В январском номере журнала «Москва» за 1982 год была опубликована подборка стихотворений.

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

Космонавт

Я первый смерил жизнь обратным счетом,
Я буду беспристрастен и правдив:
Сначала кожа выстрелила потом
И задымилась, поры разрядив.

Я затаился, и затих. И замер.
Мне показалось — я вернулся вдруг
В бездушье безвоздушных барокамер
И в замкнутые петли центрифуг.

Сейчас я стану недвижим и грузен,
И погружен в молчанье, а пока
Меха и горны всех газетных кузен
Раздуют это дело на века.

Хлестнула память, как, кнутом, по нервам,
В ней каждый образ был неповторим:
Вот мой дублер, который мог быть первым
Который смог впервые стать вторым.

Пока что на него не тратят шрифта:
Запас заглавных букв — на одного.
Мы вместе с ним прошли весь путь до лифта,
Но дальше я поднялся без него.

Вот тот, который прочертил орбиту.
При мне его в лицо не знал никто.
Все мыслимое было им открыто,
И брошено горстями в решето.

И словно из-за дымовой завесы,
Друзей явились лица и семьи.
Они все скоро на страницах прессы
Расскажут биографии свои.

Их всех, с кем, вел я доброе соседство,
Свидетелями выведут на суд.
Обычное мое босое детство
Обуют и в скрижали занесут.

Чудное слово «Пуск!» — подобье вопля —
Возникло и нависло надо мной.
Недобро, глухо заворчали сопла
И сплюнули расплавленной слюной.

И пламя мыслей вихрем чувств задуло,
И я не смел или забыл дышать.
Планета напоследок притянула,
Прижала, не желая отпускать.

И килограммы превратились в тонны,
Глаза, казалось, вышли из орбит
И правый глаз впервые удивленно
Взглянул на левый, веком не прикрыт.

Мне рот заткнул — не помню — крик ли? кляп ли?
Я рос из кресла, как с корнями пень.
Вот сожрала все топливо до капли
И отвалилась первая ступень.

Там подо мной сирены голосили,
Не знаю — хороня или храня,
А здесь надсадно двигатели взвыли
И из объятий вырвали меня.

Приборы на земле угомонились,
Вновь чередом своим пошла весна.
Глаза мои на место возвратились
Исчезли перегрузки. Тишина.

Эксперимент вошел в другую фазу, —
Пульс начал реже в датчики стучать.
Я в ночь влетел, минуя вечер, сразу —
И получил команду отдыхать.

Я шлем скафандра положил на локоть
Изрек про самочувствие свое.
Пришла такая приторная легкость,
Что даже затошнило от нее.

Шнур микрофона словно в петлю свился,
Стучали в ребра легкие, звеня.
Я на мгновенье сердцем подавился,­ —
Оно застряло в горле у меня.

Я отдал рапорт весело, на совесть,
Разборчиво и очень делово.
Я думал: вот она и невесомость,
Я вешу нуль — так мало, ничего!..

И стало· тесно голосам в эфире,
Но Левитан ворвался, как в спортзал,
И я узнал, что я впервые в мире
В Историю «поехали!» сказал.


Революция в Тюмени

В нас вера есть и не в одних богов.
Нам нефть из недр не поднесут на блюдце.
Освобожденье от земных оков —
Есть цель несоциальных революций.

В болото входит бур, как в масло нож.
Владыка тьмы, мы примем отреченье!
Земле мы кровь пускаем — ну и что ж,
А это ей приносит облегченье.

Под визг лебедок и под вой сирен
Мы ждем, мы не созрели для овации,
Но близок час великих перемен
И революционных ситуаций!

В борьбе у нас нет классовых врагов —
Лишь гул подземный нефтяных течении,
Но есть сопротивление пластов,
А также ломка старых представлений

Пока здесь вышки, как бамбук, росли,
Мы вдруг познали истину простую.,—
Что мы нашли не нефть, а соль земли
И раскусили эту соль земную.

Болит кора земли, и пульс возрос,
Боль нестерпима, силы на исходе.
И нефть в утробе призывает «SOS!»,
Вся исходя тоскою по свободе.

Мы разглядели, различили боль
Сквозь меди блеск и через запах розы.
Ведь это не поваренная соль,
А это человечьи пот и слезы.

Пробились буры, бездну вскрыл алмаз,
И нефть из скважин бьет фонтаном мысли,­ —
Становится энергиею масс.
В прямом и тоже в переносном смысле.

Угар победы, пламя не угробь,
И ритма не глуши, копытный дробот.
Излишки нефти стравливали в Обь,
Пока не проложили нефтепровод.

Но что поделать, если льет из жерл
Мощнее всех источников овечьих?
И что, за революция без жертв,
К тому же здесь еще — без человечьих?

Пусть скажут, что сужу я с кондачка,
Но мысль меня такая поразила:
То, что сегодня строим на века, —
В Тюмени подтвержденье получило.

И пусть мои стихи верны на треть,
Пусть уличен я в слабом разуменье,­ —
Но нефть — свободна, не могу не петь
Про эту революцию в Тюмени.


Памяти Василия Шукшина

Еще ни холодов, ни льдин.
Земля тепла, красна калина.
А в землю лег еще один
На Новодевичьем мужчина.

Должно быть, он примет не знал —
Народец праздный суесловит:
«Смерть тех из нас всех прежде ловит,
Кто понарошку умирал».

Коль так, Макарыч, — не спеши.
Спусти колки, ослабь зажимы,
Пересними, перепиши,
Переиграй, останься живым!

Но, в слезы мужиков вгоняя,
Он пулю в животе понес,
Припал к земле, как верный пес...
А рядом куст калины рос,
Калина красная такая.

Смерть самых лучших намечает
И дергает по одному.
Такой наш брат ушел во тьму.
Не буйствует и не скучает.

А был бы «Разин» в этот год.
Натура где? Онега? Нарочь?
Все — печки-лавочки, Макарыч.
Такой твой парень не живет!..

Вот после временной заминки
Рок процедил через губу:
«Снять со скуластого табу
За то, что он видал в гробу
Все панихиды и поминки.

Того, с большой душою в теле
И с тяжким грузом на горбу,
Чтоб не испытывал судьбу,
Взять утром тепленьким с постели!»

И после непременной бани,
Чист перед богом и тверез,
Вдруг взял да умер он всерьез —
Решительней, чем на экране...

Гроб в грунт разрытый опуская
Средь новодевичьих берез,
Мы выли, друга отпуская
В загул без времени и края...
А рядом куст сирени рос.
Сирень осенняя. Нагая...


***
Нет рядом никого, как ни дыши.
Давай с тобой организуем встречу.
Марина, ты письмо мне напиши;
По телефону я тебе отвечу.

Пусть будет так,
                   как года два назад.
Пусть встретимся надолго
                   иль навечно.
Пусть наши встречи
                   только наугад —
Ты все поймешь и ты простишь,
                   конечно.

Не видел я другой такой руки,
Которая бы так меня ласкала.
Вот о таких тоскуют моряки...
Теперь моя душа затосковала.

Я песен петь не буду никому.
Пусть, может быть,
                   ты этому не рада —
Я для тебя могу пойти в тюрьму,
Раз это будет для тебя награда.

Не верь тому, что будут говорить:
Кроме тебя, мне никого не надо.
Еще не раз мы вместе будем пить
Любовный вздор и трепетного яду.