший срок превратился в «комиссара в пыльном шлеме»? Каким образом должно было трансформироваться сознание следую­щего поколения, чтобы оно вдохновенно полвека воспевало этих комиссаров?

В отличие от германцев, русские могли «клюнуть» только на идею общемирового звучания. Увы! Но это то самое «всечеловеческое», каковым восхищался Достоевский, не предполагавший, видимо, что так называемая «всечеловечность» может однажды вывернуться наизнанку и оплодотвориться величайшей ересью, в сравнение с которой всякие прежние «жидовские» и прочие ереси окажутся забавой для мелких бесов.

Однако не стоит сбрасывать с чаши весов и то чудовищное насилие, с помощью которого внедрялась коммунистическая идея в широкие массы еще недавно, казалось бы, православного народа. Насилие — вообще единственное средство построения прокоммунистической социальности. Ни реальное прошлое всех стран, прошедших через попытку «построения коммунизма», ни нынешнее теоретизирование на эту тему иных средств и способов не подсказывают. Всякие предвыборные программы теперешней КПРФ — не в счет.

5

Ну и, наконец, так называемый пакт Молотова–Риббентропа, вокруг которого устроили ритуальную пляску наши либералы.

Отметим для начала, что это был последний предвоенный межгосударственный договор. Последний! А что было до того? А до того были бесконечные попытки Сталина (подчеркиваю, именно Сталина) «задружиться» с кем угодно против Германии. Даже с той самой Польшей, каковая нынче в самой большой обиде на бывший СССР.

Был ведь предложен пакт о ненападении и военной взаимозащите. И что? Отказ. Да под каким предлогом! Дескать, Польша маленькое государство, и если что случится с СССР, то оно ничем не сможет помочь…

Однако ж крупный польский политический деятель заявляет в то же время, что доблестная польская армия в любой момент готова вместе с доблестными германскими войсками участвовать в кампании против СССР. Что-то вроде корпуса Понятовского в памятном 1812 году. Ни в каких контекстах относительно Польши не профигурировал тот факт, что в польской элите того времени еще сильны и слышны были призывы к восстановлению Великой Польши «от можа до можа», что Киев и вся правобережная Украина — отторгнутая Россией — территория Польши. Об ОУН — организации украинских националистов, их борьбе против Польши я скажу отдельно.

Крепко не повезло в те времена польскому народу и с руководителями государства. То ли они не читали «Майн кампф», то ли просто так были напуганы возможным «осовечиванием» Польши, что как бы потеряли из виду явную неизбежность германизации всех славянских народов, в том числе и польского. В итоге получили и то, и другое.

Речь идет об аморальности и даже о преступности предвоенных договоров.

«Ублажение» Гитлера в Мюнхене имело главную и, возможно, единственную цель — столкнуть Германию с СССР. «По понятиям» того времени СССР, в долгосрочной программе которого по-прежнему доминировала идея мировой революции, представлял генеральную угрозу всему капиталистическому миру. Чемберлену и Деладье, как говорится, сам Бог велел сделать все и пожертвовать чем угодно, лишь бы максимально военно ослабить, а в лучшем случае — избавиться от коммунистической угрозы с Востока.

И верно, что такое какая-то Чехословакия в сравнении с мировой революцией! При чем здесь мораль? Нормальный сговор государств в стиле Берлинского конгресса, столь блестяще организованного когда-то «великим» Дизраэли. Весь мир того времени продолжал жить «по понятиям» девятнадцатого века, и организация Лиги наций ничего существенного ни привнесла в систему межгосударственных отношений, кроме прекраснодушных заявлений, от каковых легко отмахнулись в свое время и Германия, и СССР. А с разделом Чехословакии — фактически Англия и Франция.

Один из нынешних очень продвинутых либералов настаивает на принципиальном отличии «Мюнхенского сговора» от «пакта Молотова–Риббентропа» — дескать, ни Англия, ни Франция ничего себе не взяли, а вот СССР…

Англия и Франция — величайшие колониальные державы того времени. Что им могло понадобиться в Европе? Наконец, колониализм — эксплуатация слаборазвитых народов — это морально по нынешним меркам? Ведь этими мерками мы судим предвоенную эпоху.

Еще один весьма впечатляющий либеральный аргумент в «пользу» преступности «пакта».

В 1939 году Германия не представляла военной угрозы для СССР, напротив, СССР мог именно тогда напасть на Германию и без труда разгромить ее. Он же вместо этого поделил Восточную Европу с Гитлером, дав тем самым ему время на перевооружение.

Тогда для начала вспомним, как ломали через колено хребет Бенешу. Ему было заявлено от имени Франции и Англии, что если Чехословакия попытается оказать вооруженное сопротивление Германии, то не только будет объявлена зачинщиком, возможно, мировой войны, но Англии, в частности, ничего не останется, как помочь Гитлеру в реализации его «справедливых» претензий к Чехословакии. Последняя имела к моменту германской агрессии тридцать боеспособных дивизий, танки лучше немецких, самолеты лучше немецких… Но ее пообещали «высечь» общеевропейским веником в случае неповиновения «Мюнхену»…

Нападение СССР на ублаженную, обласканную Европой гитлеровскую Германию немедля было бы объявлено агрессией, и в самом малом варианте так называемый «ленд-лиз» заработал бы тотчас же. Это как минимум. Сталин же боялся не столько Германии, сколько Англии, и его боязнь была небезосновательна. Военный союз Германии и Англии — вот что было главным пугалом для Сталина.

Как бы совершив ответное действие в стиле «Мюнхенского сговора» — направив энергию Гитлера на Запад, Сталин (ничуть не сомневаюсь в этом) где-нибудь в сорок втором ударил бы Гитлеру в спину. Беда в том, что и Гитлер понимал это. Не могли они ужиться — один порождение другого. Не оговорка. Нацизм и фашизм в значительной мере есть не что иное, как реакция на воинствующий интернационализм, что легче всего просматривается в Италии. В Германии этот фактор усиливался историческим унижением, потому и вызрел в своем «идеальном» варианте.

Можно представить то смятение, в котором Сталин пребывал в предвоенные годы. А он пребывал! Тщетные поиски союзников хоть с кем-то, хоть против кого-то (война стучится в дверь!), недостаточно достоверная информация о военном потенциале Европы, надежда разделом Польши восстановить-таки Англию против Германии и сделать невозможным их военное и экономическое сотрудничество…

Считается, что к концу тридцатых годов СССР имел самую могущественную армию. Но именно «финская война», по свидетельству Типпельскирха, придала Гитлеру оптимизм относительно возможной «восточной кампании». Не мог и Сталин не знать, с какими трудностями столкнулась Красная армия в Монголии, какой ценой была достигнута победа всего лишь в локальном конфликте. «Испанский» опыт был и того менее значим.

Кстати, испанцы явно недооценивают Франко. Не ввязаться в мировую войну, спасти страну от разгрома и всех последствий его — это ли не великая заслуга!

6

Итак, согласно «пакту» значительная часть Польши и западнославянские земли стали частью территории СССР.

Безусловно, красива и умна фраза В.В. Путина о том, что несвободный народ не мог дать свободу другому народу.

Только народы народам свободу не дают, как и не отнимают ее. И то, и другое свершают правители народов. Польша и Финляндия, пребывая в свое время в составе России, имели по линии свободы массу преимуществ перед «коренными» россиянами, и, разумеется, не по велению русского народа.

Дело не в том, что мы вошли на чужие территории (что в 1939-м, что в 1945-м), дело в том, как мы туда вошли. И тут уместно сказать несколько слов о так называемом бандеровском движении, об Организации украинских националистов — долгосрочной занозе СССР в послевоенные годы.

Всем ли известно, что ОУН при своем возникновении и достаточно продолжительном существовании не имела к СССР никакого отношения. То была партизанско-диверсионно-террористическая антипольская организация.

Не досидев свой «четвертак», умерла в семидесятых годах в пермском лагере Катерина Зарицкая, принимавшая участие в убийстве министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого. Там же, отсидев тридцать пять лет в лагерях и тюрьмах, умер ее муж Михайло Сорока.

В шестидесятых годах я застал в лагерях сотни «бандеровцев» разных уровней: от рядовых до весьма крупных чинов ОУН, в свое время не расстрелянных по причине временной отмены смертной казни в СССР.

Один из «крупных» пересказывал мне листовку, выпущенную руководством ОУН для внутреннего пользования, где приветствовалась ликвидация Польского государства — кровного врага украинцев всех времен.

Думаю, мало кому известно, что с приходом «москалей» ОУН практически вышла из подполья. «Львовский проводник» — секретарь подпольного обкома — устроился работать директором клуба. Тот же Михайло Сорока, отсидевший несколько лет в польской тюрьме, поступил во львовский институт, женился на своей бывшей соратнице по противопольскому подполью Катерине Зарицкой. Они имели четыре месяца счастья и мирной жизни.

Многие «бандеровцы» вернулись к своим семьям в хутора и городки.

Были и другие, не доверявшие «москалям», не спешившие рвать связи и ломать структуры организации. Каких было больше, мне в разговорах с «бандеровцами» установить не удалось. Но факт — на момент присоединения «западенцев» к СССР каких-либо враждебных действий с их стороны не было.

Еще задолго до «воссоединения» СССР вел энергичную пропаганду в западных областях в пользу этого самого воссоединения всех украинцев, разумеется, с соблюдением конституционного права самоопределения наций, входящих в СССР. Пропаганда имела самые различные формы.

Например, торговая ярмарка в Ивано-Франковской области, где советский продавец предлагал живого гуся по цене в два раза дешевле местных цен и приносил извинения за дороговизну, потому что, дескать, транспортировка и прочее… Говорят, это впечатляло.

Но не прошло и десяти дней после воссоединения, как из Москвы посыпались директивы — немедленно начать построение социализма на приобретенных территориях. И двинулись эшелоны «раскулаченных», антисоветски настроенных и просто «слишком умных» в Сибирь-матушку, благо велика! Вместо того чтобы использовать энергичных «бандеровцев» в административной или социальной сферах, их по захваченным польским архивам (!) начали отлавливать и отправлять туда же, в Сибирь, в ненасытный ГУЛаг.

Некто Евген Пришляк, бывший оуновец, легализовавшийся и работавший в милиции, рассказывал: один приходит и говорит: «берут наших!» Другой… Чего ждать? Назад в подполье. Был уже крупным чином в «службе беспеки», когда при штурме бункера пытался застрелиться — глубокий шрам через весь лоб, — был пленен и отсиживал свой «четвертак» в мордовских лагерях.

И Михайло Сорока, студент львовского института, «поехал» туда же, еще ничем не успевший «напакостить» коммунистам, местным и «москальским», «поехал» и не вернулся. Как и жена его чуть позже, но уже «антисоветская подпольщица», тоже не вернувшаяся из лагерей.

Вся ярость и ненависть, что взросла в свое время против Польши, обернулась теперь даже не против СССР, но против исторической России, и не было дурных средств в борьбе, как не было их и у тех, кто наводил новый порядок, согласно великой коммунистической доктрине.

То же самое было в Прибалтике, занятой Красной армией, как и «западенство», без сопротивления. Опять эшелоны в Сибирь, в Сибирь!

Я застал во Владимирской тюрьме «посидельцев», помнивших гниющее там правительство бывшей независимой Эстонии. (А некоторые старики-надзиратели с садистским восторгом рассказывали, что до сих пор помнят голос народной певицы Руслановой, что разносился по тюрьме из одной из камер.)

Всюду, куда мы приходили (до войны или после), тут же начинали ломать хребты народам. И чем меньше был народ, тем больнее воспринимал он идейно-коммунистическую агрессивность. Делал это не русский народ, не грузинский и не казахский… Это помешанные на фантастической идее установления «Царства Небесного на земле», это коммунистические вожди и ими прочие оболваненные — это они повинны в том, что необъяснимой, необоснованной ненавистью к России пылают нынче народы Прибалтики, которым, между прочим, в коммунистические времена материально, по крайней мере, жилось уж никак не хуже, чем русским. Этого они не помнят. Они помнят эшелоны и КГБ… И это их право — что помнить.

Повторюсь: дело не в том, куда мы входили, что присоединяли или завоевывали. Дело в том, как мы вели себя на этих территориях.

Еще тысячами гибли наши солдаты в заснеженной Финляндии, а в кармане Кремля уже пригрет будущий Первый секретарь новой коммунистической страны. Отодвинуть границу от Питера — это одно дело, но при чем тогда Куусинен?

Или я не помню, с каким «чувством глубокого удовлетворения» следил за указкой учителя истории, демонстрирующей расширение коммунистического лагеря? Или не помню досаду и, пожалуй, даже некоторую злость на всяких там итальянцев и французов, никак не способных понять неизбежность прогресса и скорого торжества мирового коммунизма? А Китай, Куба и пол-Кореи! На карте в классе каждый день отмечалось продвижение коммунистической Кореи на юг. А борьба почти «нашего» Алжира против французских империалистов!

Лучшие люди всего мира были за нас. С пятьдесят второго года помню сталинских лауреатов, «наших людей» — Пьетро Нэнни, Анна Зеггерс, Икуо Ояма…

Борьба за коммунистический Мир не прекращалась до последних дней коммунистической диктатуры. Даже в Афганистан мы привезли «своего»… И предали, между прочим…

В год по стране привоевывал коммунизм… Кажется, слова А.И. Солженицына.

И вдруг все рухнуло. Само по себе. Неслыханное событие в истории человечества.

Как там у Ю.Кима в монологе кагэбиста («Московские кухни»):

На исходе двадцатого века,

Закалившись в трудах и борьбе,

Кой-какие права человека

Можем смело позволить себе…

Нет, оказалось! Не можем без того, чтобы не рухнуть раз и навсегда. Коммунизм может существовать только в тоталитарной форме.

Китай?

Во-первых, иная цивилизация. Во-вторых, проблемы Китая еще впереди.

Нынче пошло такое поветрие: ездить и извиняться друг перед другом за прошлые исторические грехи.

За то, что СССР с помощью союзников победил нацистскую Германию, ни нам, ни союзникам, слава богу, извиняться не приходится. Ну разве «по мелочи»… Американцы за Хиросиму… Англичане за Дрезден… И опять-таки не народы, а их правительства. Что до СССР, по свидетельствам историков потерявшего двадцать миллионов своего населения, — тихо чтить бы всему миру такую жертву. Так нет же! Именно от нас требует извинений и покаяний весь «цивилизованный мир». За что же конкретно?

За политику насильственной «коммунизации» стран и народов, оказавшихся по соглашению с нашими союзниками под контролем Коммунистической партии Советского Союза. За дикие репрессии, неизбежные при «коммунизации». За страх, что пришлось пережить правящим классам Европы и США перед успехами коммунистического движения после Второй мировой. «Охота на ведьм» в США (были, конечно, и невинные) так прополола коммунистические ряды, что Компартия США фактически сошла со сцены.

Миллионные компартии в Италии, Франции и Англии в итоге «спровоцировали» мощнейшее профсоюзное движение и вскорости погрязли в «ревизионизме».

Вернемся к фразе В.В. Путина относительно «несвободных народов». Несвободных — значит, кем-то покоренных. Так кем же? Не татарами же!

А коли так, то не В.В. Путину бы ездить и извиняться. КПРФ объявила себя правопреемницей КПСС. Вот господину Зюганову и ездить бы по европам и приносить извинения за расстрелы, ссылки и все прочие многообразные виды насилия по отношению к народам, не желавшим нашего коммунизма. Не желавшим — и всё тут! Тем более что совсем недавно господин Зюганов на радио «Эхо Москвы» на прямой вопрос: «Справедлива ли фраза — цель оправдывает средства?» — не задумываясь, категорично сказал: «Нет!»

И Сталин здесь ни при чем. Он всего лишь талантливый глава коммунистического клана. Был ли он мнительным, подозрительным, жестоким — это все абсолютно вторично. Потому сопоставление фашизм–сталинизм лишено всякого смысла. Как фашизм и нацизм немыслимы без вождя-фюрера, так и коммунизм непредставим, да и невозможен без своего «кимирсена».

В том не единственное и, наверное, не главное сходство двух тоталитарных режимов, определивших судьбу двадцатого века — нацизма и коммунизма…

7

А теперь в выстроенный мной «огород» я хочу кинуть камень, не задумываясь об эффекте сего действия.

«Огород» свой я выстроил, разумеется, на основе известных мне фактов.

(Хотел бы увидеть иной способ построения идеологических «огородов»!)

Но факты сами по себе вовсе не есть истина, что в первой, что в последней инстанции.

Факты — это всего лишь объекты избирательной способности человека, чаще всего уже задействованного в той или иной системе политических координат.

Потому чем чаще некий диспутант ссылается на факты, демонстративно отделяя собственное «я» от предполагаемой объективности фактов, тем внимательней к нему стоит присмотреться.

Теперь относительно «камешка». Попытаемся представить сознание, положим, тринадцатилетнего немецкого мальчика в 1941 году. Наверняка — гордость за принадлежность к высшей и, соответственно, лучшей расе всего человечества. Презрение, возможно, и ненависть к низшим и тем более к паразитическим расам и народам. Желание видеть их покоренными, а кого-то и уничтоженными вовсе. Искренняя готовность с достижением должного возраста принять самое активное участие в завоеваниях и истреблениях.

Другого мальчика, воспитанного (подчеркиваю, воспитанного) коммунистической системой, представлять нет надобности. Это я где-нибудь в 1950 году. Я за мир во всем мире. Я желаю всем народам жить так же правильно — я же верю, что мы все живем исключительно правильно, то есть пока не очень хорошо, но будем! У меня почти утробная любовь ко всем нациям-народам.

Однажды в городе Иркутске объявился негр. Если он появлялся на улице, толпы детей сопровождали его, а я в своем захолустье завидовал им, иркутянам, которым так повезло. Ведь негр — олицетворение самой-самой несправедливости на земле. Или я не читал «Хижину дяди Тома»! Встретить, сказать ему что-то хорошее… Говорили, что он тоже пел, как Поль Робсон, только чуть похуже. Его звали (помню!) Тито Ромалио.

Летом пятьдесят второго через нашу станцию проходил пассажирский поезд, в котором ехали самые настоящие индусы. Мужчины и женщины. Поезда у нас стояли долго. Не только дети, все работники пути и станции кричали им «ура!» просто так, по чувству желания им всяческого добра в жизни.

И, наконец, главное. В тринадцать лет я всей душой подростка желал счастья всем народам мира и всеобщей справедливости в мире.

Есть такая крылатая фраза: благими желаниями вымощен путь в ад.

Подобные крылатые фразы, как правило, более оригинальны, чем истинны. И если благими пожеланиями путь в ад вымощен, то не благими он отполирован.

Увы! Ничего нового. Прежняя полярность отношения к Власову на основе общеизвестных фактов и документов.

Так кто же решился там, в славном городе Новгороде, на столь дерзкий вызов господствующему мнению, чем мотивировал, на каких фактах выстроил оправдание, как избежал «погромного» отношения со стороны иначемыслящих?

Нет, к сожалению, возможности поехать, поговорить, узнать, понять, наконец, — ведь действительно событие (или пока намерение) из ряда вон выходящее. Лично я, положим, не решился даже эту свою заметку запустить в пятый, майский, номер журнала, чтобы не диссонансировать… Не раздражать тех уже немногих, кто знал в лицо нашу великую и страшную войну, для кого победа в этой войне справедливо — настаиваю на этом, — справедливо отвела в тень и «сорок первый», и миллионы пленных, и если не миллионы, то, по крайней мере, сотни тысяч тех, оказавшихся на стороне врага.

Не было подобного прецедента в истории Русского государства, если, по крайней мере, не касаться периода борьбы русских княжеств за главенст­во на Руси.

Конечно же, всю жизнь я пытался понять, логично увязать со смыслом бытия коммунистического государства факт измены этому государству почти миллиона (а если приписать сюда такое явление, как «полицайство», то по более миллиона будет) в большинстве своем полноправных граждан страны «победившего социализма», то есть страны, где «человек проходит как хозяин необъятной Родины своей», где «так вольно дышит человек», где впервые в истории социальная справедливость объявлена целью и смыслом государственного строительства.

В 1957 году оказался я в городе Норильске, городе зэков, бывших зэков, с 1955 года свободных трудящихся шахт, рудников, заводов, еще недавно намерт­во засекреченных. Амнистия. Но многим ехать некуда. Не на что. Остались «зашибить заполярную деньгу», а потом уже — куда душа пожелает.

Не любили в Норильске люди «трёкать за жизнь». Требовался подход или удобный случай.

— Видишь вон того мужика, — говорит мне мой приятель, — власовец, командир ихней, власовской роты был. А вон тот рядовой. Друг с другом они не общаются. Который командир как был фашистом, так и остался. Вообще их тут полно — власовцев.

Мне восемнадцать лет. Я комсомолец душой, хотя и исключен полгода назад за комсомольское фрондерство.

— Чего ж их не расстреляли? — спрашиваю.

Приятель пожимает плечами.

Припоминая интонацию своего вопроса, дивлюсь, как легко, как «за­просто» произносили мы это слово — «расстрел»! А когда узнаю, что тут, в заполярном городе, полно бандеровцев, полицаев, «немецких овчарок», почему-то не расстрелянных, а теперь и вообще живущих как все нормальные со­ветские люди, и которые совет­ские — «бытово» общаются со всей этой нечис­тью и делают вид, будто не знают…

Недоумение!

В руднике, где работаю, больше половины — бывшие зэки. Начальство — больше половины — бывшие зэки. Но мой бригадир — коммунист. Спрашиваю его, дескать, разве это справедливо, что все ЭТИ — живут?

— А кто руду и уголь добывать будет? Такие гастролеры, как ты? — отвечает. — Ты ж через год сорвешься в институт поступать. Или нет?

Мне стыдно. Я действительно в Но­рильске, так сказать, для познания жизни.

Через месяц попадаю под обвал незакрепленного графита. Слава богу, без травмы. Пустяки-царапины. Но у меня разбита лампочка на каске. Темнота под землей — особая темнота. В ней смерть. Я на третьем, верхнем горизонте. Путь к жизни — двести метров вниз через так называемые «ходовые восстающие», а по пути к ним опять же двухсотметровые ямы-рудоспуски. Их и при свете обходишь бочком по бортам, что не больше полуметра. Шансов ноль, и я кричу о помощи во всю глотку. Через какое-то время вижу впереди свет, который будто шарит по бортам штрека, — это идет мой спаситель. Когда оказывается рядом, узнаю. Проходчик соседней по горизонту бригады. Лет сорока пяти, здоровый мужик с такой шевелюрой, что каска на голове будто боевой шлем. Все его зовут Леша, хотя он по национальности чеченец. Мое тогдашнее знание о чеченцах умещалось в одной строчке: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал». Так то когда было-то! Уже сорок лет, как всеобщая дружба народов. И я воспитан подлинным интернационалистом, без малейших предубеждений, скорее наоборот — с любопытством ко всем нерусским.

Полтора часа выводил меня на «нулевой уровень» этот самый Леша. В подземной «лекарне» мне замазали йодом царапины и ссадины. Леша пригласил к себе в «балок» отметить «это де­ло», и я с радостью. «Балок» — слово, понятное всем, кто побывал на «строй­ках коммунизма». То — роскошь, дворец в сравнении с палатками, как, к примеру, на Братской ГЭС, и с бараками, где живет большинство работяг в том же Норильске.

Крошечный домик. Крошечный изнутри по причине многослойного утепления стен, окон, дверей — заполярье ведь. Леша пьет спирт, а я — спирт, щедро разбавленный шампанским. Пьем умеренно. Без всякого угрызения совести Леша признается, что этот балок выиграл в карты. Карты в Норильске — то особая тема и в данном случае не к месту. Выпив, я становлюсь болтлив, рассказываю своему спасителю об исключении из университета и из комсомола, об изгнании из Иркутска, дескать, пожил уже и пострадал несправедливо, конечно. Слушает, головой косматой покачивает сочувственно. Спрашиваю для приличия: «Ну а ты-то как сюда попал?» «Я? Я власовец», — отвечает.

У меня шок. И от информации, и от тона, каким она выдана.

И далее… Целый полк попал в плен… Это я так сейчас говорю-пишу.

«…Всем полком и сдались…» — так говорил он, а я не верил, потому что не мог себе представить полк, сдающийся в плен. Говорит — оторвались… связи нет… несколько танков без керосина… бросили… перли на восток к своим… вышли на немцев… те выкатили свои танки на бугры на прямую наводку… ультиматум… сдались.

Не хочу верить, не хочу принимать! Я бы не сдался. И пить с Лешей-чеченом уже больше не хочется.

«…Поезда, поезда… лагерь в северной Италии… голодуха… люди мрут… через проволоку лагерь пленных англичан и французов… там рай… иногда через проволоку кидают хлеб, консервы… драка… свалка… однажды приходит русский в немецкой форме… сдохнете здесь… а в армии генерала Власова… там шанс… поднялись… построились… не все… кто-то не захотел… кто-то не смог… вылечили… откормили… переодели… агитировали… Россия для русских… сперва с немцами против коммунистов, а потом с Божьей помощью и немцев взашей… новая Россия без комиссаров… немцы не дураки… не доверяют… Власову мозги пудрят… батальон власовцев направляют во Францию на патрульную службу… сбежал в МАКИ… сражались с немцами… так себе сражались… от французского начальства награда… лагерь интернированных… агитация: Родина вас ждет, зовет… дурак был — ту-ту-у! А на Родине СМЕРШ… четвертак в лапу за власовство… и сюда вот… усатый сдох… амнистия…»

После ХХ съезда я от Сталина уже не в восторге, но «усатый сдох» — коробит… не принимаю. Я всю его историю не принимаю, хотя знаю — не врет, нет ему смысла врать, а мне никак нель­зя верить ему, потому что я хочу жить спокойно, я не хочу никаких противоречий, я за обновление партии и комсомола и за победу коммунизма во всем мире, потому что капитализм — прошлое человечества, так говорит прогресс, а против прогресса не попрешь — просто некуда переть! Назад к обезьяне, что ли?

Через какое-то время еще один разговор с другим власовцем.

— Понимаешь, парень, как под гипнозом был. К Власову пошел, понятно, чтоб выжить. Думал, сбегу… А там разговоры, листовки, книжки разные. И как будто гипноз слетел. Я ж из мужиков. Все припомнилось — неправильная власть, для мужиков точно неправильная, а мужиков-то большинство. И чё они с нами творили! Партийцы эти да жиды всякие. И знаешь, не помню, чтоб терпели. Не терпели — боялись и к боязни привыкли. Я вот лично — привык. А у Власова страх, как короста, слетел, и шибко захотелось посчитаться…

Еще один.

— Коммунисты — антихристово войско. Если их не остановить, они весь мир завоюют.

— И чем плохо? — возражаю. — Будет во всем мире справедливость. Они ж за справедливость, коммунисты, которые настоящие, по крайней мере.

— Какая справедливость без воли…

— А зачем воля, если уже и так справедливость?

— Воля Богом дана…

— Богом свобода дана. И закон, между прочим.

— Ихние законы антибожеские. А свобода? Где ты ее видал, свободу-то? Пацан ты еще. Родители-то, поди, коммунисты?

— Коммунисты.

— Ну так о чем с тобой кумекать. Поживи сперва…

Еще. Бывший власовский ротный.

— Думаешь, сомнений не было? Еще какие! Была, конечно, и рвань всякая, кому все по фигу. Пайку дают, и ладно. А которые идейные, те в общем-то правильно соображали: немцам в России не усидеть. Главное — коммунистов скинуть, а потом всем народом и с немцами разберемся. Американцы помогут. Только и немцы не дураки, они эти мысли знали и потому генералу нашему ходу не давали. Против нас всяких националов сколачивали. Чтоб Россию по частям развалить. Татарское правительство, таджикское, грузинское — кого только не напридумывали. Розенберг — слышал про такого? — главный наш враг среди немцев был. Гитлеру стучал на нас. По их интересам Розенберг прав был. В нужное время мы бы врезали немцам. Один раз и врезали — в Праге. А чехи — суки, между прочим. Мы их спасли, а они нас потом «смершевцам» сдавали. Ты-то, поди, и не слышал, что мы Прагу от немцев освободили, а не красные. Они на готовенькое уже на танках прикатили.

Ну, уж это-то он врет! Недобиток! А то я не видал медаль за освобождение Праги!

Прошли годы, и я оказался в лагере, где с бывшими власовцами работал в одном цеху, жил в одном бараке, спал, случалось, койка к койке. К тому времени я уже много прочитал о власов­ском движении. И «за», и «против». Противоречивость и неоднозначность явления у меня, «ребенка войны», не вытравили интуитивного отрицания «власовской правды». Понять мог. Принять нет. Да что я! Вон Бердяев с Мережковским разошлись как в море корабли и более не встретились.

Еще позднее, уже после второго срока, в Америке гостил у бывшего полкового власовского священника протоиерея Киселева. Выступал в ки­селев­ском Рахманиновском центре перед русскими эмигрантами первой волны, белогвардейской, и второй, которая, возможно (не спрашивал), опять же власовцы. Все они за Великую Россию. Я тоже. И потому о прошлом ни вопросов, ни ответов. И что это? Примирение? Едва ли. Ведь здесь, в России, примирения не состоялось. Скорее наоборот. Чем дальше военная эпоха, тем непримиримее позиции по власовской проблеме.

* * *

Один генерал-лейтенант, семь генерал-майоров и комбригов, двадцать девять полковников, тринадцать подполковников, сорок один майор перешли на сторону врага в страшной битве и готовы были сражаться, русские с русскими. Какие-то очень весомые причины породили явление, ранее неслыханное в русской истории.

В одной статье прочитал, что когда немцы решили использовать русских на Западном фронте, то сколотили и отправили на фронт восемьсот(!) батальонов. Численность батальона не указывается. Но даже если по двести человек, то что? Полтора миллиона? Плюс полицаи, плюс бандеровцы, плюс почти четыре миллиона граждан СССР в обслуге вермахта. При каждой немецкой дивизии вспомогательные части…

Здесь я привел свои разговоры с теми из бывших власовцев, кто или не раскаялся вовсе, или, понимая «ошибочность» власовской идеи, о прошлом своем не сожалел. Но гораздо больше было других, которые, искренно или лукавя, Власова проклинали, стонали «за поломанную жизнь», утверждали, что только ждали случая, чтобы сбежать, оттого и рвались на Восточный фронт.

Известно, что отдельные власов­ские части были на восточном фронте и дрались с Красной армией и партизанами покруче немцев. Но ни с кем из таких встретиться не случилось. Попадавших в плен расстреливали без особых судебных процедур.

Итак, повторюсь: не было прецедента в нашей истории.

А в мировой?

Мое поколение помнит интереснейшее сочинение — громадный роман Анны Антоновской «Великий моурави». Георгий Саакадзе. Всю жизнь посвятил он борьбе то с турками, то с персами, но более прочего — с собственными феодалами, противниками объ­единения Грузии, столь необходимого для обретения независимости и до­стойного противостояния постоянным нашествиям. И чем кончил действительно великий полководец?

Стал главнокомандующим всего персидского войска и двинулся на Грузию в надежде силами персов покорить своенравных феодалов. Ошибку свою осознал поздно. Восстал против персов, получил в мешке голову сына, оставленного заложником при персид­ском дворе, погиб…

Не знаю, как в современной Грузии относятся к Георгию Саакадзе. Я, когда читал роман, — «резко положительно».

Считается, что для Сталина историческим образцом политического поведения был Иван Грозный. Я же думаю, что в не меньшей степени именно «Великий моурави» был в душе генералиссимуса. Подозрительность к своим ближайшим соратникам, периодическое «первентивное» уничтожение их, возможных изменников и заговорщиков, — то своеобразное исправление ошибок своего соплеменника, постоянно получавшего удар в спину от вчерашних соратников и единомышленников. Власть — это соблазн; абсолютная власть — соблазн непреодолимый. Если так, то бди и бди! И он, Сталин, бдел. И был прав в своем «бдении»…

Когда у меня было много свободного времени, прочитал я с добросовестным конспектированием сталинское многотомье. Потому ответственно утверждаю: вера в мировую революцию, в правоту марксовской концепции истории никогда не оставляла Сталина. Отстраивая всеми доступными средствами могущественное государство, Сталин видел в нем прежде всего плацдарм для реализации великой идеи, по масштабу не имеющей равных в истории человечества. И в этом отношении его разногласия с Троцким, к примеру, условны. Их взаимная ненависть — это ненависть конкурентов, и не более. Другая тема передо мной, а то мог бы привести примеры реализации Сталиным конкретных лозунгов Троцкого.

Потому и относился Сталин к народам созданного им государства как к материалу… А будучи, несомненно, гениальным политическим стратегом (имен­но это его качество в свое время пленило Черчилля), он, в отличие от Троцкого, умел распознавать благоприятные для мировой революции и неблагоприятные ситуации и поступать соответственно им. Сталин умел ждать. Сталин был самым идейным человеком двадцатого века. Идея, владевшая им, была столь велика, что смешны разговоры о его личной жестокости, кровожадности, коварстве, — то все абсолютно вторично, как вторичны, к примеру, были деревни и пашни, затопленные искусственными морями ради получения дешевой энергии, как многое, что свершает в жизни человек, когда средст­во заведомо оправдано целью.

Сталин не оставил преемника, равного ему по идейности, и построенная им империя была обречена на развал. После смерти «хозяина» к власти пришли всего лишь «приказчики». Хрущев, возможно, еще «грезил»… Мои ровесники, наверное, помнят о «революционных ситуациях» во Франции и Италии. По всей стране разъезжали «лекторы ЦК», просвещая народ относительно «вот-вот на днях» всеобщего кризиса капитализма, о скорой победе коммунистов во Франции, о забастовках…

Но то были последние великоидейные судороги «приказчиков». Решили жить для себя. Оказалось, что не умеем. Попытались «великую идею» подменить всего лишь темой «холодной войны», но капитализм перешел в наступление всерьез, тут уж и подавно не до «мировой революции». Не придумали ничего лучшего, как объявить победу коммунизма к восьмидесятому году, чем нанесли неизлечимую травму идейности вообще. Как таковой. Гипноз испарился и «однова живем!».

Относительно гипноза… Помните власовца, говорившего о том же? Спал гипноз, и ценности перестроились, перетасовались в неслыханные комбинации и, соответственно, продиктовали, скажем, нестандартное поведение.

Из романа «Овод» помню фразу: «Клятвы — чепуха! Не они связывают человека. Если вами овладела идея — это все!»

А если обстоятельствами пробит панцирь идеи и она попросту вытекла из души и сознания? Тогда чего стоят клятвы и присяги?

Говорил о прецедентах. Вот еще один. Малоизвестный в нашей стране.

Субхас Чандра Бос — националь­ный герой Индии, в свое время более популярный, чем Джавахарлал Неру и даже Махатма Ганди. Непримиримый враг англичан-колонизаторов. Социалист по убеждениям. Поклонник Сталина и Гитлера. Особенно второго. У своих многочисленных сторонников имел прозвище «нетаджи», что на индийском языке идентично «фюреру», «дуче», «каудильо». В 1941 году с итальянским паспортом появляется в Германии, встречается с Гитлером, получает возможность из индийских пленных сформировать легион (3 тысячи человек), проходивший по немецким документам как 950-й пехотный полк вермахта, впоследствии переданный под контроль СС.

Перебравшись в Сингапур, с помощью японцев создает индийское правительство в изгнании и националь­ную армию, которая вместе с японцами должна была вторгнуться в Индию для изгнания англичан и провозглашения независимого индийского государства.

Вторжение провалилось: вопреки ожиданию, Субхас не встретил той всенародной поддержки, на которую рассчитывал. Японцам уже не до Индии, им хотя бы Бирму сохранить. И великий нетаджи меняет политическую ориентацию. Теперь он во что бы то ни стало намерен выйти на Сталина и получить от него поддержку в борьбе за независимость Индии. Но российский посол в Японии, где к тому времени оказался Субхас, на письмо его не отвечает.

Англичане отвоевывают Бирму у японцев, и армия Субхаса сдается в плен. Субхас, уверенный в том, что со­юз русских с англичанами не долог, рвется в Москву. Японцы устраивают ему наконец полулегальный перелет до Мукдена, где Субхас надеется вступить в контакт с русскими… И исчезает. Навсегда.

Далее версии, версии…

…Англичане перехватили и расстреляли… Самолет разбился, не долетев до Мукдена… Самолет долетел, а Субхас попал в лагерь под Иркутском и там то ли умер, то ли расстрелян.

С каждым новым кремлевским правителем индийские власти отправляют официальный запрос о судьбе Субхаса Чандра Боса, подчеркиваю, национального героя Индии. Последний такой запрос получил Ельцин.

Впервые я услышал имя Субхаса Чандра Боса в 1955 году от студента пятого курса Иркутского университета Олега Олтаржевского (профессор, преподаватель ИГУ). Фантастичность судьбы знаменитого индуса взволновала, пытался найти сведения, подробности… Ныне в Интернете с этим проблемы нет. Можно познакомиться с различными оценками жизни и деятельности «великого нетаджи». (В данном случае и я использовал наиболее четкую «интернетную» информацию.)

Судьба Субхаса чрезвычайно схожа с судьбой генерала Власова. Но индусы нашли, кажется, нестандартный подход к толкованию, пониманию деятельности «своего Власова». Им в этом отношении было несоизмеримо легче определиться в силу специфики политической ситуации в Индии в те годы, когда Вторая мировая вершила резкую перетасовку социальных и политических ценностей и акцентов. Ведь даже Махатма Ганди и Джавахарлал Неру соглашались на послевоенное положение Индии как доминиона Анг­лии. Субхас же с самого начала своей деятельности отстаивал право Индии на самостоятельность, на полный разрыв с колонизаторами. Те, кто в конце концов добился этого, не могут не чтить Субхаса, несомненного патриота своей страны, всеми доступными средствами пытавшегося освободить народ от власти колонизаторов.

Ну а наш Власов? Просто предатель? Предательства без причины не бывает. Нам уже никогда не узнать, что произошло с удачливым красным генералом, когда, в какой момент, с душевными муками или без свершилось его перевоплощение. Если ревизия коммунистической идеи и коммунистической практики происходила постепенно, то что мешало ему перейти к немцам еще под Киевом? Но ведь вывел армию, за что и был награжден Сталиным. Трагедия Второй ударной исчислялась днями… В эти дни случился перелом в сознании? Или просто побоялся кары Сталина в случае возвращения? Элементарный трус? Но совсем вскорости после пленения Власов выступает не только в роли командира тысяч «предателей», но и как идееноситель… Когда успел? Неужели так тщательно конспирировал в себе антикоммунизм, что ни разу ни в чем не прокололся — ведь уцелел во время великой чистки военных кадров?

Открытое письмо генерала 1943 го­да, где объясняет он свою позицию, полно политкорректности: не мог Власов не читать «Майн кампф», не мог не знать действительного отношения нацистов к русскому народу и планов их относительно судьбы «восточных территорий» по мере успехов немецкого оружия.

А соратники его, все эти генералы, полковники и подполковники? С ними как? А бывшие боевые красные командиры, во время панического отступления немцев на западном фронте отлавливающие группами бегущих солдат вермахта и эсэсовцев, формирующие из них новые роты и гнавшие эти роты на фронт?.. (Тоже из рассказа власовца, бывшего капитана Красной армии.)

Сохранились показания Власова и его ближайших соратников на следст­вии. Не читал, к сожалению. Но и те, кто читал, об изменении своих взглядов на «власовство» не свидетельствуют. Значит, с этим и жить — с непримиримой двойственностью отношения к одной из трагических страниц нашей истории.

Теперь вот музей Власова — что ж, дерзко. Интересно, кто спонсор…

Речь пойдет о слове демократия, каковое, если вслушиваться в его ныне столь частое звучание, имеет как раз обратное свойство: сознательно или бессознательно подаваться как некая абстракция, не нуждающаяся будто бы по причине однозначности понимания всем человечеством хотя бы в аккуратной и осторожной коррекции.

Демократия – это звучит гордо. И по праву. Поскольку она есть самая утонченная, порою почти гениальная имитация народовластия. Ни в коей мере не отрицая элементов реального народовластия в том или ином государственном сообществе, любое из таковых сообществ, будучи добросовестно исследованным, непременно выявит тем не менее в своей структуре сложнейший механизм политических манипуляций, посредством которых «сильные мира сего», как и сотни лет назад, определяют, направляют и организуют общественное бытие, конечно же, с учетом перспектив собственной безопасности. Обеспечение удовлетворительного социального положения большинства, как и перспективы безопасности «реально правящих» – это, в сущности, и есть демократия как таковая, из чего вовсе не следует, что «реально правящие» непременно злобны, корыстны и коварны.

Сорганизованные в государство, народ, народы или сообщества перестают быть просто механической суммой социальных единиц, но превращаются в структуру, характеризуемую способом связи ее элементов.

Нет и не было в истории одинаковых государственных структур, поскольку способ связи элементов всякий раз предопределялся совокупностью традиций, сложившихся еще в догосударственный период. И как бы затем государственные структуры ни унифицировались, груз традиций в большей или меньшей степени продолжал оставаться «лицом» государства.

Чем совершеннее, чем блистательнее демократия, тем ужаснее, тем омерзительнее ее происхождение.

Классические демократии Греции и Рима выстроились на рабстве и благодаря рабству. Рабство было необходимым условием всех демократическо-правовых достижений греко-римской цивилизации.

Гильотинное бешенство родовых схваток французской демократии…

Происхождение демократических совершенств США и того отвратительней, поскольку рабство торжествовало и уничтожение коренного населения происходило в христианский период, когда заповеди Христа были на устах каждого «цивилизованного» человека.

Не существовало в истории «безгрешных» государств, поскольку в принципе не способен несовершенный (грешный) человек сотворять «безгрешные» (совершенные) вещи. И в этаком пацифистском пригляде ужасна история человечества, от первых времен до последних (нынешних, имеется в виду), поскольку братоубийство, по сути – людоедство, было и остается и средст­вом, и стимулом исторического действия.

Культура (в самом высоком смысле) в таком ракурсе даже смягчающим обстоятельством не смотрится, но лишь побочным продуктом, ибо за всю историю ни одну руку не остановила в братоубийственном жесте.

Перефразируя безусловно утрированную фразу известного героя Достоевского, можно патетически заявить, что вся человеческая культура не стоит одной слезинки…

1

Но вот в итоге мировых войн образовался – состоялся – исторически мизерный период «перемирия». Относительный военный паритет двух сверхдержав из всех побудительных мотивов политической активности «выдавил» наверх страх риска. Миродержавцы лицемерно заголосили о всеобщем разоружении и мирном сосуществовании, придав при этом гонке за вооружением такую скорость, что один из спринтеров, схлопотав «инфаркт» на ди­станции, в сущности, восстановил статус-кво, и результатов сего печального инцидента долго ждать не пришлось.

Первая бомба, упавшая на Белград, возвестила человечеству, что оно, человечество, после несколькостолетних игр в сотворение мировой гармонии возвращено, отшвырнуто в эпоху Средневековья, когда всякий поимевший силу и осознавший ее возможности имеет право на силовой эксперимент; что таковое право первичнее прочих напридуманных прав, потому что оно утробно, биологически запрограммировано в структурах человеческих сообществ, потому что оно еще от Каина… и во веки веков.

Теперь, как и двести, и триста, и тысячу лет назад, судьбы народов будут зависеть от элементарного соотношения «боевых» сил крупнейших мировых держав.

Дипломатам конкурирующих стран снова придется овладевать искусством шантажа и блефа – проверенных, хотя и ничего не гарантирующих приемчиков «сдерживания и упреждения». По-прежнему будут сколачиваться «блоки» и «оси», имитироваться «потепления» и «охлаждения» в отношениях меж державами…

Но реальным показателем «кто есть что» станут исключительно цифры: количество ракет, баз, авианосцев, подводных лодок, а прежде того – реальное состояние экономик, способных обеспечить впечатляющую таблицу цифр, не отшвыривающую при этом население своих стран в стадию обнищания, ибо десятилетия игр в «гуманитаризм» не прошли даром, и ныне разве только некоторые азиатские народы, сохранившие специфический менталитет, готовы пожертвовать удобством быта в пользу национально-государственного патриотизма.

Еще недавно бывшая козырной картой межгосударственного политиче­ского шантажа, всемирная правозащитная идея – проткнутый пузырь: о каких правах можно говорить, если для того, чтобы защитить хорватских детишек, можно разбомбить автобус с детишками сербскими и не сесть при этом на электрический стул?! А защитить в городе Беспредельске гражданина Иванова от гражданина Петрова или Петрова защитить от двух Сидоровых – это сколько угодно! Бог в помощь!

Человеческие сообщества-государства снова в полосе риска. Еще совсем недавно риск виделся всего лишь в потере экономической независимости, в разбалансировке вроде бы утвердившихся принципов почти гуманного «добрососедства» бедных и богатых провозглашением идеи «золотого миллиарда». Встревожились тогда на тревогу способные во всем мире. Однако все оказалось куда как сложнее.

Казавшиеся непреложно объективными и потому обязанными к повсемест­ной реализации детально прописанные специалистами законы всемирной экономической интеграции натолкнулись на нечто им противопоказанное – на менталитеты народов, на совокупность предрассудков, красиво именуемых национальными традициями, а у некоторых народов и того хуже – национальной идеей. Недоступные не только четкому формулированию, но даже более или менее осязаемому их обнаружению и классификации, предрассудки эти – как «тени забытых предков», как неопознанные, но объекты, как фантомы вне физического происхождения; колдобинами проступили они на пути мирового экономического прогресса.

Прогресс изумился, озадачился и всерьез насупился. Выявилось, что всего лишь на днях классически разложенная на лопатки, казалось бы, идеально отредактированная к употреблению Россия не только сохранила самоосознавание – она нашла в себе силы и способности поигрывать отнюдь не в унисон с господствующими геополитическими тенденциями в некую «свою игру», перспективно осваивая приемчики политического лукавства (еще недавней монополии знаменосца прогресса – великой и могущественной заокеанской державы). Наука не нова и не хитра!

И Белград, и Ирак были «до того», то есть до того, как вчерашние противники континентальной державы по холодной войне вдруг и однажды воочию убедились, что «держава-колосс» по-прежнему на ногах. Процент глины в сих ногах – вопрос далеко не столь однозначный, как это считалось и мнилось авангарду пропаганды и внедрения «общечеловеческих ценностей».

Пришлось признаться, что недоработали… То ли переоценили саморазрушительные тенденции социалистической империи, то ли недокормили «пятую колонну», то ли вообще поспешили с геополитическими инициативами… Но вполне по-англосаксонски звучащее «ЭР-ЭФ» все чаще (причем с обеих сторон) стало подменяться традиционным словом РОССИЯ.

Интересно, помнит ли кто-нибудь первый приезд Ельцина в США? Его полный энтузиазма отчет о проделанной работе и искрящиеся нежностью глаза американского президента и его сподвижников из Белого дома?

За десятилетия до ельцинских инициатив и будто бы по иному поводу русский поэт не хуже Нострадамуса зашифровал-зарифмовал итоги «Великой Перестройки»:

С Россией кончено! На последях

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях!

Не нужно ли кому

Земли, республик и свобод,

Гражданских прав…

В мемуарах «героев перестройки» (если не иметь в виду откровенных хапуг и прохвостов) недвусмысленно прочитывается ностальгия по романтическим временам девяностых годов. Это тоска атамана Заруцкого, загнанного на издыхание в Астрахань после восстановления монархии на Руси в 1613 году. Коварны исторические параллели, но ведь и разочарование польского короля Сигизмунда (документов полно) прочитывается нынче «унисонно» гневным филиппикам заокеанских политиков в адрес пока еще потуг к восстановлению Российского государства. Правда, в те далекие времена была не в ходу «политкорректность», и, конечно же, не о поруганных «правах человеков» скорбел польский король, но об утраченных перспективах овладения богатыми восточными землями.

По-своему честными, почти рыцарями видятся сегодня все эти македон­ские и наполеоны – заявляли о претензиях и средствах и действовали в соответствии…

Но когда оккупируется и разоряется страна-государство, дабы ликвидировать оружие массового поражения, которого там заведомо нет, а затем объявляется, что, дескать, «зато сделаем демократию»… Такого цинизма не знали «додемократические» сообщества.

Потому должно жестко фиксировать, что мы живем в эпоху, когда сила нужна государству абсолютно независимо от того, что прокламируется дальними и ближними соседями, и, ей-богу, просится душа согласиться с восклицанием одного из наших шумливых политиков: «Гей, господа олигархи! Слабо скинуться по авианосцу?!» А после услышать по радио «Свобода» в программе Виктора Шендеровича радостное сообщение нашего самого-самого военного обозревателя Павла Фельгенгауэра: «…надцатый Российский флот, достойно представленный авианосцами “Дерипаска”, “Фридман” и большим противолодочным кораблем “Елена Батурина”, “как ныне” отбыл из Севастополя и взял курс на Атлантику».

2

Ну а демократия? Как впишется и вписывается ли вообще это безусловное требование времени в нашу реальность, щедро декорируемую пусковыми установками, военными базами, спутниками-шпионами и шпионами просто?

«Если захотеть, отлично вписывается!» – уверяют нас соседи с ближнего и дальнего Запада, в строгом соответствии с требованиями демократии обставляя нас со всех сторон этими самыми базами и установками, станциями слежения – проверенными атрибутами холодной войны».

«Вы, – говорят нам, – с тяжким историческим наследием, вам бы прежде прочего гарантировать свободу слова всем, кто правильно, то есть по-западному, понимает эту самую демократию, кто разумно мыслит, видя в наших усилиях по расширению НАТО гарантию всемирного благоденствия, а главное – подстраховку мира от непредсказуемости, свойственной России от века. Еще бы неплохо утвердить равенство всех перед законом, еще бы…»

Могуч русский язык! И потому – ну как пройти мимо «равенства».

Утверждаем, что во все времена, во всех странах, где был закон, было и равенство перед ним. И феодал, и последний холоп – оба несли перед законом предусмотренную ответственность за проступки и преступления. Если, к примеру, феодал убивал чужого холопа, то будь добр – возмести убыток. Если холоп убивал феодала, то будь послушен – клади головку под топор. Все по закону и по понятию одновременно. Главное – неотвратимость наказания!

Как не отметить в этой связи еще один перл демократического словотворчества.

Узник замка Иф – каждый знает – Эдмон Дантес. Узник лагеря Освенцим – тоже все ясно, хотя одним именем тут не обойтись. Или опять же: узник Владимирской тюрьмы. Ну, это нескромно о себе, любимом, в недалеком прошлом.

А вот: узник совести! Всем понятно, что Ходорковский, только как это? Как это… уразуметь? Ведь всякий узник мечтает освободиться от уз…

Эти не слишком серьезные рассуждения имеют одну цель: намекнуть, что термин «демократия» требует осторожного с ним обращения, поскольку момент «лозунговости» по-прежнему весом в его содержании. Ну чем, к примеру, был плох лозунг «Вся власть Советам!»? Не тиранам, не баронам, не олигархам, наконец, но – Советам народных депутатов. Вот так!

И другое. Следует знать, что всякое демократическое общество или понимающее себя таковым непременно имело специфический исторический аванс. Уже говорилось: американцы отрабатывали и вырабатывали свои демократические институты, обеспечивая экономическую эффективность плантаций трудом рабов, а растущее население пассионарных иммигрантов ублажали землями изничтожаемого коренного населения.

Германия, Франция и особенно Англия имели такого же рода аванс в виде колоний, где вывозимый из колоний продукт играл роль безвозмездного займа под демократические программы. Были народы, которые, похоже, не сумели распорядиться должным образом соответствующим авансом, – Испания, Португалия…

Но была страна, у которой такового аванса не было вовсе, – и это Россия.

Огромные открытые пространства Евразии столетиями функционировали вакуумно, втягивая, всасывая в себя народы, стесненные своими территориями или заряженные энергией передвижения. Чтобы защититься, славяне вынуждены были все дальше и дальше переставлять заборы-заплоты, на что тратилась большая часть народной пассионарности; но не истощилась она, иначе не состоялось бы Русское государство.

И здесь самое время перейти к вопросу «тысячелетнего русского рабст­ва» – популярнейшего аргумента как западных «русоведов», так и отечест­венных недоучек.

С недавнего времени появилась на радио «Свобода» передача, от одного названия которой дух захватывает: «Энциклопедия русской души»!

Ну кто из современных российских ответственных политологов рискнул бы поднять такую тему? Кто из американских или европейских писателей или политологов взялся бы за такую проблему? Куда им!

У нас нашелся – Виктор Ерофеев, человек, не нуждающийся ни в биографических, ни в библиографических справках о нем.

Прослушав несколько передач, я пришел к выводу, что пустопорожняя болтовня на походя придуманные темы санкционирована руководством радиостанции исключительно по соображениям хоть как-то продолжить «великое» дело Бориса Парамонова, десятки лет «изучавшего» проблему «русской идеи», доказавшего ее фантасмагоричность, переключившегося на «русские вопросы», истощившегося, возможно просто по причине возраста, в остроумии и язвительности и потребовавшего подкрепления (или замену) себе более свежими силами.

Тем более что, как уже было сказано, западная политическая стратегия относительно России после непродолжительной эйфории по поводу «победы в холодной войне» вновь столкнулась с капризами и сюрпризами нового российского руководства в истолковании политики Запада и реакциями на нее. Опять вылупилась и заголосила часть российской элиты на тему некой, видите ли, особости русского пути, русского менталитета, и в конце концов вообще договорилась до «суверенной демократии», неслыханного кощунства относительно непререкаемого политического постулата современности. (Хотя, казалось бы, зачем далеко ходить:  Англия – демократия с ее королевой, двором, немалым содержанием этого двора – ведь некритикуема, неприкасаема. то есть что? Особенна и суверенна! Заметим, не о суверенности государства в данном случае речь, но именно о суверенности английского типа демократии. Дескать, вот такие мы – и не суйте нос!)

Но, возвращаясь к энциклопедистам с радио «Свобода», напомню пару-другую тем обсуждения, имеющего целью раскрыть душу русскую во всей ее заведомо многогранной порочности.

Вот одна из тем – «Супружеские измены».

Обычный кухонный треп на сорок пять минут с периодическими ссылками на классиков ведущего программу Виктора Ерофеева. Как-то:

«В XIX веке в России были публичные дома. Мужчины туда ходили (включая Пушкина, как мы знаем)»;

«Кстати говоря, повреждение ума у Пушкина было очень серьезное в связи с его женой, которая была жуткой кокеткой»;

«Говорят, что Чехов как раз страдал “комплексом гепарда”. Он не спал больше одного раза ни с какой женщиной…».

Еще, пожалуй, любопытны откровения некой Натальи Толстой: они с мужем живут в разных городах, встречаются и «общаются» редко, а в интервалах между встречами «гуляют», как хотят, и ужасно довольны подобным типом супружества.

Устали уши, и я так и не уловил, какой аспект русской души был освещен энциклопедистами в этот раз.

Другая тема: «Что такое постмодернизм».

Ограничусь лишь одной, извиняясь, сокращенной цитатой.

Виктор Ерофеев: «Посмотрите, если брать того же Сорокина, которого мы все любим, то тут вот какая ситуация. Весь этот язык, по которому мы скользим…

То есть мы скользим по льду…

И потом… раздается какой-то взрыв, восстание такой правды…

И мы проваливаемся, мы летим куда-то…

И там нас этот стиль покрывает своими обломками, на нас все сыплется…»

Грешен, заснул, и опять ничего про русскую душу не уловил, и как господин Ерофеев из-под обломков выбрался – тоже не узнал.

Еще тема: «Давай закурим…»

Опять же только одна цитата (в сокращении).

Некто Владимир Чернов: «…дело в том, что борьба за здоровый образ жизни, она широко распространена среди молодежи продвинутой… И мне их, честно говоря, жалко… Они такие тощие, страшные и действительно очень пресные, как новообращенные, когда человек вступил в лоно церкви, с ним разговаривать невозможно, он невыносим…

Здоровый образ жизни – это продажа огромного количества товара (про Америку)».

Разумеется, в дискуссии прозвучали и иные мнения, но относительно «русской души»?.. Разве что – курим больше прочих народов, это как-то сказывается на душе? Сам курю – не мне судить.

«Почему мы воруем». Почему они воруют – этот вопрос как-то затерялся в бурной дискуссии на тему, почему воруют и все остальные. В отличие от предыдущих продолговатых собеседований, в данном вопросе энциклопедисты «откатали» русскую душу по полной программе.

Наиболее «зернистые» мысли высказали президент Фонда «Российский общественно-политический центр» Александр Музыкантский и, «можно сказать, прямо чуть ли с самой Америки» приехавший «замечательный наш журналист Евгений Киселев». И без цитирования, причем точного, с сохранением особенностей авторской речи, тут уж никак не обойтись.

А.Музыкантский: «Понимаете, это на всю глубину русской истории это существовало. Само образование Русского княжества с чем было связано? Кто лучше орде, по-современному говоря, сунуть взятку, по тогдашнему лексикону – вручить подарки, тот преуспевал. Преуспели московские князья, получилось Московское княжество. А это все пошло, это забывается, то есть культура обладает таким свойством, что ничего не забывается».

Виктор Ерофеев: «То есть такая матрица возникла».

А.Музыкантский: «…поэтому с тяжелым очень наследством Россия пришла к XX веку, а в XX веке добавилось…»

И что прикажете делать? Вступать в дискуссию с президентом Фонда «Российский общественно-политический центр»? Объяснять ему азы возникновения русских княжеств и разницу между ясаком и подарками, специфику стратегии Орды относительно Руси? Или, может быть, привести перечень подарков Москвы Марине Мнишек по поводу ее согласия на брак с Самозванцем? Или перечень подарков шаха Аббаса Михаилу Романову по поводу подозрения в связи шаха с атаманом Заруцким? Увы! Преобладает нечис­тое желание узнать, на какие средства существует указанный фонд. Ведь заметьте, фонд – политический! А сегодня политика и идеология суть близнецы-братья.

А вот и самое фундаментальное суждение президента фонда:

«Но Иларион написал “Слово о законе и благодати” еще в XI веке. И там же было написано: озеро закона иссохло, озеро благодати наполнилось. Нам не нужен закон, мы живем по благодати. Вот откуда идет еще».

Откуда есть пошло воровство на Руси – от Илариона, у которого благодать – по А.Музыкантскому – санкция на воровство.

Но подлинно новое слово в исторической науке сказал «наш замечательный журналист».

Евгений Киселев: «Я думаю, что воровство в России процветает, потому что Россия, если вспомнить одного великого писателя Василия Гроссмана, тысячелетняя раба. Я с этим определением, увы, согласен. Россия – страна тысячелетнего рабства…»

Он же: «Здесь вспоминали орду, так называемое татаро-монгольское иго. Под власть этого самого татаро-монгольского племени Россия попала тогда, когда в Англии была принята Великая хартия вольности – в середине XIII века. Вот и сравнивайте. Свободные люди не воруют».

Одно из двух: либо Е.Киселев под свободными людьми имеет в виду уже наворовавших и остепенившихся, либо самая свободная страна в мире – Северная Корея, там с воровством почти управились. По этой же концепции самое страшное рабство процветало на острове Сицилия, откуда «есть пошла» не искорененная по сей день сицилийская мафия. Те же Бони и Клайд – наверняка из рабского сословия. Глупость, походя высказанная «замечательным журналистом», провоцирует продолжить список нелепостей, из концепции вытекающих. Но как обойти толкование Великой хартии вольности? Никак!

В начале XIII века после продолжительной борьбы короля Иоанна (Джона) Безземельного с феодалами последний был побежден и подписал документ «о вольности дворянской» – эту самую хартию, по которой вся реальная власть в королевстве переходила в руки английских баронов во главе с своеобразным комитетом из двадцати пяти баронов.

Вот как читается статья 61 Великой хартии: «Всем же в стране, которые сами добровольно не пожелают давать присягу двадцати пяти баронам относительно принуждения и теснения нас совместно с ними, мы (король) заставим дать присягу нашим приказом…»

В хартии была статья с подлинно демократическим звучанием: запрещалось преследование свободных людей не по суду и не по закону.

Однако в любом добросовестном исследовании этого периода истории Англии мы прочтем о том, что большинства народа, так называемых вилланов, то есть крепостных, хартия не коснулась никак. Еще мы прочтем, что уже через несколько лет Иоанн отменил хартию. Что в постоянной борьбе английских королей с ихним боярством в случае победы последних хартия восстанавливалась. Отменялась и восстанавливалась снова. Но в XV-XVI веках вообще была забыта. И лишь в годы английской революции XVII века о ней снова вспомнили. К тому же только в XVII веке было ликвидировано «вилланство», то есть крепостное право.

Если учесть, что всякий раз, когда хартия действовала, то есть страной правили «свободные» бароны, страна нещадно разграблялась, государство приходило в упадок и очередной король, одолевший баронов, с трудом восстанавливал порядок посредством, как ныне принято говорить, весьма непопулярных мер, то и в нашей истории один короткий период схож с названными английскими проблемами: боярское правление в период малолетства Ивана Васильевича, будущего Грозного, когда бояре не столько управляли страной, сколько подсиживали друг друга и вовсю «безобразничали» по причине беззакония и реального безвластия. О состоянии государства в эти времена можно прочитать у любого русского историка.

3

Но вернемся к концепции «тысячелетнего рабства» и для начала откинем эту тысячу. 1007 год. Через несколько лет возникнет Русская Правда Яро­слава, а затем – Правда Ярославичей.

И я в растерянности. Что, загружаться цитатами из Русской Правды, «Солической» и прочими разными шведскими, чтобы доказать, что не было принципиальной разницы в социальных устройствах обществ того времени? Так ведь не было!

Рабы везде. На Руси меньше, чем где-либо, по причине ограниченности источников рабства. К тому же на Руси рабство менее сурово, почти патриархально. Но раб – вещь. Везде. Холоп – несвободен, но уже не раб, потому что сам может иметь раба. Закуп – очень зависимый человек, но не раб, потому что имеет возможность участвовать в экономическом процессе. Смерд – фактически свободный человек, хотя точное социальное положение его историками не выяснено по причине противоречивости исторических сведений о нем.

Город – везде – место свободных людей. Социальное расслоение очевидно, но опять же везде.

Но на Руси в каждом относительно крупном городе (по подсчету Л.Тихомирова, 300 городов) – вече, орган народовластия. Князей с дружинами приглашают на правление и изгоняют. Даже Александр Невский в молодости пережил изгнание из Новгорода. Князья кочуют по Руси, народ сам по себе.

Итак, в городах – вече (собрание свободных горожан), за городскими стенами – земщина. И там, и там – самоуправление. И никакого крепостного права, имеющего место в эти же времена в большинстве западных государств. Взаимоотношения граждан регулируются законодательством, предусматривающим значительную часть видов и типов взаимоотношений. По мере усложнения «социальности» возникает воистину удивительный институт уставных грамот.

Историк, занимающийся периодом Руси средневековой, не изучивший досконально уставные грамоты, не может считаться профессионалом, поскольку именно в уставных грамотах, а не в законодательных актах отражена вся сложность, все своеобразие русского уклада указанного периода. И более того: уставные грамоты не только позволяют проследить эволюцию молодого Русского государства от времен земщины и самоуправления к жесткой централизации и единовластию, но и выявляют причины этого процесса. Суть его не в том, что, дескать, «портилось государство от года к году». Суровая необходимость сохранения, укрепления и усиления государства диктовалась совокупностью обстоятельств, фактически навязывающих великим князьям, а после и первым царям соответствующие решения и поступки, не все из каковых, разумеется, были оптимальны и безошибочны.

Однако особо следует сказать об эпохе ордынского владычества на Руси. Покорение Ордой русских княжеств было сугубо военное. Имея далеко идущие планы, Орда, достаточно трезво оценивая степень сопротивляемости покоренных земель, довольствовалась данью, необходимой ей для экспансии в стороны запада и юга. Потому не покушалась на политическое и социальное устройство русских княжеств. Дань принималась исключительно из рук князей. Многим ли известен такой факт. Выйдя из послушания хану (по другой версии – по его указанию), некоторые ордынские князьки вознамерились вмешаться в «мирскую» жизнь, попытались собирать дань по землям самолично, для чего предварительно провели всеобщую перепись населения. Но «в 1262 году земщина всех городов северо-восточной Руси по тайному соглашению поднялась на татарских данщиков-откупщиков и других ханских чиновников и которых избила, которых изгнала. Это всеобщее восстание, сделанное земщиной мимо князей и без их ведома, отучило татар заводить свои порядки в Русской земле… Русская земщина избавилась от непосредст­венного вмешательства татар во внутреннее земское устройство на Руси».

И еще:

«После восстания всех русских земщин в 1262 году ни по летописям, ни по другим памятникам мы уже не встречаем ни тысячников, ни темников, заведенных было на Руси…

Земщина по-прежнему стала управляться своими выборными старостами, сотскими и дворскими, и выборы производились по старым дотатарским порядкам самою земщиною, независимо ни от русского князя, ни от татарского хана».

Это я цитирую профессора Императорского Московского университета Ивана Дмитриевича Беляева, который по поручению великой княгини Елены Павловны в 1865 году «написал исследование» под названием «История земщины и выборного начала на Руси».

Всякому русскому человеку, кому еще не успели «запудрить мозги» нашим якобы «тысячелетним рабством» всякие киселевы и музыкантские, рекомендую прочитать работу ныне фактически забытого русского историка.

Поскольку заказ был дан без «намеков и акцентов», то доверять историку можно без страха «нарваться на концепцию». По мере прочтения будет отчетливо прорисовываться ситуация усложнения политического устройства только еще встающего на ноги молодого государства, поймется без предвзятости неизбежность централизации сначала великокняжеской, а затем и царской власти, возникновение противоречий между традициями земщины и городской вольницы, с одной стороны, и необходимостью той самой «вертикали власти», каковая в сегодняшнем ее варианте вызывает столько сомнений, а подчас и справедливых нареканий.

Присутствие Орды на Русской земле, безусловно, затормозило именно политическое развитие общества и в значительной мере определило тот вектор развития, поменять который произвольно уже было невозможно.

Важно, однако, и другое. Земщину, то есть традицию выборного начала на Руси (она же и общинность как способ жизни и выживания в самых тяжких условиях), уже в качестве фактора народного менталитета мы обнаружим и в условиях крепостного права, и даже в до неузнаваемости искаженном виде колхозно-совхозного существования еще совсем недавнего прошлого.

Что до «коренных» пороков народного бытия – пьянства, воровства и взяточничества, то, не обращаясь к статистике, каковую просто игнорируют «заинтересованные толкователи нашей истории», сделаем просто: приведем два (сокращенных) перевода уставных грамот, выполненных доктором исторических наук, профессором И.В. Лёвочкиным. Одна времен Ивана Грозного, другая – Михаила Федоровича Романова.

Уставная грамота царя Ивана IV,

данная северной половине Двинской земли

Царь и великий князь Иван Васильевич пожаловал жителей северной части Двинской земли своими установлениями:

Двинскому наместнику действовать в соответствии с данной грамотой – брать ему продовольствие кто что даст, а на Рождество, на Пасху и на Петров день брать в соответствии с земельными владениями – мясо, хлеб и фураж или же соответствующую сумму денег.

Помощники наместника живут на своих местах и поборов с населения для себя не берут.

Наместник не имеет права судить представителей местной власти, кроме уголовных дел.

Помощники наместника насильно дворы в городах не занимают.

Уставная грамота Устюжны-Железопольской

Царь и великий князь всея Руси Самодержавец пожаловал состоятельных, средних и малообеспеченных людей и всех тяглых людей Устюжны-Железопольской, которые просили утвердить выданную им царем Иваном Васильевичем жалованную грамоту, и эта грамота царем Михаилом Федоровичем утверждается.

Выбирать жителям Устюжны-Железопольской самим свою администрацию и приводить ее к присяге с тем, чтобы избранные строго выполняли свои обязанности и следили за своевременным сбором налогов в соответствии с доходами дворохозяев.

Местную администрацию, которую избрали жители, царские чиновники судить не имеют права, кроме уголовных дел.

В городе хмельные напитки продавать четыре раза в год – на Пасху, на Дмитриевскую субботу, на день памяти Николая Чудотворца и на масленицу. За нарушение этого штраф.

Царские посланники без специальных грамот ничего у жителей требовать не могут.

Скажите: похоже прочитанное вами на «тысячелетнее рабство»?

Во главе государства – Самодержец, то есть человек с неограниченной властью. Никаких тебе парламентов или Генеральных штатов. Назвать же положения, изложенные в грамотах, демократией – язык не поворачивается! Тогда что это за форма политического устройства?

А это и есть, видимо, та самая русская, в данном случае социальная самобытность, которую одни поносят почем зазря, другие не признают вовсе.

4

И возвращаясь во времена наши, когда государство корчится в муках возрождения, когда каждый шаг и поступок власти оспаривается (часто справедливо) и уж как минимум вызывает взаимоисключающие суждения, когда нашему нынешнему противоречивому бытию настойчиво «привинчивается» характеристика тоталитарности и на этом основании усиливается идеологическое давление в первую очередь через общественные организации, Западом инициированные и финансируемые, – следует не спешить критиковать попытки застолбить за возрождающимся государством право на самостоятельную модель демократизации, хотя бы потому, что единого рецепта демо­кратии не существует.

Существуют отдельные нормы демократии, присущие всем ее видам. Но специфика исторического развития России непременно (хотим мы этого или нет) откорректирует всю совокупность демократических преобразований страны. В какую сторону – вопрос спорный. Но заранее заявить свое право самостоятельно, то есть суверенно решать эту проблему, – или это не обязанность власти?

Заканчиваю статью тем, ради чего писалась.

В недавно прошедшей дискуссии по поводу «суверенной демократии» вскрылась многоаспектность проблемы. По моему пониманию, главный аспект – право на самостоятельный выбор средств и способов обустройства страны и, соответственно, моральная и правовая неправомерность любой формы вмешательства в этот процесс посторонних сил.

С одной стороны – мы постоянно слышим о многообещающих проектах дальнейшего государственного строительства, то есть о проектах строительст­ва государства, полагая, что на данный, так сказать, текущий момент государство еще не построено, что пребывает оно «в лесах», и притом имеется некий резерв времени, чтобы корректировать строительство в соответствии с рекомендациями соответственно озабоченных господ или товарищей.

С другой стороны – гневные филиппики на предмет того, что уже сущест­вующее государство «обло, озорно, стозевно», фу на него и долой!

Потому и предложил бы для начала определиться: государство – оно у нас уже есть или оно еще все-таки в состоянии становления и обустроения?

Вопрос исключительно принципиальный, что далее постараюсь доказать, поскольку от ответа на этот вопрос напрямую зависят те требования и пожелания, каковые мы ежечасно предъявляем самой государственной власти и президенту с его командой.

В случае если государство у нас уже состоялось в соответствии со всеми необходимыми признаками и свойствами, как некая субстанция с неизбежно присущими ей модусами и атрибутами, то ничего, кроме грусти и разочарования, испытывать невозможно, поскольку, куда взгляд ни кинь, «нет, ребята, все не так, все не так, как надо».

Со стороны активизировавшейся оппозиции мы слышим именно подобный припев: такой-сякой Путин построил неправильное, нехорошее, негодное государство, которое нужно как можно скорее переворошить, перекроить, а в радикальном варианте – разломать до основания, а затем…

А ведь и верно: если некое здание уже принято к эксплуатации и при этом крыша наперекосяк, трещины по фасаду – как импровизации Кандинского, лифты работают только в одном направлении, двери не закрываются, а окна не открываются – тут уж не ошибками попахивает, но преступлением, сколь бы ни отговаривались строители дефицитом стройматериалов и времени. И каждый неравнодушный человек просто обязан выказывать возмущение и требовать возмездия.

Или не диво – выстроятся кружком умницы из фондов, академий и инсти­тутов и вопрошают друг друга толерантно: «Разве мы то построили, что хотели?» и «Разве мы правильно строим то, что строим?» Часть «кружковцев», непосредственно причастных к строительству и построению, убедительно заверяет, что «все под контролем», что все, по крайней мере, лучше, чем было… И с последним не поспоришь. Правда, самые упрямые все же не согласны: раньше-де мы спорили и в спорах кое-что рождали, и это было весело и прекрасно, потому что демократично, и все прогрессивное человечест­во приветствовало очеловечивание испокон веков отщепенческого сообщества, именовавшегося Россией. А теперь, дескать, нам позволяется спорить только кружком вокруг господина Соловьева, каковой сам себе голова и кого хочет, того и обхохочет так хитро, что резервный запас толерантности просто необходим, как зубочистка в командировке.

Политология в наши времена самая популярная профессия после адвокатуры и стоматологии. И у нее к тому же есть два преимущества перед послед­ними: адвокаты и стоматологи обязаны кое-что уметь и, что еще важнее, быть готовы к ответственности в той или иной форме. Политолог же истинно свободный от ответственности человек.

Всякий, кто хоть пару раз включал телевизор, видел картинку: на сцене дрыгается девица и кричит про любовь, а за ее спиной десяток добрых молодцев, не отловленных в свое время «военкоматчиками», ну просто изголяются над своими телами, творя невиданные па, порой похожие на порно… Это называется – подтанцовка.

Так вот порой массовые политические диспуты по разным каналам, где и когда каждый выступающий политолог, что бы он ни нес, непременно получает свою порцию аплодисментов (надо полагать, режиссура), а в заключение конферансье произносит нечто невразумительное, чаще всего: «На этой оптимистической ноте…» Когда слышу, так и напрашивается – политическая подтанцовка… Скоро надоест, как сериалы…

Но что поделаешь, политическая подтанцовка – один из способов сущест­вования политолога. Смело и легко прогнозирует он ход ближайших и неближайших событий. Искренно изумляется несовпадению его предсказаний и убедительно обосновывает причины несовпадений «форсмажорными» обстоятельствами, немедля приступая к новым прогнозам и предсказаниям.

В оправдание все же следует сказать, что последние политические импровизации президента способны сбить с толку самого умудренного политолога. Президент нынче в роли этакого массовика-затейника: «Вы уже ждете рифмы “роза”, а мне на рифмы наплевать!»

Как слышал по радио, уважаемого мною господина Проханова чуть удар не хватил, когда услышал фамилию Медведева в роли преемника… Ну как же! Должен был быть Иванов, государственник и консерватор. А Медведев? Да он, говорят, страстный поклонник джаза и всякий раз бледнеет от волнения, глянув на «Черный квадрат» Малевича! К тому же… Кто папа у Жириновского, извест­но. А кто мама у Медведева? Что будет? Что будет?!

2

А ведь и действительно – что будет? Мы будем «государствовать» или все-таки строить и достраивать государство? Вот в чем вопрос, какового никак не удается услышать от политологов в отчетливом исполнении. Более того, создается впечатление, что для большинства рассуждающих на государст­венно-политические темы такого вопроса вообще не существует. Для них это как бы одно и то же.

А на мой непрофессиональный взгляд, главная причина политического раздрая в нынешнем политическом классе коренится именно в этом, сказал бы, невинном незамечании принципиальной оценки нашего нынешнего со­стояния.

Если государство по всем своим основным параметрам у нас уже отстрое­но, то речь должна идти о модернизации, совершенствовании и прочих прекрасных вещах, в оценке которых, разумеется, могут быть разногласия, имеющие корректную форму выражения, как во всех «приличных» государствах, где политическая борьба – естественное состояние общества.

Но… Всего лишь два десятилетия назад рухнула огромная и во многих отношениях могущественная держава. Не просто развалилась, а именно рухнула, «осела», как американские башни – визитная карточка северо-Американского континента. Неслыханность случившегося усугублена тем, что никакого внешнего воздействия не было, если не считать «Плана Даллеса», которого никто в глаза не видел. Разрушение произошло по столь многочисленным и разноречивым причинам, что споры на эту тему, похоже, продлятся до предсказанного учеными «Великого потепления», когда уже будет не до споров.

Разрушение произошло по всем видимым и невидимым направлениям, и если немного погодя полусохранившийся «Центр» объявил себя правопреемником распавшейся державы, взяв на себя некоторые обязательства в соответствии с данным заявлением, то это ни в коей мере не повлияло на реальное положение вещей, за исключением одного, без сомнения, положительного факта: не произошло «расползания» ядерного арсенала.

Важнейшим следствием распада государства был, несомненно, развал экономики… «Развал», конечно же, неточная характеристика случившегося. Разрыв, и причем не «по швам», но «по живому», максимально централизованного экономического мастодонта произвел не просто несправедливую, но нелепую по своей несправедливости социальную «растусовку».

Мешки денег в багажниках мчащихся на юга автомашин – и мгновенно опустевшие сберкнижки миллионов рабочих и академиков; гиганты машиностроения, могучие производственные комбинаты теряют и средства, и цель своего существования; сознательный или бессознательный обман относительно некоего нового будто бы почти федеративного образования (СНГ) без малейшего предварительного просчета принципов его существования – полная дезориентация граждан относительно их нового социального статуса…

Да если добросовестно описать все то дикое, бессмысленное и легкомысленное, что свершалось в те «золотые годы демократии», то не дивом ли покажется сам факт нашего нынешнего полувыживания, именно «полу», поскольку на горизонте политические тучи снова ходят хмуро и обещают нам возвращение к подлинной демократии, «преступно задушенной Путиным и его командой».

Так что же все-таки происходит сегодня с правопреемником СССР?

Трансформируется (разумеется, в худшую сторону) ельцинское государст­во или осуществляется попытка обратить ельцинское безвременье, типовую эпоху смуты, в типовое государственное состояние. Иными словами: мы живем в государстве или только отстраиваем его по уму нашему и способностям?

От того, как ответит на этот вопрос тот или иной политолог, полностью зависит и его отношение к нынешней действительности.

3

Пусть укажут мне хоть на один пример из мировой истории, когда бы государство, подвергшееся разрушению, восстановилось в должном качест­ве за два десятилетия и при этом не наломало дров в том или ином направлении. Пусть укажут на пример, когда бы строящееся государство не сворачивало шеи своим политическим противникам, чтобы оно не пыталось отстраивать самые различные «вертикали», имея дело с фактором сепаратизма, чтобы не монополизировало власть, плодя при этом бюрократию, по определению склонную к коррупции, чтоб оно в течение того же срока эффективно решило проблему нищеты как следствие предыдущего распада.

Ни Франция, ни Германия, ни Япония после Второй мировой в данном случае не примеры, потому что отстраивались и обустраивались они с эффективнейшей поддержкой другого государства, пребывающего в благополучии финансовом и социальном. К тому же вряд ли кто возразит: США «делали» эти страны «под себя», и лишь де Голль проявил известное упрямство, последствия которого ощутимы и поныне.

Пусть, наконец, подскажут ситуацию, при которой в отстраивающемся государстве народ был бы столь же катастрофично идеологически расколот…

Впрочем, такой пример имеется. Франция. Шестнадцатый век. Католики и протестанты. Как разрешилась эта проблема, известно всем. Если верен факт-слух, что и сам король постреливал из окна по «мерзким еретикам- гугенотам», то, может, хоть слегка смягчим до сих пор прочнейшую установку относительно нашего Ивана Грозного, в те же самые годы не отличавшегося желанной толерантностью к своим противникам. Но это к слову…

Есть и другой пример, нашим временам весьма близкий. Дипломаты, работавшие в США, если кто жив еще, могли бы порассказать, сколь популярна была в то время в стране образцового капитализма социалистическая идея. А уж Карл Маркс!..

Государство, как бдящее око, бдящее зачастую с перебором, немедленно развернуло кампанию по борьбе с коммунизмом, и «поиск ведьм» доставил массу неприятностей многим ни в чем не повинным гражданам. Осужден сей факт историками? Безусловно!

Зато кто сегодня последний раз что-либо слышал о компартии США? Такова одна из непопулярных функций государства, даже пребывающего на стадии развития и процветания.

Что же тогда можно ожидать от государства, едва встающего на ноги? Еще вовсю кровоточат культи в местах скороспелых ампутаций. Не видать признаков ослабления откровенной вражды бывших сателлитов СССР, без колебаний ушедших под опеку НАТО и США. Еще вчера «родные союзные» республики только по немощи своей и по соответствующим рекомендациям «патронов», мыслящих, скажем, перспективней, с трудом сдерживаются от откровенно агрессивной (в поведенческом плане) политики по отношению к стране, возрождение которой казалось им невозможным и уж точно – нежелательным.

Так что же все-таки ожидать нам в ближайшем будущем, если, рассуждая об этом, не слишком увлекаться разгадками воистину хитроумной интриги, предложенной президентом?

4

Ожидать нам медленного, будем надеяться, умеренного, но безусловного ужесточения режима – такова единственно возможная логика поведения строящегося государства. Других вариантов просто не существует. Все прочие варианты – это пытаться и рыбку кушать, и костью не давиться. Усиление фискальных и карательных «контор» – непременно. Хотя бы в направлении борьбы с той же самой коррупцией, каковая есть не что иное, как «высокоорганизованная пила» государственного происхождения, но по пакостной натуре своей ориентированная на «распилку» именно государства.

Еще ожидать нам на (будем надеяться) умеренное, но опять же неизбежное уточнение «прищуров» относительно прессы, и без того уже начинающей осознавать, что она не только не пятая, но даже не десятая власть, что в государстве, едва поднимающемся с колен, она вообще не власть, но средство, используемое государством для своего становления. Умно используемая или не очень – то другой вопрос, достойный и пока доступный к обсуждению.

И наконец, с неизбежностью укрепления и усиления государственных структур надо быть готовыми к росту нарушения «прав человека» – закавычиваю не по какому-то недоброму чувству, но исключительно по причине «за­штамповки» данного словосочетания.

Нравится нам или не нравится, но когда рубят лес, то щепки действительно летят. В лесорубном промысле это неизбежность. Говорят, правда, что китайцы, к примеру, в своих лесах о щепках проявляют исключительную заботу по причине весьма дешевого способа переработки щепы в полезные вещи. Относительно наших (китайских) лесов информация не столь оптимистична.

Однако в этой, самой больной проблеме – проблеме «прав человека» нынче тьма положительных наработок, при нормальном отношении к каковым можно предполагать вполне впечатляющий успех. Стране нужен мощный правозащитный корпус, пусть бы и финансируемый в преобладающей степени заграничными организациями и ведомствами даже самого подозрительного толка. Они готовы давать, так не будем мешать им в этом, не отказываясь, разумеется, от соответствующего контроля.

Лишь в самом начале зарождения правозащитного движения в последнем участвовали доброхоты-бескорыстники, я знал таких и относился к ним с неизменным уважением. Но как только правозащитное движение начало приобретать более-менее организационные формы, с тех пор и по сей день оно на «вспомоществовании» западных попечителей. Ну да и пусть бы! На инфляции это отразится едва ли, всякую же форму злоупотребления нет ничего проще проследить и пресечь, поскольку еще с советских времен все виды «антисоветчины» в избытке нашпигованы «нужными людьми».

Как член Комиссии по распределению грантов некоммерческим общест­венным организациям, я не без улыбки подписывал грант в два с половиной миллиона рублей Хельсинкской группе, то есть Людмиле Алексеевой, хорошей моей знакомой еще с начала семидесятых годов. Теперь ей не придется тратить силы на убеждение общественности, что от иностранных разведок они – ни-ни! Теперь, если что – грантом по морде! И очень верно поступила комиссия, приняв такое решение: если где-то в Замухтарске нехороший человек обидел хорошего и его защитили, помогли, вернули доброе имя или имущество, кому какое дело, на какие деньги нанимали адвокатов, оплачивали иски, оплачивали командировки активистам и адвокатам. Помогли-то нашему человеку! Ну и добро!

Если до сих пор не легализована западная финансовая помощь Российскому правозащитному движению (я не в курсе), то это нужно сделать немедленно. Если есть проблемы в организации, положим, Единого правозащитного корпуса, то следует всемерно помогать созданию такового – чем крупней организация, тем проще она «просвечивается», и тогда, к примеру, нетрудно будет установить, положим, на основании какой информации было доложено «на Запад», что Россия по состоянию общественной свободы на сто косматом месте.

Как бывший член Общественной палаты РФ знаю: тысячи воплей по поводу нарушения прав доносятся со всей России. И обидно, и стыдно, и позорно. И потому препятствия деятельности правозащитников со стороны власти ли, отдельных чиновников, местных властителей должны пресекаться и рассматриваться с позиции Уголовного кодекса. С этой же позиции следует отслеживать и всякие возможные, скажем, «непрофильные» действия участников правозащитного движения, в котором, надеюсь, преобладают честные и душевные люди. Душевные! Такими я запомнил тех, самых первых, кто ходил по квартирам богатых советских граждан и выпрашивал у них помощь для политзаключенных, скидывался «по пятерке», чтоб купить «жратвы» едущим на свидание родственникам политзэков, кто незнакомым людям в Пермь или во Владимирскую тюрьму писал письма, отправлял бандероли и хлопотал по всем инстанциям в случае болезни подопечного, но совершенно незнакомого человека.

Правозащитник шестидесятых Олег Воробьев поведал мне во Владимирской тюрьме, как удалось ему однажды пробиться к Илье Эренбургу, как страстно рассказывал о голодоморе в Мордов­ских политических лагерях, с какой готовностью откликнулся советский классик на проблему, спросив только: «Десятки хватит?»

У Российского правозащитного движения было доброе и честное начало. Явная политизация его в последние годы, осторожно скажу – чревата… Похоже, лидеров нынешних правозащитников уже не удовлетворяет роль «чистильщиков» общества, им подавай теперь роль политических трибунов – именно в таком качестве с некоторых пор я «слышу» Людмилу Алексееву, получившую свое политическое образование «за буграми», поскольку до «бугров» ее чисто профессиональная деятельность лежала в несколько иной плоскости, а познания в истории и социологии на диспуты не вдохновляли.

(Следует вспомнить, что в советские времена правозащитники вдохновенно отрицали политическую составляющую их движения. «Мы не против советских законов, мы за их неукоснительное исполнение. Мы не против режима, мы против несоответствия сущего долж­ному». Фраза-цитата из одного документа конца шестидесятых – дословна.)

5

Эти строки пишутся (январь 2008 года) тогда, когда еще совершенно непредставим политический расклад весны текущего года. Однако без всякого риска на ошибку готов утверждать, что, если курс на восстановление Российского государства будет продолжен хотя бы теми же темпами, что и прежде, нас ожидает масса весьма неприятных сюрпризов и в области социальной политики, и в сфере соблюдения прав человека, и в практике деятельности судебно-карательных ведомств, потому что, как уже говорил ранее, государст­ва без боли не возникают, не распадаются и тем более не воскресают.

Гражданская готовность к «боли» должна и может выражаться не в сопротивлении процессу возрождения государства, но в максимальной активности политического класса, понимающего необходимость и неизбежность возрождения, с одной стороны, и мужественной готовности к активному вмешательству в этот процесс на исключительно гуманитарной основе, ибо всякая иная основа политической активности при определенных обстоятельст­вах способна снова ввергнуть нас в состояние смуты, каковую нам уже едва ли удастся пережить.

И о мужестве речь не случайна. Вполне успешная политика «выпускания пара» в некоторых маргинальных и полумаргинальных политических антигосударственных или антироссийских кланах предусматривает почти гарантированную неприкосновенность их активистам.

Полная свобода говорения, к примеру, на радио «Эхо Москвы», иногда просто чувствуется – хмелит ее директора, весьма часто умело намекающего на его личное особое положение в прессе, каковая, по его же суждению, давненько задушена и вся пребывает в неприличном положении. Вдохновенный позывной радиостанции, возможно, и сочинен самим директором в экстазе «особости состояния» (Бродский отдыхает!):

Утро, кофе, бутерброд!

Деуки! Вау! Разворот.

А еще мне нравится, не могу умолчать: периодически в определенные паузы некая дева торжественно, как клятву партизана, произносит: «День в день! Час в час! Минута в минуту! Радио “Эхо Моск­вы!”» Так и хочется спросить: «А секунда в секунду – слабо?»

В то же время (особенно в провинции) сама по себе «государственная лояльность» человека, восставшего против конкретной несправедливости со стороны государственных или ведомственных органов по отношению к конкретному человеку или некоему гражданскому сообществу, отнюдь не гарантия от преследований и «наказаний» в той или иной форме.

Отсюда и особые надежды на правозащитное движение, на людей, не по причине политических амбиций, но по врожденному инстинкту справедливости готовых «подставить плечо» слабому или доведенному до слабости… И тем более готовых к противодействию неправых сил…

Итак: с одной стороны – ожидание ужесточения режима строящегося государства, с другой – надежда на массовое правозащитное движение, способное сколь можно нейтрализовать врожденный или прирожденный инстинкт государства (всегда во имя несомненно великих целей) жертвовать частным в пользу целого.

Если же, вопреки всей логике политического процесса, политикам, политологам с участием тех же сердитых работников радиостанции «Эхо Москвы» удалось бы «обговорить» нечто, пока что трудновообразимое, а именно: не имевшие в истории прецедента «правила» строительства государства без или хотя бы с минимумом «издержек», сформулировать и предложить к использованию некий кодекс взаимоотношения государства и личности, да еще бы «внедрить» его в сознание, в психику бюрократиче­ского аппарата, – то был бы величайший подвиг общества, записанный… и так далее. Поскольку имею моральное право утверждать: нет ничего проще быть просто против, нет ничего проще пострадать за это «против», и думаю, что со мной согласится значительная часть «страдавших» и «пострадавших» (нажившие на «страданиях» капитал в той или иной форме – не в счет).

Старые зэки в лагерях шестидесятых так, бывало, и ободряли нас, новичков: «Не трусь, хлопцы, в тюрьме только первые десять лет хреново, а потом ништяк!»

По не очень логичной ассоциации с предыдущим абзацем как не упомянуть проблему, способную привести в отчаяние любого, кто искренно мучим думой о судьбе общества и государства в ближайшие годы. Произошло во­истину дивное: «ушло в активную лояльность» государству все то ворье, что внаглую, открыто разграбило достояние разрушающегося государства, кто сколотил капиталы на распродаже страны, на пропаганде проституции и на личной политической проституции… Они (имя им – легион) сегодня в подавляющем большинстве вписались в социальные структуры столь органично, что даже фантазия бессильна вообразить ситуацию, при которой осущест­вимо хотя бы частичное возмездие хотя бы для части тех, чье совсем недавнее «преступное прошлое» очевидно и для карательных органов, и для обывателя. Отмазываясь благотворительностью, они сегодня фактически соуправляют страной, возглавляя различные фонды, комиссии, общественные организации. Они, поощрители и вдохновители коррупции, неуязвимы, поскольку официально легализовались, удовлетворенные наворованным и награбленным, и довольствуются теперь строго законными способами финансовой деятельности.

На мой наивный вопрос: «Осуществится ли когда-нибудь должное возмездие возмездия достойным?» – некий чиновник очень высокого ранга без колебаний ответил: «Нет! Нам бы тогда пришлось еще раз перебить половину нации» – и, будучи любителем поэзии, процитировал строки Новеллы Матвеевой: «Все давно уже забыли, кто украл, а кто украден. И одна попона пыли на коне и конокраде». Еще говорил о судьбе американских миллионеров, чьи потомки сегодня пассионарии американской экономики… Грустно, но факт…

Но тем не менее Российскому государству быть, и для того, кто с этим согласен (а несогласных немало!), нет большего удовлетворения, чем видеть во главе общества и государства достойных уважения людей и вместе с тем – реальную гуманную составную в процессе государственного строительства.