«Проводники культуры»
Произведения финалистов и победителей конкурса «Проводники культуры»
Просветительский проект для молодых писателей, реализуемый Союзом писателей России и Советом молодых литераторов при поддержке Президентского фонда культурных инициатив
Андрей Авраменков
Анастасия Беннер
Алексей Ветюков
Екатерина Годвер
Лилия Жидкова
Алеся Казмерчук
Анна Ковалева
Вадим Кулаков
Татьяна Ланина
Сергей Лобанов
Яна Орехова
Дарья Пиотровская
Павел Пушкин
Елена Соколова
Виктория Сорокина
Екатерина Спиридонова
Лейла Чотчаева
Родился в 1990 году в Луганске. Прозаик, журналист, публицист, соруководитель СМЛ Воронежа. Публиковался в луганских газетах, альманахах, молодежном литературном журнале «Индиго», в журналах «Подъём», «Литературный Тамбов», «Голос эпохи», «Дарьял», «Берега», «Территория слова», «Веретено», «Сибирские огни», «Курган. Текст», сборнике «Возвращение домой». Автор книг: «Город сломанных судеб», «Русская весна в Луганске. Как начиналась война», повести «Ополченец». Призер конкурса «Кольцовский край», дипломант конкурса «Золотой Витязь». Победитель конкурса «Проводники культуры». Живет в Воронеже.
СМЕРТЬ ШЛА ПО СЛЕДУ
Писать очерк о человеке всегда непросто. Как уловить то главное, что есть в нем, его ключевые черты, раскрыть глубину личности через поворотные моменты судьбы? А когда человек близкий, самый близкий, когда это твоя мама, степень сложности кратно возрастает…
Поездка на Донбасс в рамках проекта «Проводники культуры» Совета молодых литераторов СПР позволила мне в очередной раз увидеться с моими родителями. Судьба сложилась так, что я теперь живу в большой России, а они остались там — на новых территориях. И, как только выдается возможность, всегда мчу к ним, на родные улицы, к луганчанам. Даже в эту поездку удалось немного пройтись по городу. И с каким же теплом я всматривался в эти незнакомые родные лица…
Конечно, я пригласил родителей на творческую встречу с писателями, которая проходила в Луганской библиотеке имени М. Горького.
— Нет, сына, мы не пойдем. Я стесняюсь, буду плакать, — ответила моя мама, Ольга Франковна.
И встреча с родными продлилась всего пять минут…
Им выпал непростой путь: через многое пришлось пройти, когда началась война. Моя мама несколько раз чудом избежала гибели, и не только в четырнадцатом году, когда Луганск окружили и обстреливали украинские войска, но и совсем недавно.
Вспоминать о событиях две тысячи четырнадцатого года тяжело, ведь пришлось столкнуться с самым противоестественным и вместе с тем самым типичным явлением для человечества — войной.
— Тринадцатого августа был обстрел, прилетело на квартал Ватутина, напротив дома. Я тогда вышла на балкон. А взрывная волна была такой силы, что меня прям в комнату занесло. Очень страшно было. Люди все бежали, прятались в подъезды. А некоторые, шедшие вдоль домов на Ватутина, погибли. Через несколько дней, в воскресенье, семнадцатого августа, к нам прилетело во двор, в соседний дом. У нас в подъезде повылетали окна, у всех повыбивало стекла взрывной волной. Прилетело три снаряда: в крышу, в подъезд и в люк. Жители перепугались, началась истерика. Во многих квартирах перекосило и переклинило двери. Ну, потом людей повыводили на улицу. Газовую трубу перебило в доме. Обстрелы очень часто были, «Градами» стреляли, — рассказала Ольга Франковна.
В один из летних дней мама вместе с коллегой шла на работу, в больницу, хотя тогда медучреждение не работало, но они иногда наведывались туда. В это самое время начался обстрел, снаряды свистели над головой, приземлялись в частном секторе. От страха они побежали и спрятались возле ближайшего дома. Вокруг грохот, сердце выскакивает.
— Света не было, воды не было, магазины работали до обеда, продуктов было мало, а денег — еще меньше. У нас на квартале магазин, и там рядом с ним продавали овощи, чтобы люди купили, покушать что-то приготовили. И когда обстрел, хозяйка кричала: «Бегом забегайте в магазин, прячьтесь все». Обстрелы были все время. Дом дрожал, ходуном ходил, — рассказывает мама. — У моего знакомого, когда был обстрел на Ватутина, жена погибла. А у сотрудницы дядя с тетей пошли гуманитарку получать и попали под обстрел, и погибли.
Однажды, чтобы получить гуманитарную помощь, мама с соседкой тетей Таней пошла в аптеку на соседнем квартале. Там давали лекарства — от давления, от сердца.
— И только мы вышли оттуда, как начали стрелять. И солдаты идут, кричат нам: «Бегите быстрее, прячьтесь под стеной!» Мы как угорелые побежали туда. Сердце выскакивает, в пятки улетает.
Они пережили очень страшное время, от стресса похудели на десять килограмм. Вокруг была безнадега, недели и месяцы ожидания: что же будет дальше? Неужели город сотрут с лица земли? Несмотря на страх, неопределенность, родители всегда сохраняли оптимизм.
И вот в конце августа…
— Утром в августе слышим гул такой, машины какие-то едут. Выскочили на балкон рано, в шесть часов. Смотрим — машины едут белые, с гуманитарной помощью. Мы там прям расплакались. Надя, моя подруга, вышла на дорогу с внучкой и приветствовала их, — вспоминает мама.
Тогда украинские войска удалось отбросить от Луганска. Обстрелы со временем происходили все реже. Но четырнадцатый год навсегда поменял нашу жизнь. Мы старались ее строить, как могли.
Украина не успокаивалась, в годы относительного затишья копила силы, чтобы снова попробовать задавить Донбасс. И совершила крупномасштабную атаку на Донецк и Луганск в феврале две тысячи двадцать второго года. В ответ Россия начала специальную военную операцию.
В Луганске устраивали диверсии, а когда получили от Запада дальнобойное оружие, город снова подвергся мощным обстрелам. Под один из них чудом не попала моя мама.
В пятницу, седьмого июня две тысячи двадцать четвертого года, украинская армия нанесла по Луганску удар ракетами ATACMS, произведенными в США. По информации властей республики, большая часть из них была уничтожена системами ПВО, но одна ракета попала в пятиэтажный дом на квартале Ватутина, еще один удар пришелся по крыше многоэтажки.
Взрыв был очень мощным, ударная волна и осколки разлетелись в радиусе нескольких километров. Из-под завалов дома спасатели достали тела шестерых человек. Более пятидесяти получили ранения.
Место трагедии представляло собой ужасную картину. Поврежден пролет в пять этажей. Фрагменты от ракет разбросало по округе возле дома, который находится неподалеку от оживленного района — Восточного рынка, на который ежедневно приходят сотни людей. Пострадало более десяти других домов: у них повреждены окна, а осколки посекли фасады.
Незадолго до удара моя мама была на рынке. И по какой-то причине решила не идти домой, хоть расстояние и небольшое, а поехать все-таки на автобусе. Это ее и спасло.
— Я проехала несколько остановок, зашла в квартиру и услышала несколько мощных взрывов. А потом задребезжали окна, взрывная волна была настолько сильной, что даже дверь балкона открылась. Я перепугалась, было очень страшно. Из новостей узнала, что попали в дом, где я обычно хожу. Мне повезло. Долго потом трясло.
Это был один из самых мощных ударов по Луганску за все время с две тысячи четырнадцатого года.
В подростковом возрасте зачастую споришь, ссоришься с родителями, но, достигнув зрелости, понимаешь людей, которые воспитали тебя. И так хочется быть похожим на них, взять все лучшие черты.
Не раз моим родителям удавалось избежать гибели. Все эти годы они были на волоске от смерти, она шла за ними по пятам. Но им удавалось ее избежать. Пусть так и продолжается.
Поэт, победитель конкурса «Знание. Авторы» в номинации «Авторы стихотворений», призер «Молодежной номинации» конкурса «Позывной — Россия! Поэзия нового времени», финалист конкурсов «Герой — 2023, лето» и «Герой» — 2024, весна», «Герой»-2024, лето» Творческая среда «МОНОЛИТ». Участвовала в мемориальном вечере «Победа и Память», проводимого Штабом Захара Прилепина.
В ГОСТЯХ У 1-Й РОТЫ КАЗАЧЬЕГО БАТАЛЬОНА «ТЕРЕК»
В пункт временной дислокации 1-й роты Ермака батальона «Терек» наша поэтическая бригада добралась с ветерком, что называется. В Луганске нас встретил улыбчивый и, кажется, никогда не унывающий боец Артём, заботливо усадил в УАЗик и помчал в расположение роты. Распаханные поля и уже густо зеленеющие луга, возвещающие о приходе весны, радовали сибирскую душу, не привыкшую к такой красоте в начале апреля. Небо, магнетически бескрайнее, дарило тихую радость единения с природой.
И вот мы на месте — у одноэтажки, оборудованной под расположение. Нас проводили в просторную столовую, которая в тот день стала нашей концертной площадкой. На стенах по традиции — маскировочные сети, среди них взгляд сразу выхватил икону. Неудивительно, ведь мы в гостях у казаков. После подготовки, а именно теплого чая и утепления бушлатами, начали свой небольшой поэтический концерт. А по окончании выступления — короткие, но честные разговоры за столом, в которых смыслов порой больше, чем в многочасовых интервью.
От командира роты Василия узнаём о масштабах казачьих формирований, принимающих участие в СВО. Летом 22-го года всё начиналось с одного батальона «Терек», куда и входит теперь уже родная нам 1-я рота, но уже через год батальон разросся до целой разведывательной бригады, которой и подарил свое название. Сейчас в составе бригады 7 подразделений, в которых плечом к плечу сражаются бойцы разных национальностей и вероисповеданий. Далеко не все из них потомственные казаки, но те, кто встал в ряды казачьих батальонов, становятся казаками по духу и за особые военные заслуги могут удостоиться чести принять казачью присягу.
Важно заметить, что все ребята в бригаде — добровольцы, что характеризует их особым образом. У добровольцев, казалось бы, условия службы проще, чем у министерских формирований: при определенных условиях можно разорвать контракт, есть возможность чаще выбираться в отпуск. Но оттого и сложнее каждый раз выходить на боевую задачу, зная, что можешь не вернуться, имея при этом обратный билет в спокойную жизнь. Но отступать казаки не привыкли. Сохраняя верность Отечеству и Богу, они воюют бок о бок со своими земляками, а порой и с родственниками, как казак Дмитрий. Многодетный отец и отважный воин, Дмитрий служит в роте Ермака вместе со своим старшим сыном, средний же сын ведет боевую работу в другом подразделении. Старший сын казака в свои 24 года имеет немало наград и опыт командования отрядом в 200 человек. Младший (пока что еще школьник) тоже растет настоящим мужчиной и не отстаёт от своих героических братьев и отца. В ответ на наши восхищенные взгляды ребята отвечают, что по-другому и быть не может: военные династии казаков опираются на непоколебимую веру в Бога и безграничную любовь к России.
И такая любовь порождает мужество, а вера становится еще сильнее, когда чудесным образом остаешься в живых в ситуации, когда это кажется невозможным. История бойца Андрея с позывным «Дрон» — яркое тому подтверждение. На гражданке он работал прорабом на стройке, неплохо зарабатывал, но, когда воевать ушли его друзья и родственники, тоже решил встать на защиту страны. Изначально Андрей хотел стать оператором БПЛА, но никто из его отряда не вызвался работать по этой специальности, и он остался со своими парнями в составе штурмового отряда. Так начался его путь в «Тереке».
Когда у ребят появился багги, Андрей сменил род занятий: теперь он занимался подвозом боеприпасов, продуктов и горючего на позиции. Два дня он отработал более-менее спокойно, делая по 2-3 рейса в день. Третий же день стал поворотным в его жизни. На утреннем рейсе удалось проскочить и увернуться от сбросов с беспилотников, а вот дневной подвоз мог стать последним в жизни бойца. Попрощавшись с парнями, которым передал провизию и боеприпасы, Андрей начал выезжать на открытую местность, и в этот момент багги заглох. Ребята успели крикнуть о приближающемся дроне, да Андрей и сам уже увидел стремительную «птицу». Имея лишь несколько секунд в запасе, он схватил автомат и пулей вылетел из машины, понимая, что теперь он, а не багги, лакомая цель для врага. Сброс приземлился в нескольких шагах от Андрея, каким-то чудом, точнее Божьим Промыслом, не превратив его в груз 200. Очнувшись после удара взрывной волны, боец с облегчением обнаружил, что руки-ноги на месте, и с помощью подоспевших ребят ринулся в блиндаж. На этой атаке враг не остановился: багги методично разбивали 5 FPV-дронов и 2 «Мавика». Андрею с товарищами из ружей и автоматов удалось сбить несколько птиц, но машина все же серьезно пострадала. Отходя от адреналинового шока, Андрей почувствовал боль от ранения в ногу. «Весна» и «Митяй» оказали нашему герою первую помощь и отправили на эвакуацию, потом Андрей попал в госпиталь, где встретился со своим земляком.
Вообще, по словам Андрея, в терском казачьем батальоне воюет большое количество ребят с юга страны, в том числе и из Пятигорска и его окрестностей, откуда и сам он родом. Многие бойцы пришли именно в 1-ю роту после знакомства с легендарным комроты «Ермаком» Евгением Смирновым, чье имя и носит рота. Евгений и Денис Попов «Таежник» погибли 27 сентября 2024 г. под Часовым Яром в Праздник Крестовоздвижения, когда сопровождали журналиста «Известий» Дениса Кулагу.
«Ермака» бойцы очень любили, ведь он умело собирал вокруг себя отважных казаков, располагал к себе отцовским отношением и заряжал их личным примером отваги и крепости духа. «Ермак» вообще не привык оставаться в стороне, когда его помощь нужна родной стране. В 2014 году, будучи походным атаманом терского войска, обеспечивал безопасность проведения референдума в Крыму. С начала вооруженного конфликта помогал мирным жителям Донбасса, поддерживал местных детей-сирот. С началом СВО занялся доставкой гуманитарной помощи на фронт, там зарядился решимостью наших воинов и в сентябре 2022 года заключил контракт. Евгений говорил, что не сможет смотреть в глаза своим детям, если останется дома. Когда узнал о формировании батальона «Терек», захотел сражаться с терскими братьями-казаками и с 2023 года продолжил службу уже в новом подразделении. Боевой путь Евгения проходил через Лисичанск, Волчеяровку, Рубежное, Часов Яр и многие другие горячие направления. Во время боев на Кинбургской косе Евгений командовал взводом разведки, позже ему доверили командование ротой стрелкового батальона. И он всего себя отдавал службе: грамотно планировал боевые операции, совершенствовал мастерство своих бойцов, давал командирские наставления и не забывал о главном укреплении для казаков — молитве, без нее никакого дела его ребята не начинали.
Рассказывая о казачьих формированиях, «Ермак» особо подчеркивал железный принцип землячества, влекущий за собой серьезную ответственность за свою службу и службу земляков. Дома каждого спросят, как он сражался, как проявил себя. И Евгений воевал просто и честно, не пользовался командирским правом остаться в блиндаже на связи, сам лично ездил вытаскивать товарищей и решать сложные боевые задачи. И на своё последнее задание — сопровождение журналиста — поехал сам, потому что обстановка была слишком опасной, чтобы рисковать людьми. Уже будучи раненым после сброса с дрона, следил за небом, предупреждал ребят об опасности до последнего. Вместе с Денисом Поповым («Таежником») он отдал жизнь за подлинную свободу слова, обеспечив безопасность российского военкора. «Таежник», как и «Ермак», не был случайным человеком на войне: офицер Росгвардии, волонтер-поисковик, паломник и устроитель храмов, он не мог не встать на защиту Родины в трудные времена. Он очень хотел поступить в духовную семинарию и принять сан, но, к сожалению, его мечте не суждено было осуществиться.
По воспоминаниям Андрея «Дрона» два дня враг не давал подойти к телам погибших командиров, но в итоге вшестером с товарищами они все же смогли эвакуировать тела. Чтобы боевой дух роты не упал, командование на себя тогда временно взял замполит. Но «Ермак», безусловно, навсегда остался в сердцах сослуживцев, это видно по той теплоте, с которой ребята рассказывали нам о своем бывшем командире. И как завещал Евгений, бойцы его роты продолжают выполнять боевые задачи «с песней на устах, с верою во Христа и с шашкой до последнего». А значит, точно победим. Без вариантов.
Прозаик, публицист, журналист. Участник семинара молодых авторов Донбасса и других регионов России «Братья по духу». Победитель конкурса журналистских материалов «Раздумья на родине» к 90-летию В.И. Белова. Публиковался в журнале «Вологодский лад», сборнике «Братья по духу».
ВЕЧЕРНИЙ ДОНЕЦК
Пустой бескрайний город. На всю улицу лишь пара прохожих, спешно идущих домой. И почти нет машин, никаких — только шум строительной техники где-то в глубине застройки.
Донецк — особенное место. Первый город в моей жизни, где я не вижу края. Особенно заметно это после заката. Прямые улицы, усеянные фонарями, уводят дороги куда-то вдаль. Нет края свечению, и кажется, что не было здесь никогда войны и ожесточенных сражений. Весна, и на улице уже тепло. Однако отсутствие людей и машин нагнетает тревогу. Через пару минут созерцания города понимаешь, что часть высоток светится лишь редкой дробью огней бесчисленных окон, а некоторые дома и вовсе безжизненны.
Пятница, и вроде конец рабочей недели: в представлении среднестатистического горожанина из большой России города становятся особенно живыми. Но Донецк другой. В восемь часов вечера закрыты почти все магазины, общественный транспорт уже не ходит. Только цветочные лавки еще ждут романтиков. И какое счастье встретить молодую пару, что решила прогуляться в этот вечер!
Рената и Марк любезно согласились провести для меня маленькую экскурсию. Мы вышли на улицу Артёма. Она была уже куда оживленнее. В лучах подсветки стоял памятник в честь товарища Артёма, основателя Донецко-Криворожской Республики Федора Сергеева. Поскольку до комендантского часа времени оставалось не так много, мне показали ближайшую достопримечательность и культовое место — парк кованых фигур. Минуя реплику «Царь-пушки», мы вошли в обитель кузнечного мастерства под открытым небом.
Марк начал вводить меня в курс дела. Очень интеллигентно и доходчиво, будто увлеченный своим делом инженер, он рассказывал о возникновении этого места. Мой разум тут же погружался в этот рассказ и рисовал в полумраке образы крепких ремесленников. К носу подходил запах кузнечного горна, и на щеках чувствовался жар его. Марк говорил и показывал все новые и новые фигуры. «Вообще, это место для многих семей является отправной точкой. Очень часто можно увидеть, как только что повенчавшиеся пары здесь делают фото на память», — закончил он.
Розы? Какая искусная работа! Они везде — почти на каждой кованой фигуре! Будто услышав мой немой вопрос, Рената начала рассказывать. Трудно вспомнить дословно все, потому как я был просто очарован манерой и слогом ее речи. Художественное и живое повествование вдруг осветило в моей голове всю округу. Голубое небо, яркое солнце, зеленые тополя вдоль дороги, и розы всех видов и цветов заливают улицы. «Наш Донецк — очень продуманный город, и чтоб сделать не только условия работы в шахтах и на заводах, было принято решение создать условия для отдыха. Здесь есть свой ботанический сад, благодаря ему и талантливым селекционерам в городе много зеленых насаждений и цветов», — добавила Рената.
Я не мог не спросить, да и кто бы не хотел узнать историю знакомства этой пары… Неловкое молчание, и простой ответ: нас познакомила война. Ком в моем горле появился ниоткуда, и я оторопел: не понимал, как дальше можно об этом говорить. Однако дончане не так просты, как кажутся. Я думал, что зацепил не самую приятную тему для разговора, но, слегка погодя и прислушавшись, понял, что неловкость вызвана больше приятными воспоминаниями, а не ужасом прошлого, которого было немало. Улыбка, приятные воспоминания, как в той поговорке: «С милым и рай в шалаше…»
Однако страхи войны тяжело забыть, ребята открыли мне другой Донецк, другую жизнь — жизнь тревожную и гнетущую. Времени с тех пор прошло много, но остались шрамы. Жаль, что нет уже той школы, где они учились, родных мест. Остались только воспоминания, ведь Донецк еще не полностью восстановлен. Есть районы, которые и по сей день находятся в разрухе. Не так давно в город вернулась вода, но подача ее раз в два дня очень негативно сказывается на ветхих сетях. И прилеты до сих пор — угроза, пусть уже не такая частая.
Однако как быстро эта гнетущая темная тема ушла из нашего диалога и растворилась в оптимизме и здравом взгляде на вещи! «Страшно ли жить в таком месте? Вот за себя не страшно, а за близких переживаешь сильно. Буквально на днях решили мы с другом по району прогуляться, — продолжал Марк. — И только вышли, как начался прилет. Так скажу, что когда летит «хаймарс», ни тревога, ни ПВО попросту не успевают сработать, и если уж попадет, то попадет».
«Ну и ситуация была островатая. Прилетело хорошо, и от Ренаты потом получил нагоняй за такие прогулки», — с улыбкой закончил он, а Рената с улыбкой хлопнула его ладонью по плечу и добавила: «Решили они прогуляться!..»
Вскоре нам пришлось прерваться — время. Я был рад такому знакомству и столь живому диалогу и, честно, не хотел прощаться. Однако у всего есть конец. Я шел по пустому Донецку. На небе появились звезды, и проснулась луна. В воздухе витали нотки ароматов весны и сгоревшей травы. “Донецк-арена” темна и холодна, за ней «Виктория» царапает вечернюю дымку. А прямо передо мной побитая «Юность», все еще ждущая нового рассвета.
P.s.: «Леша, ну вот смотри. Чего нам переживать и волноваться? Надо жить! Была и столетняя война, ведь жизнь не остановилась, и люди не ждали лучшего момента. В этом и есть все донецкие — мы останемся и будем строить новую жизнь», — говорит Марк.
Родилась и живет в Москве. Поэт, прозаик. Лауреат премии «Форпост» в молодежной номинации, всероссийских конкурсов и фестивалей «Северная звезда», «Хрустальный родник», «Верлибр», «Солнечный круг», фестиваля им. Чижевского. Победитель фестиваля «Я только малость объясню в стихе» им. Высоцкого. Стихи публиковались в «Литературной газете» и газете «День литературы», альманахе «45-я параллель», журналах «АлександрЪ», «День и ночь», «Российский колокол», «Плавучий мост», «Наш Современник», «Север», «Волга — XXI век», «Южный маяк», «Веретено» и др. Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Поэзия».
ЗАПОТЕВШЕЕ СТЕКЛО. ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ ЛИТЕРАТУРНОГО ТУРИСТА
Трасса
Серый микроавтобус мчит по трассе. Время далеко за полночь. Работает печка: пассажирам спереди жарко, сзади — прохладно. Но машина хорошая, идет мягко. Каждый пытается ухватить немного сна, чтобы на следующий день не валиться с ног. Мы, пассажиры — команда форума «Проводники Культуры» от Союза Писателей России — едем, как это раньше называлось, в «творческую командировку».
Я сижу в середине салона. Душно, не спится. Протираю банданой окно, чтобы видеть мелькающие за окном фонари в далеких ПГТ, придорожные кусты, яркие заправки… Окно сразу запотевает, а я протираю его снова и снова, пока бандана не промокает насквозь и не устает рука. Стекло становится матово-непроницаемым. Трасса превращается в гиперпространственный тоннель, по которому футуристическая капсула, точно лесной олень, несет нас в прекрасное, но жестокое далеко, в изумрудные города, опаленные, потускневшие до хаки...
Утыкаюсь лбом в переднее сиденье, просыпаюсь и снова берусь за бандану. Андрей Платонов — писатель большой, серьезный, и дворником работал настоящим, а я — выходец из сетевого самиздата, малоизвестный фантаст и поэт-постмодернист, чьи не слишком многочисленные «гражданские» стихи случайно получили свою минуту славы, так что «дворник» из меня вышел только автомобильный.
Мне хочется видеть движение.
Все эти огоньки и посадки, завлекающие водителей АЗС, темные поля, редкие машины на обочине… Хочется видеть, как медленно, километр за километром, тянется моя земля: потому что нет никакого «здесь» и «там», волшебной черты, переступая которую, попадаешь в иной мир. Наша дорога — не из желтого кирпича, но из серого асфальта; на КПП не выдают изумрудных очков: только проверяют паспорта. Обыкновенных тоже не выдают, так что свои единственные нужно попытаться не сломать.
Протираю заодно их и снова цепляю на нос.
Уже одиннадцать лет — особенно последние три года — молодые романтики едут в Донбасс, чтобы «узнать правду», «увидеть все своими глазами», «понять объективную картину». Но человеческое восприятие избирательно. Узнать то, что не готов узнать, увидеть больше, чем готов увидеть, вне какого-то экстремального опыта, который в прямом и переносном смысле бьет железкой по голове, почти невозможно.
«Сила в правде», говорит народный киногерой, один из символов русской реконкисты Данила Багров, которого никто на эту должность не назначал, но так вышло. К сожалению, нет понятия более спекулятивного, чем правда. Что же касается объективных фактов, чтение блогосферы и «нижней телеги» в сличении их с официальными сведениями дает более полную картину, чем собственный узкий и предвзятый угол обзора.
Я следила за событиями на Украине и в Донбассе с конца 2013 года довольно внимательно; бывала в Одессе и Киеве до переворота, в Крым приезжала многократно — и до, и после…
Но в Донбасс — прежде никогда; так получилось, или, вернее сказать, не получилось.
У меня нет родственников в Донецке или Луганске, а добрые приятели появились уже сильно после майдана и начала Русской Весны. Я не журналист и не публицист, не волонтер и не гуманитарщик, не вожу машину, на дух не выношу южную жару, не принадлежу к числу медийных фигур, чье присутствие само по себе поддерживает и вдохновляет людей, так что самостоятельной покупке билета до Ростова с последующим такси до границы всегда предпочитала донат одной из знакомых волонтерских групп. А с централизованными поездками «по приглашению» не складывалось.
Но когда Союз Писателей объявил отбор на «Проводников культуры», все-таки, после некоторых колебаний, подала заявку, и вот тут неожиданно сложилось. Поездка, с моей стороны — эгоистичное решение: в пользу от своего появления здесь и сейчас я не верю. Просто хочу, наконец, посмотреть на землю, на города, про которые столько читала и которые полюбила, ни разу не ступив на их тротуары, побывать в гостях у людей, которых высоко ценю.
Микроавтобус плавно сбавляет ход и тормозит у КПП: паспортный контроль. Снаружи солнечно и очень холодно. Осматриваюсь, не замечаю ничего интересного.
Спустя четверть часа мы уже едем по дорогам Новороссии. Справа от трассы взмывает в небо стая крупных белых птиц. «Надо же, лебеди!» — говорит водитель.
Разве не гуси? Но ему виднее.
Печку он переключил на минимум или вовсе выключил: теперь окно почти не запотевает.
Слева появляются первые сельские домики. Маленькие, небогатые, серые от весенней пыли: снег уже сошел, грязь подсохла, но трава еще не взошла. Кое-где живут: во дворах утварь, одежда. Есть дома заколоченные, есть разрушенные, с завалившимися крышами и стенами, закопченными прямоугольниками окон — дома-руины, каких тысячи вдоль каждой российской трассы, даже в ближнем Подмосковье. И не поймешь, быстро проезжая мимо: война здесь похозяйничала, или просто людей не стало: старики умерли, дети уехали искать лучшей доли, и теперь эти южные домики с белеными стенами осыпаются на русскую землю, уходят в нее с той же обидой и грустью, что и потемневшие от времени, изъеденные древесной гнилью деревенские дома в средней полосе и на севере.
Холодно. Нащупываю в кармане тонкие перчатки и понимаю, что, собираясь в спешке, вместо левой ухватила с батареи... носок. Анекдот! Руки в ноги и вперед?
«Вот я и здесь...» — говорю я себе.
Кажется, говорю вслух. Но никто не слышит: одни приникли к окнам, другие пытаются доспать последние полчаса. День впереди долгий.
Родилась в 1990 году в Ставрополе. Прозаик. Окончила юридический факультет Северо-Кавказского федерального университета. Выпускница школы литературного мастерства г. Ставрополя. Руководитель Ставропольского отделения Совета молодых литераторов СПР. Стипендиат премии Губернатора Ставропольского края, призёр конкурса «Справедливая Россия — За правду». Публиковалась в сборниках «Литературное Ставрополье», в сборниках Школы Литературного Мастерства г. Ставрополь, «Роман— газете», газетах «Ставропольская правда», «Вечерний Ставрополь». Победитель конкурса «Проводники культуры». Живет в Ставрополе.
КЛУБ «ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ПЕТЕЛЬ»
Каждое утро, просыпаясь, Римма видела над собой белый гипсокартонный потолок, и взгляд её долго не мог переключиться на что-либо иное, потому что подступали воспоминания и грустные мысли. Но поднималась через силу, машинально готовила завтрак, одевалась, шла на остановку, ехала в толпе других пассажиров. Домой возвращалась пешком.
Уходить с многолюдных городских улиц не хотелось. Среди людей не так тяжело, да и время бежит гораздо быстрее. Римма бесцельно бродила по холодному бульвару. Иногда заходила в уютный подвальчик и пила кофе, наблюдала через витражные окна, как сменяли друг друга автомобили в пробках, семенили по наледи сапоги. За стеклом роились снежинки. Они кружились в воздухе, и чудилось, что летят с земли на небо, а не наоборот. Сумерки сменял ранний зимний вечер.
И так — день за днём. Римма чувствовала себя маленьким винтиком в большой отлаженной системе МФЦ.
Перед открытием Римма в белой блузке с фирменным платком на шее смотрела на свои наручные часы, и едва стрелки убегали за восемь, она должна была отбросить прочь всю боль и доброжелательно улыбаться посетителям. Её учтивость и терпение ценило начальство, поэтому Римме достался сектор запросов по пенсиям и компенсациям.
Скандалистов хватало, и сложно было объяснить, что без определённой справки или подтвержденного стажа в пенсии откажут. Никакие уговоры, что это требования закона, не действовали. Угрожали расправой, выливали на них, а следом и на законодателей, всё накопившееся раздражение, бранили чиновников. Уходили и приходили снова. А потом наступало бессилие от того, что когда-то давно в отделе кадров по упущению других вовремя не внесли данные, или от того, что получить сведения о работе в союзной республике, а сейчас в другом государстве, не представляется возможным из-за утери архивов, реорганизации, а то и вовсе закрытия предприятий. Чаще всего, потеряв всякую надежду, пережив все стадии принятия неизбежного, люди махали руками на запрос: «пусть оно горит синим пламенем».
За много лет работы Римма успела повидать всякого. Удивить её было сложно. Но в последние дни ровно к восьми к ней в окошко обращалась бабушка. Она не хамила, не требовала, раз за разом выслушивала, что ответ из Ташкента ещё не пришёл, что каждый день ходить не надо, лучше набраться терпения, так как ждать его придется в течение месяца, а в практике и полугода.
Бабушка дружелюбно кивала, расправляла платок.
— Господи, милая, а никак нельзя их поторопить? У вас же компьютеры и интернет какой быстрый, боюсь, не дождусь, — бабушка прижала руку к груди.
Римма, глядя на тревожное лицо в морщинках, не могла оставить пожилую женщину и сдвинуть очередь талонов дальше.
— Прасковья Павловна, вам плохо? Скорую вызвать? — Римма сквозь стекло увидела, что лицо бабушки становилось бледным.
— Сердце маленько барахлит, ничего, сейчас пройдёт, — Прасковья Павловна судорожно нашарила в кармане пальто коробку с таблетками, но она оказалась пустой.
Римма быстро набрала номер «скорой помощи», а сама нашла в сумке пузырек, накапала двадцать капель в стакан с водой и вышла к бабушке из-за перегородки, разделяющей их.
Прасковья Павловна отдышалась, пришла в себя:
— Ой, спасибо тебе, доченька. Я всегда с собой лекарство ношу, а тут как говорят: и на старуху бывает проруха. Добрый ты человек, как отплатить за твою сердечность? А приходи к нам в гости, мы тут недалеко живём с внучкой, от меня ей ближе к медучилищу, чем от родителей. Семья у меня небольшая, дружная. Чайку попьём, вареньем угощу. Если понравится — рецептом поделюсь.
— Прасковья Павловна, нам не положено, мы же сотрудники государственной организации, — Римма пыталась мягко и аккуратно отказаться.
— Вы что же тогда не люди, и в гости вам запрещено ходить? — будто позабыв, что в заявлении указано её местожительства, Прасковья Павловна достала из пакета очки и непослушной пляшущей рукой написала на обратной стороне своего талона адрес, ловко вложила в ладонь Риммы.
— Я буду вас ждать, спасибо вам сердечное, — Прасковья Павловна мелкими шагами направилась к выходу.
***
Ни в среду, ни в четверг и даже в пятницу Прасковья Павловна в МФЦ не пришла. Римма не на шутку забеспокоилась: по оставленному в заявлении телефону слышались только гудки, а ответ на запрос из Ташкента пришёл, на удивление, быстро.
В субботу Римма решила пройтись и узнать, в чём же дело. По внутренней инструкции такое категорически воспрещалось. «В выходной день я могу просто проверить. Да и что в этом такого криминального?» –думалось Римме, сжимая в руке бумажку с адресом.
Не замечая времени, она дошла до маленького домика с палисадником. Единственный уцелевший дом среди многоэтажных новостроек.
Дверь открыла весёлая девушка. Казалось, что даже веснушки на её лице улыбались.
— Бабуль, это к тебе, — крикнула вовнутрь дома, как оказалось, внучка Прасковьи Павловны, — Да вы не стойте на пороге, проходите.
Римма вошла, чувствуя себя неловко. На ботинках её начал таять снег и пачкать полосатый домотканый половичок.
— Никто трубку не брал, а ответ по вашему запросу уже пришёл, — Римма растерялась, заметив лужицу под ботинками.
— О, это ты, милая! Не переживай, разувайся, сейчас мы с Анютой тебе чувяки дадим. А телефон не работает, провода залипли от мокрого снега, мастер не спешит. Какую хорошую новость ты принесла! — обрадовалась Прасковья Павловна.
Усадили пить чай с яблочным пирогом.
За дверью кухни в малой комнатке выступал из тени комод, на котором стояли старинные фотографии в рамках; в середине — круглый стол с включённым абажуром.
— Пожалуй, мне пора, — Римма чувствовала неловкость, будто пришла не вовремя.
— Ну, что ты, сейчас гости нагрянут, сама всё увидишь. Выдумщица у меня внучка, решила клуб собрать «Двадцать восемь петель», но дело толковое, приносит добро и пользу, — Прасковья Павловна подливала душистый травяной чай в кружку Риммы.
— Да, сейчас наш домик превратится в особенное место, — щебетала внучка Анюта, и переливы звучного голоса вместе с пёстрыми локонами, крашенными в разные цвета, добавляли ей сходства с небольшой птичкой.
— Что значит двадцать восемь петель? — Римма с удивлением смотрела на Прасковью Павловну и Анюту.
— А ты, моя дорогая, дождись и всё узнаешь, — погладила хозяйка Римму по плечу.
Часы пробили пять. И вскоре последовала череда звонков в домофон. Комнаты наполнились людьми и разговорами.
Приехала дочь Прасковьи Павловны — кругленькая, юркая, живая Ольга Михайловна. Вслед за ней с мороза зашёл мужчина, которого представили просто Адамычем. Большой, неуклюжий, но сразу почувствовалось — добрый. Он никак не мог пристроить принесённый им ящик с пряжей. Последней пришла тихая, улыбчивая Татьяна. Вероятно, стеснительной её сделало большое родимое пятно на щеке, невольно приковывающее взгляды.
Римма до конца не могла понять, что же их может объединять. Пока они все не уселись за небольшой круглый стол под абажуром.
— Двадцать восемь петель — ровно столько нужно, чтобы связать маленькие носочки нашим торопыжкам, — с теплом ответила Ольга Михайловна. Она ловко орудовала спицами и шаром разноцветной пряжи, будто жонглировала. От неё веяло добром. Пухлые ручки вальсировали в воздухе, словно Ольга Михайловна продолжала вязать и без спиц. Римме при их первой встрече запомнились руки, необычайно плавный, бархатный голос и рыжие короткие волосы.
— Каким торопыжкам? Не поняла, — Римма удивлённо посмотрела на Ольгу Михайловну.
— А тут и понимать нечего, — с гордостью продолжила Прасковья Павловна, — Мы вяжем для малявок, появившихся на свет раньше срока. Медицина сейчас другая, спасают недоношенных, в пятьсот граммов. Тридцать лет назад это было бы чудом.
— Да, мама знает, о чём говорит — всю жизнь акушеркой трудилась. Мы вяжем из шерсти. Волокна натуральные, колючие, трутся о ножки малюток, создают естественный массаж. Такая одёжка не только греет, с теплообменом при маленькой массе проблемы, но и стимулирует кровообращение. Дело ещё в том, что малыши, если крепко уснут, могут забыться и не сделать вдох, а вязаные вещи не дадут такому произойти, не будет остановки дыхания, — объясняла Ольга Михайловна.
— У нас, видно, это семейное: бабушка — акушерка, мама — педиатр, а я только учусь на медсестру. Мы вяжем не только носочки, но ещё и кофточки, жилетики, шапочки, одеяла, игрушки-комфортеры в виде осьминогов, — добавила Анюта.
— В последнее время вяжем для наших ребят на СВО: носки, варежки, балаклавы, — не отрываясь от спиц, включилась в разговор Татьяна. Голос у неё был молодой, а внешне она показалась Римме гораздо старше своих лет.
— А вы что, тоже вяжете? — Римма обратилась к Адамычу, скромно молчавшему всё это время.
— Адамыч? Он у нас вообще — местная легенда: и швец, и жнец, и на дуде игрец. Рассказать? — отозвалась вместо него Ольга Михайловна.
— Ой, да бросьте, — махнул рукой Адамыч и покраснел.
Увиденное, услышанное было для Риммы в новинку. Провожали её все с теплом и добротой.
— Возьмите домой моих блинов. Мужа накормите. Детки у вас есть? Гостинчик передать? — хлопотала Прасковья Павловна.
— Вы знаете, я одна.
— А почему?
— С мужем давно развелись. А сын погиб на Донбассе…
С новой силой на Римму обрушились воспоминания о сыне. Снова слёзы сами наворачивались на глаза. Возвращаясь домой с гостинцем, она поняла, насколько теперь одинока.
«Новости об Амире перестали приходить в конце июля, когда шёл второй год СВО. Долгие четыре месяца ожидания, хрупкой надежды: жив, в госпитале с ранением, пускай тяжелый, но живой — выходим, справимся. Письма, запросы, звонки, сбор её ДНК. «Пропал без вести. Ждите». И гнетущая боль в душе, предчувствие беды, когда позвонили в домофон. На пороге стоял молодой человек, как позже выяснилось, сослуживец сына, имя его она в волнении не запомнила. Едва он поднял свои глаза, она без слов всё поняла.
«Римма Юсуповна, — он долго не мог подобрать нужных слов, — Амир погиб. Я был рядом и видел, как он упал на землю. Крепитесь.
Обожгло внутри, разорвало на части материнское сердце. «Страшный сон. Не со мной!» А чуть позже: «Нет Амира. И меня теперь тоже нет».
В комитете солдатских матерей утешали: «Римма, хоть так, похоронишь на родной земле, успокоишься, прийти к нему на могилу сможешь. А сколько нас, не ведающих, где они полегли и как?»
Хоронили в селе в тридцать дворов, где жили отец и мать Риммы. Амир почти всё детство, юность провёл с ними и их очень любил. Казалось, тысячи людей провожали в последний путь — как только уместила единственная крохотная улица от мечети до магазина. Мулла в своей речи обвёл рукой толпу и в полной тишине сказал: «Амир погиб за всех нас. Всех нас! Он защищал маленький дом своих предков, самый обычный, единственно родной. Вот эту улицу, которую он исколесил на велосипеде в детстве и которая казалась больше Вселенной. Свою маму. Он добровольцем ушёл на фронт в свои неполные двадцать три года. Ему не нужны были деньги или слава…»
Римма помнила тот короткий разговор по телефону:
«Мам, я так решил. Это только мой выбор. Не волнуйся. Всё будет хорошо»
Он так мечтал защищать людей, но ни в правоохранительные органы, ни в МЧС сына не взяли — не прошёл по состоянию здоровья, у него была астма. Однако по окончании юрфака он уехал вместе с другом на гражданскую должность в воинскую часть в Псков. Оттуда добровольцем ушёл на фронт: «Мам, ну как я брошу моих пацанов-десантников?»
Мысли не давали покоя. Она знала поверье: чем больше оплакивать близкого человека, тем больше в его могиле будет воды. Но разве унять боль суеверием? На днях ей послышался его кашель за стенкой, спросонья набрала воды на кухне, взяла лекарство, включила свет и опомнилась — в комнате сына всё было по-прежнему: под покрывалом кровать, стол с недоклеенной моделью самолёта, стопка учебников по уголовному, гражданскому праву, кодексы. Она открыла шкаф, едва касаясь рукой, прошлась по рубашкам, джемперам, футболкам: они всё ещё хранили аромат его любимого парфюма.
В гостиной на журнальном столике стояла фотография Амира с черной лентой, стопка писем, перечитанных бесчисленное количество раз. С фото на неё смотрели карие прижмуренные глаза сына. Казалось, что свершится чудо: от лифта прочеканят уверенные шаги, в двери провернётся ключ, опустится на пол запыленный рюкзак, и родной голос скажет: «Есть кто дома?»
Римма долго стояла у двери своей пустой квартиры и не могла опомниться, прижимая к себе пакет с блинами.
***
Рабочая неделя подходила к концу и впереди ждали выходные.
В субботу Римма затеяла уборку. Но, перебирая вещи, всё сильнее тосковала. Проходила мимо зеркала в прихожей и словно увидела себя заново: глубокие морщины, мешки под глазами, бледность… Римма растерянно села на пуфик и долго, не желая узнавать себя в отражении, глядела на эту неизвестную ей женщину.
Прогулка на свежем воздухе не помогла. Люди отчего-то раздражали. Словно сговорились, повсюду попадались мамочки с колясками. Смеялась и играла в снежки детвора. Студенты отмечали день святой Татьяны несмотря на то, что на календаре уже двадцать седьмое января. В глубине души таилась обида: у нас в стране второй год СВО, а они тут устраивают пир во время чумы. И почудился родной голос Амира: «Мам, у молодости должен быть размах. Ну разве они виноваты в том, что день чудесный — светит солнце, искрит снег? Жизнь продолжается».
Неспешно ноги сами привели Римму к порогу небольшого кирпичного дома с деревянной орнаментальной дверью, покрытой морилкой, с проёмом и надписью «Briefe und Zeitungen»[1]. Оливкового цвета ставни распахнуты. Солнечный свет заливал комнаты. А перед домом — невысокая берёзка, на ветках которой собирался снег.
На звонок в дверь откликнулся бойкий голос Прасковьи Павловны: «Одну секунду, иду-иду».
— О, детка, не стой на морозе! Я знала, что ты непременно вернёшься, — старушка сегодня была оживленнее, чем в прошлый раз.
— Простите, я не помешала? — Римма огляделась по сторонам и никого из вязальщиков не увидела.
— В самый раз. Анюта ещё в училище. Посекретничаем, поставим с вами чайник и попробуем Ольгиного абрикосового варенья. У них с зятем дача, в прошлом году урожай был на славу.
Прасковья Павловна показала Римме на мягкий диванчик, спинку которого укрывало бархатное покрывало с оленями.
Большой пузатый чайник закипел. В фарфоровые чашки полился янтарный чёрный чай, на стол выставили повидло, цукаты, пряники. Даже в том, как расставлены чашки на скатерти, чувствовались уют и доброта.
— Чем богаты, тем и рады. В моём детстве о сладостях мы только мечтали. В блокаду выжили благодаря моей бабуле-немке. Она запирала буфет на замок и по часам выдавала нам лепешки из горчицы. А потом и горчица кончилась… Позже нас с сестрой переправили по Ладожскому озеру в Ярославскую область… Что это мы о прошлом, оно давно позади. Надо быть оптимистами, не вешать нос. Господь даёт нам столько испытаний, сколько мы осилим выдержать. У вас, моя милая, тоже горе...
Римма держалась, но подступающий ком в горле давил.
— Плачь, моя хорошая, пока плачется. Повидала я столько боли людской. Кажется, должна бы огрубеть к моим годам, но душа живая, не железная. Я ведь тоже потеряла своего первенца. Мне ли тебя не понять? Если бы не Ольга да Анюта, то и смысла в жизни не осталось бы. Анюта у нас вообще добрая душа. Вычитала в интернете, что в Казахстане есть клуб вязания для недоношенных деток, пришла и говорит: «Бабуль, почему же у нас в городе такого нет. Надо его создать!»
Прасковья Павловна всё говорила, её речь была проникновенна и доверительна, Римма как-то постепенно успокоилась, пила терпковатый индийский чай с вареньем, смотря в окно. Там соседский черно-белый с подпалинами кот, переминался с лапы на лапу, очевидно, ожидая, когда его впустят в дом. Думалось о том, как же там, за стеклом, наверное, хорошо весной и летом.
***
Незаметно Римму увлекло вязание крючком. Римма вязала носки для ребят на фронт, представляя, что они для Амира. Она вкладывала в них всю нерастраченную любовь, нежность, теплоту и заботу. Она чувствовала, что чем-то малым вносит и свою лепту в будущую победу.
За столом часто велись оживлённые беседы. Ольга Михайловна настаивала на простоте изделий и быстроте изготовления. Остальным же хотелось создать торопыжкам что-то необычное. Для нужд СВО старались сделать универсальные вещи, хотя Анюта умудрялась вышивать на оборотах маленькие сердечки.
Вязальщики старались не слишком спорить в извечном вопросе что же лучше: крючок или спицы?
Но случались поединки: выбиралась конкретная модель вещи, и соперники неистово старались доказать всем, что первенство будет за ними.
Последнее слово оставалось за Адамычем. Он брал увеличительное стекло, долго крутил изделие в руках, подносил к лампе, выворачивал наизнанку и, лукаво улыбаясь, выносил окончательный вердикт: «Быть добру. Ничья» или, например, «Кривить душой не стану, победа сегодня за крючком». Вслед Прасковья Павловна предлагала чай, кофе с бутербродами.
Временами становилось жарко и среди приверженцев спиц, страсти бурлили вокруг вязания носков: по старинке, на пяти спицах, либо на новомодных круговых.
Римма следила за Адамычем и сначала не находила ничего примечательного: крупный мужчина средних лет, с усами по манере «Песняров», в клетчатой рубашке, улыбался он только губами, а глаза всегда были грустны. И в том усматривалась потаённая сердечная боль, которую он переживал сам. Раз пропустил Адамыч собрание вязальщиков. И Римма ни на шутку обеспокоилась: не заболел ли?
— А почему Адамыч — легендарная личность? И почему его сегодня нет? — спросила Римма.
— У него удивительная судьба. А вот остался добрым и отзывчивым человеком, — улыбнулась Прасковья Павловна.
— В юности он случайно сбил пешехода и попал в колонию для несовершеннолетних. Вернулся и был призван в армию, служил на границе. Потом женился, его жена была доброй женщиной, вместе детей воспитали. Тут девяностые, выживали, как могли. Адамыч смекалистый, быстро сообразил и оборудовал в подвале своего дома цех по пошиву курток, вязке свитеров, прикупил швейные и вязальные машины и каждую неделю отправлял партии товара на Черкизон. А с другом оснастил цех по пошиву джинсов. Я в том цехе закройщицей работала. Что греха таить, Адамыч меня тогда от бутылки буквально спас. Чужие лейблы не использовали, выбивали на изделиях свой логотип: «Калиф оф формия». Любил он тогда слушать западные группы, вроде «Eagles» с их «Отелем Калифорнией», а у друга фамилия подходящая — Калифов. Потом занялся пчеловодством. Но вязать не бросил, теперь, правда, сам и вручную, — рассказывала Татьяна.
— А сегодня его нет, потому что он гуманитарку повёз на фронт, — с глубоким уважением сказала Ольга Михайловна.
— Адамыч не теряет дружбы со своими погранцами. Они вместе собирают, что необходимо: крупы, сахар, сгущенку, конфеты. Недавно просили сало передать, и хотелось домашних котлет нашим ребятам. Так он изловчился, купил фарш, они с женой нажарили и залили жиром, заморозили, чтоб долго не пропало. А пчелиным воском Адамыч заливает пустые консервные банки, получается что-то вроде свечи. В полевых условиях и еду разогреть, и пахнет мёдом, словно дом рядом, и в окопах теплее. Везёт бойцам, они ему теперь все родные. Там у него сын погиб, — добавила Татьяна, и все стихли.
— Сын? — уставилась на всех Римма.
— Да, моя хорошая, — подтвердила Прасковья Павловна, — Поэтому он и понимает, что ты пережила, как никто другой.
***
— А почему бы тебе не связать что-нибудь деткам? — задала как-то прямой вопрос Римме Ольга Михайловна.
Римма согласилась. А потом глядела на крошечный связанный ею жилетик, и никак не могла поверить, что он вовсе не кукольный, а для маленького живого человечка. Все изделия не имели грубых швов, по правилам — не пришивать к ним пуговицы, бусины, стразы, чтобы было максимально безопасно и аккуратно.
Искусно выходили у Риммы игрушки «осьминожки» — она комбинировала элементы крючка и спиц. Ей было приятно думать, что осьминоги напоминают малышам о связи с мамой, что у детей наблюдаются прибавки в весе, стабилизируется дыхание, и они гораздо быстрее приходят в норму, чем те крохи, у которых игрушек не было.
Отвозили связанное Адамыч и Ольга Михайловна, которую в роддоме знали хорошо. Не раз она помогала спасать детские жизни, консультировала, летала по участкам — своим и соседним, так как педиатров сильно не хватало, новички быстро сбегали от работы в поликлинике. Вела потом тех самых торопыжек, подросших и окрепших. Муж поначалу ругался, что тратит и без того маленькую зарплату на медикаменты, что она безотказная: в любое время дня и ночи её тревожили, она вставала и беспрекословно шла спасать. А потом смирился, пожимал плечами: «Она уже по-другому не может».
Когда Ольга вышла на пенсию, муж ультимативно сказал: «Нет, жена! Полвека отдать чужим детям — это перебор. Когда ты будешь жить для себя, для своей семьи?» Она впервые подчинилась, но скоро среди грядок и борщей, с непонятными ток-шоу по телевизору, поняла, что клятву Гиппократа она дала раньше клятвы в ЗАГСе. А тут дочь устроила клуб вязальщиков. И с тех пор все знали, что вечер субботы у Ольги занят важным делом.
В этот раз Ольга Михайловна предложила поехать с ними и Римме. Поначалу Римма стушевалась, но потом согласилась:
— Почему бы и нет.
Приезду Ольги Михайловны обрадовалась встревоженная врач-педиатр.
— У нашей малышки высокая температура… нужен ваш совет.
Остальное Римма не расслышала. Медсестра выдала Ольге халат, маску, бахилы, пропустила вперёд, остальным же строго сказала: «Извините, но посторонним у нас строго запрещено. Сами понимаете. Особенно после ковида». И они обе быстро ушли, оставив Адамыча с Риммой за пределами огромной двери с окном двойного остекления.
Адамыч жестом пригласил Римму сесть на больничный стул.
— Ты, Римм, не стой, видишь, ЧП у них, раз Ольгу Михайловну с собой утащили. Это, может быть, надолго.
Римма послушно опустилась рядом. В этом роддоме она лежала на сохранении с Амирчиком. Беременность была беспокойной. Римма опасалась, что происходит недоброе. Обошлось. Она помнила здесь каждый уголок, каждую панораму из окон.
Они просидели больше часа, пока не вышла Ольга Михайловна. Она сухо ответила на их вопросы:
— Отказная малышка. Будем надеяться — окрепнет. Просто горе, а не родители. Я бы взяла её, будь помоложе… Думаю, найдутся добрые люди!
***
«Как же можно бросить своё дитя?» — взволнованно размышляла Римма. — Может, мне взять малыша? Я ещё не стара. Но не будет ли это предательством по отношению к сыну? Что скажут люди?»
В очередной раз Римма сама напросилась на передачу вещей.
— Как думаете, а та отказная малышка ещё у них?
— Сейчас узнаем, — улыбнулась Ольга Михайловна и подмигнула Адамычу.
— Но нас же туда вряд ли пустят? — робко спросила Римма.
— Я попробую поговорить, — одобряюще кивнула Ольга.
Процедура передачи вещей повторилась. Римма и Адамыч держались в сторонке. Ольга Михайловна обернулась и рукой позвала их к себе.
Доктор внимательно оглядела Римму:
— ОРЗ? ОРВИ?
— Нет, Наталья Николаевна, — ответила Римма, прочитав имя и отчество врача на бейджике.
— Только быстро.
Они накинули халаты, надели маски, бахилы и быстро зашагали вдоль длинного коридора. Пахло лекарствами. Дошли до комнаты с длинным стеклом почти на всю стену.
— Дальше нельзя, простите. Видите, самый ближний бокс к стеклу? Вот она, наша Анастасия. Воскресшая. А ещё говорят, что врачи — безбожники и циники. Смотрите, какое чудо.
В боксе лежало что-то маленькое и розовое, до того крохотное, что просто не верилось, что это человечек. Настя двигала ножками, на которых красовались носочки с ромбиками. Римма узнала связанные ею жилетку и малиново-жёлтого осьминога. Сердце сжималось.
— Ну всё, пора. А то вернётся завотделением и мне несдобровать, — поторопила Наталья Николаевна. Она похлопала легонько по спине Риммы, но та зачарованно смотрела сквозь стекло.
Вышли на улицу, попрощались.
Римма искала в сумке платок, да так и остановилась — забыла передать связанные дома пинетки. Маленькая новорожденная зажгла в ней искру: принять горе потери и обрести радость материнства ещё раз, посвятить жизнь брошенному малышу. Римма стояла на остановке с мокрыми от слёз глазами, полнясь светлым трепетом и неодолимым желанием как можно скорей взять в свой дом ребёнка.
[1] «Письма и газеты»
Родилась 7 июня 1989 г. в городе Луганске. Член Союза писателей России. Поэт. Победитель регионального конкурса «Молодые голоса», лауреат фестиваля «Муза Новороссии» (г. Краснодон). Шорт-листер международного литературного конкурса «Большой финал» Автор двух личных сборников и соавтор сборника «Мирное поле поэзии». Публикации в журналах: «Пять стихий» (г. Горловка), «Территория слова» (г. Краснодон), «Александръ» (г. Мичуринск), «Северский Донец» (г. Москва), «Литературная Вятка» (г. Киров), «Подъём» (г. Воронеж). Участник многих российских фестивалей и конкурсов. Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Поэзия».
ВЕРА И СЕРГЕЙ — ИСТОРИЯ ГЕРОИЧЕСКОЙ СЕМЬИ
«И снова в дозор уходим мы ночью,
и снова свист пуль на две стороны.
Жаль, только душа разорвана в клочья.
И рана на сердце от этой войны…»
Будучи маленьким школьником, Сергей любил писать стихи. Даже сочинения писал в стихах. Тексты о любви, о детстве, о товарищах. Тогда он еще не знал, что в будущем будет писать о событиях, которые сейчас касаются каждого из нас.
Мальчик вырос, построил военную карьеру, встретил Веру, женился. У пары четверо детей, двенадцать внуков, два правнука. Дети выросли, вылетели из гнезда, обрели свои семьи. Казалось бы, вот она — тихая мирная жизнь. Люби свою семью, смотри, как растут внуки и правнуки, работай на благо страны. Но грянул четырнадцатый год. Донбасс. Вражеское нападение приспешников фашизма.
Два сына, живущие в других регионах, вдали от дома, зовут родителей к себе: «Уезжайте к нам, там же скоро начнется…» Но супружеская пара почти одновременно решает не прятаться, а наоборот, защищаться. Сергей говорит: «Сейчас на Украине фашистский режим. Я — русский человек, рожденный в СССР. Я воспитан на традициях наших дедов, я вижу, что Русскому миру угрожает опасность. Я должен остаться». Вера вторит мужу: «Мы не можем иначе, это как-то некрасиво даже…»
Она рассказывает, что в самом начале конфликта разлад чуть не случился и внутри семьи. Младшая дочь, спортсменка, уезжает на соревнования в центр Украины, старший сын служит в армии на севере России. Дочь стоит на пьедестале под «Ще не вмэрла..», у сына на шевроне — триколор. Однако вскоре старшая дочь сталкивается с презрительным отношением к русскому языку в кабинете у доктора. Он отказывает ей в медицинской помощи, пока она не попросит о ней на мове. Вовремя приходит понимание: нужно возвращаться домой. И вскоре уже и младшая дочь семейства станет ополченкой, а после -и участницей СВО.
Русская весна. Начинаются митинги, во всех акциях супружеская пара принимает участие. Стоят с транспарантами в первых рядах. Придают уверенности другим.
Апрель четырнадцатого. Отец семейства Сергей первым добровольно уходит защищать родной дом. Жена не побоялась отпустить, подумала: «Ну, будет стоять на блокпосте». Тогда еще и не подозревала, что на самом деле их ждёт.
Однажды произошла ситуация, вспоминая которую, Вера часто улыбается. Сергей тогда уже служил рядовым на линии соприкосновения. Был момент: он находился в части, разгружали дрова. После работы решил просто по-человечески убрать опилки. Этот момент попал в кадр оператора — тогда журналисты снимали репортаж в части. Сергея показали на экране в общем сюжете. Жена увидела мужа с метлой по телевизору и успокоилась: «Слава Богу, не на передовой, слава Богу, в хозвзводе». Но Сергей отправился в бой буквально через несколько дней после вступления в ряды ополчения. Столкновение под славным городом Славянск.
Сергей очень хорошо помнит свой первый бой. Первый серьезный бой для всех. Их было около двадцати семи человек. «Группа Медведя (позывной) попала в засаду, и нас утром рано разбудили, отправили их срочно вытаскивать, — на стороне противника тогда была сумская Альфа и американский Блеквотер, опытные вояки, меткие стрелки, — Но мы этот бой выиграли, тактически их переиграли», — делится Сергей. Благодаря тому, что его группа постоянно передвигалась, создалось впечатление, что она больше по численности, чем была на самом деле. В тот день они ликвидировали командира Альфы, что тоже было большой победой.
Снабжение боеприпасами отчасти осуществляли своими силами. В день первого боя Сергея Вера также совершила подвиг. Она с небольшой группой перевозила патроны, полные сумки. По пути было много блокпостов — перевозчики взяли с собой журналистку для отвода глаз. Шесть КПП правого сектора им удалось пересечь, и, отъезжая от последнего, водитель ударил по газам и включил на всю громкость «День Победы»… Вот это победа, вот это спецоперация! Отъехав подальше, они остановились выдохнуть, порадоваться, что удалось провезти столько патронов. Журналистка стала радостно кричать «ура!», доставая сокровище из кармана: «Я тоже один патрончик провезла!» — и группа чуть не поседела…
С самого начала конфликта в Украине чересчур успешно работала пропаганда. Со всех подгоревших утюгов кричали, что на Донбассе есть российские войска. Но если бы это действительно было правдой, уже давно бы дошли до Киевского рейхстага.
В реальности же на местах не хватало ни людей, ни припасов, ни снаряжения, ни обещанной техники. Если бы к Славянску пришла помощь, ополченцы не ушли бы оттуда. А так их было в десять раз меньше. Полторы тысячи боеспособных добровольцев против пятнадцати тысяч хунт. «Так что приказ на выход на тот момент был актуален», — вспоминает Сергей — «Для нас Славянск — это наше боевое знамя». Выстоял бы Донецк, если бы эти смелые парни, вставшие прочной стеной против той власти, не держали Славянск?
Однажды Вера позвонила мужу и услышала в трубке отчётливые звуки взрывов. Он стал увиливать, мол, не волнуйся, это наши, наши самолёты… Только позже стало ясно, что к чему. Это уже были серьёзные обстрелы со стороны нацгвардии.
После первого боя Сергей стал командиром бригады. Следом за ним в ряды ополчения вступила его жена Вера, несмотря на сопротивление мужа. Она сама не смогла оставаться в стороне: муж — военный, сын — военный на севере России, она тоже взяла в руки автомат. Скоро она стала замполитом бригады. «Я могу, я тоже могу. Я не брошу пацанов», — делится воспоминаниями Вера. От этого ощущения у неё вырастали крылья за спиной. Позже ей стали поступать угрозы из-за службы мужа. Ночью, дома, лежа в постели, она реагировала всякий раз, когда лаяла собака.
Между Сергеем и Верой был безусловный договор. Если бы к Вере пришли силовые структуры (на момент, когда она еще была на гражданке) и начали бы расспрашивать про мужа, то она бы сказала, что он давно уехал, что она его забыла. Если бы Сергея стали шантажировать женой, то он без колебаний ответил бы: «Родина дороже…» На сотрудничество с Украиной никто не пойдёт. Но если бы что-то страшное с ними произошло, они бы мстили друг за друга безжалостно, до самого последнего живого фашиста.
В две тысячи пятнадцатом году Вера в результате переформирований вернулась домой, да и по возрасту уже не подходила для службы. Женщин убирали с фронта. «Но я бы осталась...» — твёрдо заявляет Вера. Обычный воспитатель детского сада, многодетная мать. Пример доблести и героизма, преданности своей земле. Теперь она ветеран.
Сергей продолжает служить. Пишет стихи: после боя слова так и льются… Диктует их по телефону жене, она записывает. О погибших парнях, его подчиненных, рождаются особенно болезненные строки. Часто вину за их смерть берет на себя: «…Сегодня покаялся в церкви Отцу за то, что на смерть я солдат посылаю. И дрожь побежала от пяток к лицу. Я тоже виновен и сам это знаю».
Дома Вера каждый раз встречает мужа с большой радостью… Только по-супружески с добротой сетует: «Вернулся как всегда поздно, уйдет как всегда рано», — говорит она, целуя его. Сергей обнимает жену, берёт на руки маленькую собачку. Тридцать лет вместе, из них десять — на войне. Пара мечтает о мирной жизни, о домике в лесу, об организации патриотического клуба и воспитании молодежи, прививающем новому поколению верные ценности.
Благодаря таким людям Победа обязательно будет. Они сделают для этого всё. Они — герои нашего времени.
Публицист, военкор "Российской газеты", заместитель директора Ростовского филиала "РГ". Публикуется в журнале «Родина» и «Российской газете». Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Публицистика». Проживает в Ростове-на-Дону.
КАК ПОГИБ ВОЕНКОР «ИЗВЕСТИЙ» И ВЫЖИЛА ЖУРНАЛИСТ СВЕТЛАНА ЛАРИНА
Январь две тысячи двадцать пятого года, Донецкая Народная Республика. Во время выполнения редакционного задания в районе Горловки погиб военный корреспондент «Известий» Александр Мартемьянов. С ним в машине находились четверо других журналистов, включая Светлану Ларину, редактора издания «Блокнот Донецк». Ларина выжила. Что именно ее уберегло — случай, броня или Бог — сложно сказать. Скорее всего, всё сразу. Вместе с ней мы ехали по донецким фронтовым дорогам в сторону Угледара, и вот что она рассказала.
Без крика, без прощального взгляда
В тот день в машине ехали пятеро. Александр Мартемьянов, военкор «Известий» — впереди на пассажирском сиденье. Позади — Светлана Ларина, военкор Изабелла Либерман и корреспонденты РИА Новости — Максим Романенко и Михаил Кевхиев. Они возвращались с очередной съемки. Обстрелы, воронки, дымящиеся одноэтажные домики оставались за спиной. Впереди — короткая передышка. Или ее иллюзия.
Это случилось в сумерках на трассе между Горловкой и Донецком. Прямой участок дороги, тишина, которая длится ровно до того момента, пока не появляется дрон. Боеприпас разорвался в передней части машины.
«Шарообразная вспышка, — говорит Светлана, — там, где сидел Саша. Он погиб сразу. Без крика. Без прощального взгляда».
Дрон влетел, но громкого взрыва не было. Всё сжалось в одну точку — глухой удар, стекло, осколки.
«Когда дрон бьет по машине, — говорит она, — всё решают секунды. Первый удар часто не последний. Следом может прилететь второй. Обычно так и бывает: один подбивает, другой добивает. Мы знали это. Знали и то, что нужно выбираться, пока еще можно».
Машина шла вперед — по инерции. Светлана первой распахнула дверь. Один за другим журналисты выпрыгнули на ходу. Перекат один, другой. Асфальт под кожей, ладони в кровь, Светлана несколько раз перекувыркнулась. Потом бег в темную линию деревьев.
Дорога без фонарей. Пустая. Трасса Донецк-Горловка до недавнего времени считалась закрытой: не так давно сюда доставала ствольная артиллерия ВСУ. Сейчас — дроны. До ближайшего поста или города — километры, до спасения — тишина, которую можно разрезать только дыханием.
Тело Саши — не груз, а долг
«Я помню, — говорит Светлана, — спросила у Михаила из РИА Новости: «Неужели Саше уже нельзя помочь? «...»
В тот момент было не до размышлений: надо действовать — спасать себя. Но как выжить? И тем более как забрать тело Мартемьянова?
Первыми их обнаружили военные. Одновременно они подошли к разбитому автомобилю, где находилось тело Александра. Светлане не дали подойти. Просто накрыли и унесли.
«Они сделали это по-мужски. Быстро. Чисто. Мы не вмешивались. Мы — просто выжили», — говорит Светлана.
Позже все четверо журналистов были эвакуированы в Донецк. Светлану сначала собирались везти в санитарной машине с красными крестами, но девушка отказалась: это значило стать живой мишенью ВСУ на пустой трассе. Журналистов все-таки повезли на машине санпомощи, в салоне кто-то из них молчал, кто-то — тихо матерился. Так они добрались до больницы имени Калинина.
«Я потом много раз говорила себе: если бы не они — военные — не знаю, как бы мы выбрались, — вспоминает Светлана. — Правда, не знаю... Страх, темнота, контузия, тело, которое нельзя бросить...»
Александра Мартемьянова похоронили шестого января на Аллее Героев кладбища «Донецкое море». Указом Президента России Владимира Путина ему посмертно присвоен орден Мужества. На похоронах были журналисты, военные, жители Донецка. Те, кто знал его, и те, кто знал, что он был рядом.
Саша и Света: фронтовая редакция
Светлана Ларина — человек, которого на фронте знают: высокая блондинка, почти два метра ростом, с голосом без дрожи. Знают ее и болельщики: играла в знаменитой гандбольной команде «Ростов-Дон». С 2023 года оставила семью, мужа и маму, чтобы переехать в воюющий город и стать редактором «Блокнот Донецк». Отличает типы вооружений, знает, как ложатся кассетные и другие боеприпасы. Вспоминает, как учила молодого коллегу ложиться в воронку, а не за стенку. «Не пирог, конечно, но рецепт. Рецепт выживания», — говорит она. Сильная. Сдержанная. Не из тех, кто жалуется. Войну знает не по заголовкам. По дорогам. По пыли.
Каким был Саша Мартемьянов? Не формально, не по служебной записке. Светлана знала его еще до поездки, но заочно. Через общих знакомых. Через истории. Через кадры. Александр иногда работал с Игорем Шинкаренко, оператором и журналистом «Блокнот Донецк», в котором Светлана Ларина — редактор, и иногда Мартемьянов делился с ее редакцией видеоматериалами — простыми, живыми, без монтажа.
Она показала мне фотоснимок: на нем — кот на фоне разрушенных стен. Жителей рядом не было, военных тоже, а Александр проезжал и остановился.
«Он всегда возил корм для котов. Саша говорил: «Если не мы — то кто?». Это про все. Не только про котов», — говорит Светлана.
Она помнит, как в тот день он дал раненой собаке сосиски. Четвертого января они вместе были в Горловке. Снимали последствия обстрела 155-миллиметровыми снарядами: один из них попал в Дом культуры, болванка пробила здание — то самое, где неделю назад были дети. Повезло, что зал пустовал. Журналисты Изабелла Либерман и Михаил Кевхиев зашли в Казанскую церковь. Батюшка подарил каждому по иконе, благословил в дорогу. Что спасло четверых журналистов? Возможно это, возможно — судьба, но весь удар принял на себя один человек — Саша.
Александр Мартемьянов родился девятого апреля одна тысяча девятьсот девяностого года. Ему так и не исполнилось тридцать пять. Родом с Донбасса. С две тысячи четырнадцатого года работал военкором. Его хорошо знали в Горловке, где всегда ждали.
Не склонная к панике
После удара дрона Светлана получила осколки в руку и ногу, ссадины от падения, контузию. Все это — вторично. Главное — осталась жива. Справляться с травмами — и физическими, и душевными — помогает работа. Сегодня Ларина снова на выезде. Снимает разрушенные улицы на айфон, ездит на внедорожнике с механикой. Вместо страха — усталость.
«Когда журналисты учат друг друга выживать, значит, с миром что-то не так», — говорит она.
Светлану очень поддерживает ее мама. Муж был первым, кому она смогла сообщить о случившемся, когда вышла на связь. Родные говорят: «Света сильная, сдержанная, не склонна к панике». Бабушке, которая ждет внучку в Ростовской области, восемьдесят семь лет — сначала плакала, потом просила об одном: «Будь осторожней, не геройствуй, просто живи, живи».
Память о Саше — не только в ордене и не только в архиве. В каждом слове, которое она теперь пишет. И в каждой вспышке, от которой хочется спрятаться, но некуда. Фронт — не только линия на карте. Фронт — это маршрут журналиста. Это дорога без света. И с одним вопросом: успеешь или нет?
Александр не успел. А Светлана — выжила. И рассказывает за двоих.
Поэт, прозаик, педагог. Занял третье место в номинации «Проза» и номинации «За лучшую текстовую поэтическую подборку» в конкурсе студенческих литературных объединений «Зачет». Входил в лонг-лист литературной премии «Гипертекст». Публиковался в «Литературной газете», «Пролиткульте», журналах «Симбирск», «Гостиный двор», «Север», «Ротонда», в газете "Народные промыслы". Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Поэзия».
ПОЕЗДКИ К БАБУШКЕ
Когда в школе каникулы, Алла каждый раз старается съездить из Подмосковья к родным в Луганск. Учителю на каникулах все равно делать нечего, только на педсоветы ходить, а за двоюродную бабушку страшно. Но, по словам Аллы, женщина, несмотря на пережитое, выглядит очень бодро. Дома прибрано, вместо выбитых стеклянных окон стоят новые, пластиковые. Пахнет свежим хлебом из хлебопечки. Сейчас все спокойно, из крана течет вода, есть электричество, продукты в свободном доступе, пенсия. Ездят переполненные автобусы, можно даже попасть в пробку. Бабушка всем довольна, суетится, старается откормить внучку, налить побольше борща с галушками, гордо достает из духовки ароматную пиццу.
У Аллы очень мягкая речь с нежным «гэканьем». Она учится на четвертом курсе филологического факультета: с детства мечтала стать учительницей русского языка и литературы. Говорит, что мы, москвичи, не можем понять всей красоты русского языка. Хочет раскрыть его детям: показать, что это не просто строки, фамилии из учебника, правила в цветных рамках, а достояние, которым можно гордиться, которое является частью народа. Хотя и украинский язык она любит. Народные песни напоминают ей о доме, о бабушке. Наверное, отсюда любовь к творчеству Гоголя.
Когда мама взяла Аллу и уехала из Львова, папа остался, хотя несколько раз срывал мамины попытки уехать: прятал документы, отвозил Аллу к другой бабушке, которая ее не очень любила. Больше всего Алла запомнила пересечение границы: прямо в поезд зашла женщина в военной форме, держа на поводке собаку, проверяла документы. Алла успела погладить собаку, женщина в форме улыбнулась. На ладонях остался успокаивающий запах шерсти.
Иногда папа звонит Алле, передает деньги через родственников и знакомых: «Доча, ты как? Получила денюжку? Отметили Рождество? У этих русских же Дед Мороз, а не Миколай. Они же глупые, совсем не знают про Миколая. Может, еще вернетесь. Они уйдут, я дачу отремонтирую». Но Алла помнит, как приходилось прятаться, когда папа бил, до синевы в пальцах душил маму. Это было страшнее взорванных домов и солдат с автоматами. Деньги от папы Алла пересылает бабушке или отдает маме — им нужнее.
В следующий раз Алла с мамой поедут к бабушке на День Победы. Парад и шествие не проводится, но планируется автопробег: машины с флагами, люди в форме времен войны. Алла пойдет в школу, в которой училась какое-то время и в которую планирует устроиться, почитает стихотворения вместе со школьниками, послушает рассказы про их предков и родственников-героев.
В нынешней школе Аллу любят, не хотят отпускать, даже предлагают отдельные выплаты на съем жилья, но Алла считает, что лучшее место для человека — Родина, где жили его предки, живут родственники. Тем более, что в последнее время и город оживает. Возвращаются люди. До комендантского часа мирный шум на вечерних улицах. Ходят переполненные автобусы. На выезде из города стоят блокпосты: бойцы с автоматами проверяют документы, под маскировочной сеткой стоят БТРы. И от этого Алле делается спокойно.
Поэт, руководитель молодежного литературного клуба «Амфир». Победитель I тура конкурса Стипендиальной программы Потанина. Дипломант I степени поэтического конкурса «Салют, Победа!». Лауреат I степени Всероссийского открытого поэтического онлайн-конкурса «Рифмы». Дипломант форума «Золотой Витязь». Публиковалась в Булгаковском сборнике, на сайте «Российский писатель», в журналах «Берега», «Веретено», «Волга– XXI век». Живет в городе Воронеж.
МИЛОСТИВЫМ ТВОИМ ОКОМ ВОЗЗРИ НА МЕНЯ…
***
И всё, что видится телесными очами
Вдали, вблизи, — куда ни кинешь взор,
Земным всегда нам чудится вначале,
Как этот философский разговор.
В многообразии шагов и усмотрений,
В отточенности мысли мудреца,
В любом из непомерных измерений —
Рука непостижимого Творца.
И естество болит от несогласья
Природы с огрубевшею душой:
Не верится, что в малом — наше счастье,
Но чувствуем, что в этом есть покой!
Не верь же, сердце, разовым приметам,
Забейся в такт с ещё одной весной!
Добавь воображению поэта
Способность утешаться тишиной.
Вне времени, вне заданного срока
Себя с собой в надежде примиря.
Пойми, душа, что ты не одинока
На исповеди, подле алтаря.
Оставаться собой
«Дело умных — предвидеть беду, пока она не пришла.
Дело храбрых — управляться с бедой, когда она пришла».
Питтак, древнегреческий мудрец
Если дело стратегов — предвидеть беду,
Управляться с бедой — дело храбрых.
Что написано кровью у нас на роду?
И куда полк сердец нынче набран?
Дайте ж слово весне!
Ведь не зря же, не зря
По дветысячировному кругу
Лучезарно-пурпурно целует заря!
Так зачем убиваем друг друга?
Дайте ж слово себе в тишине гробовой,
Распахнув свою жизнь безоружно,
Оставаться людьми, оставаться собой,
А иначе — кому это нужно?
Удаляясь в края без покоя и сна,
В закоулки дымящего страха,
Не боясь перестрелок, шагает Весна,
Для которой готовится плаха.
Дайте ж слово судьбе на крутых берегах
Не бояться внезапной тревоги!
И тогда впопыхах на любых рубежах
Не заказаны будут дороги!
Чтобы об руку шли, чтобы слово — к делам,
Не теряясь и не сомневаясь,
Что послужим сегодня другим временам,
И надеждой, и верой спасаясь.
***
Оттолкнувшись от будней — в просторы вселенной,
Всё пытаясь уменьшить тяготенье земли,
На исходную точку — монетой разменной
Возвращусь неизменно, пыли — не пыли…
Взор падёт мой на тень: широки и ветвисты
В день, склонившийся к вечеру, в сырость росы —
Эти блики смоковницы, крупные листья,
Но плодов не отыщешь, тряси — не тряси…
Ночь развеялась облаком. Тени исчезли —
Словно тяжкое бремя смахнули с плеча.
Ослеплённая солнцем природа воскресла,
Возгорелась молитвой надежды свеча!
***
В бессмысленном и бесконечном споре
От Истины нещадно далеки,
Мы остаёмся с Богом жизни в ссоре,
Не взяв судьбы своей с Его руки.
Она несносна — мчится прямо к яру!
Пути Господни, изменив маршрут,
Недаром нас спасают, ох, недаром!
И души грешные молитвой берегут.
День прибавляется, уже зима согбенно
Прощается до самого темна…
Не тлея, жить бы надо — дерзновенно,
Чтоб не напрасной выдалась весна.
Многоточье
В тревогу дня прольётся свет,
В раздумье вечной ночи.
Мне снова восемнадцать лет,
На этот раз — бессрочно.
В моем безмолвии сквозном —
Победы предвкушенье.
Я с миром просто — о мирском,
С душой — о воскрешении.
Пойми меня, услышь слова,
Спешащий между строчек!
И, может быть, как дважды два,
Распутаем клубочек.
Не жалок человек-чудак,
Непонятый толпою.
В житейском море ты — маяк,
Не гасни ж над волною.
Всегда в печали теневой
Себе ты интересен.
Покой души… Ищи покой,
Где миг не так уж тесен.
А мысль упорно тяжела,
А вечер так приятен…
Мне мимика твоя мила,
Читающий приятель.
Но, прочитав обрывки дня
И сны бессонной ночи,
Едва ли ты поймёшь меня.
Оставлю многоточье…
Поэт, лейтенант гвардии, участник СВО. Живет в городе Ставрополь. Награждён Орденом Мужества и Медалью Суворова. Победитель всероссийского литературного конкурса «Твои, Россия, сыновья!» имени генералиссимуса А. В. Суворова, финалист Ставропольского городского поэтического форума. Участник Всероссийского поэтического форума СЛЭМ в Воронеже, участник всеармейских совещаний писателей, проводимых в Москве Министерством обороны, Всероссийского совещания молодых литераторов Союза писателей России в 2021 году. Стихи опубликованы в альманахах «Литературный Кисловодск», «Воин России», «Литературное Ставрополье», «Родники Ставрополья». Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Поэзия».
ПО ЛИНИИ ЖИЗНИ НА ЛИНИЮ ФРОНТА
Другие стихи, пониманье комфорта,
Другие дела.
По линии жизни на линию фронта
Судьба привела.
А линия фронта длиною в атаку,
Кому-то — в рывок.
И кто-то закончит великую драку
За тех, кто не смог,
Земле, что вчера называлась чужбиной,
Прошепчет: «Моя».
И кто-то подарит ромашки любимой.
Надеюсь, что я…
Три дня
Луганскому Александру
Ты выжил там, где властвовала смерть.
Она тебя, мой брат, три дня пытала.
Ты мог бы сдаться, мог бы не терпеть,
Но для тебя погибнуть — было мало.
Израненный, средь дыма и огня,
Три дня лежал ты в поле у дороги,
Когда твои погибшие друзья
Уже в раю беседовали с Богом.
Ночами, в ожидании зари,
Боролся ты с чужой февральской стужей.
И чтобы жажду как-то усмирить,
Ты ел кровавый снег и пил из лужи.
Бои гремели где-то в стороне:
Рвались снаряды, голосили мины.
Едва дыша, ты думал о жене
И некрещёном годовалом сыне.
На третью ночь тебя нашли свои.
Играло небо звёздною картечью.
И даже громогласные бои
Не заглушали звуков русской речи.
...Живи, мой братец, всем смертям назло!
Со временем затянутся все раны.
И знай, тебе непросто повезло —
У Бога на тебя другие планы.
На фронте
О чём ты, брат? Какой одеколон?
Давно пропахли порохом и потом!
Нормальный сон? Какой здесь к чёрту сон,
Когда «старуха» бродит по окопам!
Когда в соседней лесополосе
Таится враг, надёжно окопавшись.
Но скоро он ответит нам за всех
Пленённых, покалеченных и павших.
Успели мы немного постареть, —
Кто был в боях, тому беда знакома.
Раз в день готовим блюдо на костре
Из лука, тушняка и «анакома»1.
Живём в землянках. Наш простой уют
Слегка подпорчен наглыми мышами.
Они везде! Туда-сюда снуют,
Хозяйничают, не считаясь с нами.
Ведра воды хватает на двоих
Чтоб как-никак, но всё-таки помыться.
И знаешь, брат, средь нас не встретить злых,
Пусть грозны и суровы наши лица.
И в радость нам — минуты тишины,
Горячий сладкий чай и сигареты.
…На фронте перед пулей все равны
И в Бога верят чаще, чем в приметы.
1 «Анаком» — название российской компании, изготавли— вающей лапшу быстрого приготовления.
Закон войны
Даже в самых яростных боях
Место есть для милости Господней:
Пуля в бруствер — значит, не твоя,
Жив остался — значит, не сегодня.
Размышления на фронте
Я сейчас на фронте,
Я ещё дышу.
Минимум комфорта,
Каждый день пишу.
Умереть — не страшно.
Страшно — не успеть
Дописать, что важно.
Но об этом смерть
У тебя не спросит
В темном блиндаже,
И шальною скосит
Вдруг на рубеже.
Или сверху ВОГом1
Передаст привет.
К счастью, что у Бога
Мёртвых нет.
1 ВОГ — выстрел осколочный гранатомётный, часто ис— пользуемый в качестве боевой нагрузки на БПЛА квадро— коптерного типа.
Армия России
Тьма недругов у Армии России:
Завистников,
задир,
клеветников,
Советчиков — «военных знатоков»,
Которых об «услугах» не просили.
Они кричат из каждого угла
И если бы в лицо, но только в спину.
Забыв про честь, понятия отринув,
Вершат свои блошиные дела.
Смешны и жалки эти сумасброды,
Но глупость невозможно запретить.
Военной глыбе им не навредить,
Она едина с властью и народом.
Им точно не застать её врасплох,
Не подорвать её боеготовность,
Ведь в Армии России есть духовность,
Которой наделяет только Бог.
Моя жена
Виктории
Моя жена сильнее многих женщин,
Она — жена военного, и ей
Обычный мир судьбою не обещан
С его привычным ходом дел и дней.
Смиренно наблюдая за часами,
Но втайне их медлительность кляня,
Неделями, нередко — месяцами
Она, не уставая, ждёт меня.
Моя жена сильнее многих женщин.
Когда в командировке я, она
Замажет на стене узор из трещин,
По комнатам пройдёт, как старшина.
Подвинет шкаф, сама починит дверцу,
Которую сломал проказник-сын.
А по ночам она рисует сердце
Из наших двух сердечных половин.
Даст бог, меня любить не станет меньше,
Насытившись разлуками сполна.
Моя жена сильнее многих женщин,
Но в этой силе есть моя вина.
Пацаны
Пятнадцать пацанов — пятнадцать судеб —
В одном КамАЗе едут на Донбасс.
Не знают, что же завтра с ними будет,
Какой отдаст им Родина приказ.
Никто из них не смотрит на погоны —
Смеются, курят, «Ворона»1 поют
И фляжку с виноградным самогоном
Друг другу не спеша передают.
…Пятнадцать пацанов — пятнадцать судеб —
На фронт везёт простреленный КамАЗ.
За то, что пьют, никто их не осудит.
Быть может, вместе пьют в последний раз…
1 Старинная казачья песня
Драматург. Член Союза писателей России. Заместитель председателя СМЛ Кузбасса. Студентка КемГИК по направлению «режиссер театральной студии». Выступила режиссером-постановщиком спектаклей: «Мой Цой», «Мой Есенин», «Пять стадий. Не молчи», «Белый стул». Лауреат международного театрального фестиваля— конкурса «Рыжий-клоун». Лауреат 1-й степени Международного театрального конкурса «Парад звезд». Участник совещания молодых поэтов «На 55 широте», совещания молодых литераторов в Химках. Первое место на Всероссийском совещании «Мы выросли в России» в Петрозаводске в номинации «Драматургия». Живет в Кемерове.
ЖЕНСКОЕ СЕРДЦЕ НА ЛИНИИ ФРОНТА
«Когда настают трудные времена, точно понимаешь, кто тебе дорог…»
Лариса Кудрина — женщина, которая пошла вслед за мужем воевать. Она не видит в этом никакого героизма — всего лишь зов сердца. От талантливого художника-оформителя до медика, связистки и заместителя командира по политической подготовке: её история полна тепла, но в ней нет места слабости.
Путь Ларисы начинался в стенах заводского цеха, где она работала токарем, а затем — художником-оформителем. После закрытия завода её трудовая биография пополнилась работой на шахте, в школе, в медицинском учреждении.
В две тысячи четырнадцатом году, когда война ворвалась в жизнь Донбасса, муж Ларисы вместе с коллегами организовал стихийный госпиталь в здании библиотеки. Она не смогла остаться в стороне. После работы Лариса помогала раненым бойцам: перевязывала, ухаживала, приносила еду.
«Нет, я не думала о героизме. Мой муж — капитан медицинской службы с огромным стажем, обладатель ордена за спасение жизни — вот настоящий герой. Он тяжело болен, а я просто пошла вслед за ним… Была рядом и помогала всем, чем могла. Я предчувствовала войну. Накануне купила много кур и две козы. Все надо мной смеялись. Дети сказали, что я так от войны людей не спасу, а я ответила, что от войны — нет, а вот от голода — да. Так и случилось: кормила и своих детей, и чужих. Делилась продуктами с военными. Какой ужас… Зарплаты задерживали. Помню под обстрелами, стояли в очередь за несчастной тысячей рублей…»
Со временем она отправилась следом за супругом в ополчение — сначала медиком, затем связистом и замполитом роты управления.
«Долго отнекивалась от назначения замполитом. Зачем оно мне надо? Взрослая тётка! Но командир заметил, как я общаюсь с нашими бойцами. Ничего такого — просто поддерживала. Вот он и дал приказ. Проводила занятия по политической подготовке, ездили на полигон. Также занималась формированием дел военнослужащих. Могла донести командиру, кому лучше присвоить звание. Это очень важно. Был случай: один из рядовых начал сильно пить. Я разговариваю с ним и понимаю, что человек обижен: не замечают его боевых заслуг. Четыре года в рядовых ходит, хотя, он первый взял в руки оружие в ополчении г. Славянск. Ну, поговорила с командиром. Он сначала в штыки воспринял: мол, толку с него нет — пьёт. Но всё же меня послушал. Паренька ефрейтором сделал. Потом сержантом стал. Не пьё: понял, что есть справедливость…
Носки вязала, форму зашивала. Материнский подход. Кого-то нужно погладить, а кого-то и отругать. Там и так тяжело. Никто не любит, когда «сидеть», «лежать», «к ноге». Им не хватало заботы. Бывало, напеку пирогов, чайник поставлю и зову всех, кто в подразделении, немного отдохнуть. Душевный разговор за кружкой чая. В холодную зиму, без отопления — хоть немного веселее. Там была вообще сплошная душевность… Про родителей вспоминали. Они тянулись ко мне. Говорили: «Ты нам как мамка…». Пятнадцатого февраля мне стукнуло шестьдесят лет. Только ленивый не позвонил! Кто поздравил просто сообщением, кто — по видеосвязи… Мы до сих пор со многими созваниваемся. Я для них мамка, но и они для меня — сыновья…»
Холод действительно был лютый. Работать приходилось трудно. Как-то при очередной бомбёжке выбило окна, и Лариса сильно испугалась за лекарства, которые необходимо было держать в тепле. Тогда она выдернула поролон из старого кресла, сделала в нём надрезы, положила туда ампулы и обвязала косынкой вокруг пояса. Так удалось сохранить медикаменты в целости. Её изобретательность не раз выручала в критической ситуации.
На службе Лариса начала писать стихи. Первая её работа была посвящена Первой славянской бригаде, а затем последовали сборники и участие в чтецких конкурсах.
«Служба на боевом посту находилась в комнатке в полуподвальном помещении, там я держала связь между подразделениями. Четыре стены, аппаратура. И начала писать стихи. Писать, чтобы не уснуть и отвлечь себя. Ведь у меня была возможность взять с собой только лист бумаги и карандаш…Все поддерживали меня. Когда предложили поучаствовать в конкурсе чтецов, командир с радостью отпустил. Сказал, что все должны знать, какие у нас тут таланты. Неожиданно для себя заняла первое место. Потом — республиканский этап. Поверить сложно. Никогда даже не думала, что смогу тягаться с опытными поэтами. Когда мне позвонили и сообщили тему, неосторожно добавили: «Читать лучше про лютики и цветочки, про войну не надо». У меня был шок... И слова в ответ вымолвить не смогла… Я не могу об этом не говорить. У меня душа кричит! Как же так?
Для выхода на сцену уже было приготовлено блестящее платье и туфли. В сердцах написав стихотворение «Я не забуду…», надела военную форму, медали — и поехала на конкурс. Не за призовыми местами, а потому что ничто не заставит меня забыть о том, что пережил Донбасс! И я готова читать об этом до хрипоты… Мои стихи были, есть и будут о погибших сыновьях, безутешно плачущих над могилками матерях, о семьях, осиротевших детях, о настоящих героях и о войне, которая забрала у нас все…»
После окончания службы Лариса Кудрина стала координатором фонда «Защитники Отечества» в городе Снежное. Она помогает ветеранам боевых действий и их семьям, заботится о раненых, передаёт гуманитарную помощь тем, кто в ней нуждается. Для неё это не просто работа, а дело души.
«Я поняла, что ветеранам и членам их семей нужна помощь, которую я могу предоставить. Социальным координатором работаю с удовольствием. У меня никогда не было такой интересной работы, как здесь. Занимаюсь оформлением документов на адаптацию помещений для военнослужащих, уволенных в запас и имеющих ограниченные возможности, помогаю оформить выплаты.
Сегодня, например, поступил звонок от матери военнослужащего. Один её сын погиб в две тысячи четырнадцатом году как герой ДНР. Над подъездом её дома установлена звезда с его именем — Медяник Александр Александрович. Второй сын в данный момент находится в госпитале с ранением. Женщину недавно выписали из больницы, и ей очень тяжело подниматься на пятый этаж. Мы нашли волонтёров, помогли…»
История Ларисы Кудриной — это история о свете, который способен сохранить в себе каждый, несмотря на ужасающие обстоятельства. Иногда его так много в одном хрупком человеке, что хватает на всех, кто этот свет увидит…
Поэт, сценарист, журналист. Родилась в Москве. В 2016 году окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Стихи публиковались в журналах «Юность», «Огни Кузбасса», в «Роман-газете» и др. Лауреат форума имени Гумилёва «Осиянное слово», премии «В поисках правды и справедливости», премии «Северная земля». Дипломант Международного Тютчевского конкурса «Мыслящий тростник», трижды полуфиналист «Филатов Фест». Член жюри конкурса «Я только малость объясню в стихе». Автор книги стихов «Падающий лифт». Победитель международного литературного конкурса «Столица Донбасса», участница фестиваля «Звезды над Донбассом» и образовательной смены «Тавриды.Aрт» #СВОяЛИТЕРАТУРА. Выпускница Школы военного корреспондента. Финалист форума «Проводники культуры». Живёт в Москве.
СЕМЬ ЧУДЕС ДОНБАССА
N.B. На самом деле, их намного больше — каждый может поспорить с автором и увидеть своё.
«Когда вы приезжаете к нам, правильно говорить: «на Донбасс». Когда уезжаете — «в», потому что он — в вашем сердце». Старшеклассник Денис из Новоазовска разрешает извечный филологический спор легко и непринуждённо. Смотрю в глаза мальчика, сидящего напротив в зале библиотеки. На вид ему лет двенадцать, он серьёзный и грустный. Женщина, воевавшая в ополчении, рассказывает нам о муже — Поэте. И мы здесь — поэты, писатели, критики. Но это не позывные. Мы просто пытаемся синхронизировать ритм сердца с теми, в чей дом однажды пришла война.
ЧУДО ПЕРВОЕ. ПОДВИГ (САУР-МОГИЛА)
В шесть утра на таможне слух улавливает звук, который в иных локациях теряется в постороннем шуме. Птицы поют на все голоса, встречая рассвет. В пути за окном проплывают поля, сухие южные деревья, остановки в цветах российского флага. У магазинчиков надувные фигуры машут руками, зазывают, прощаются. В прежних поездках я фиксировала в заметках всё, что вижу и чувствую.
/ Дом с тёмными пятнами на стене — насквозь просверленный зуб. Слева пустой парк. / Дед на лавочке сутулый / Восстановленная жилая зона: манекены золотые, серебряные, чёрная кожа / Птичка пробует лапкой свежий асфальт /
Сейчас, в автобусной полудрёме, я ничего не фиксирую. Девять утра — и мы у Саур-Могилы. Вершину кургана венчает 36-метровый обелиск и фигура солдата, перед которой горит Вечный огонь. На нижней смотровой площадке стоят артиллерийские орудия, танки. Неподалёку — ровные ряды надгробий: здесь обрели покой советские солдаты, освобождавшие Донбасс в 1943 году, и ополченцы, погибшие в 2014-2015.
— Летом 1943 года эта территория вошла в военные сводки как Миус-фронт — рубеж, который фашисты создавали почти два года, — говорит экскурсовод Мария Дьяконенко. — По заявлению Гитлера он должен был стать новой границей Германии, неприкосновенной и нерушимой.
В сентябре 1943-го наши бойцы осуществили прорыв и захватили высоту. Поднимаемся по ступеням. Справа — каменные пилоны, на которых скульпторы запечатлели подвиги советских пехотинцев, артиллеристов, лётчиков, танкистов. Мария вспоминает историю жителя города Снежное, старшего лейтенанта Якова Листопада. Накануне штурма Саур-Могилы он готовил для танков проходы в минных полях.
— Когда началась атака, он сел на головной танк и показывал путь товарищам. Но из-за дыма и пыли проложенный накануне проход стал невидим. Тогда Листопад соскочил с брони и пошел вперёд, прямо на вражеские окопы. В тридцати метрах от них он упал, сражённый пулями. А танки понеслись дальше и смели оборону гитлеровцев. Солдат выжил после тяжёлого ранения, дошёл до Берлина, а в 1973 году зажёг Вечный огонь на этой легендарной высоте.
Памятники хранят следы обстрелов 2014 года. Вглядываюсь в лица, высеченные в камне. В чертах одного из них есть что-то общее с чертами моего друга (позывной «Москва»), погибшего зимой под Константинополем.
Современным событиям посвящены пилоны слева от лестницы. Пару лет назад ополченец с позывным Порох показывал мне с вершины кургана, как и где шли бои. Преимущество противника в живой силе и технике было значительным. Но ополченцы под началом командира с позывным Медведь сумели отстоять высоту.
Когда была здесь осенью 2023 года, строгость мемориального комплекса оттеняло буйное цветение подсолнухов. Сейчас, в марте, их время ещё не пришло. Но чувства, которые возникают здесь, не меняются. Возложив цветы к Вечному огню перед ликом солдата, продолжаем путь.
В двадцати минутах езды от Саур-могилы — шахтёрский городок Торез. Здесь я тоже была в 2023-м — в соседнем Снежном, куда было нужно, гостиниц не нашлось. В Торезе мне сдали на сутки «последнюю свободную квартиру в городе» — трёшку. Вечером я заплутала, а ночью кто-то упорно светил в окна лазерной указкой. Впечатления от города остались неоднозначные. Сейчас, при свете дня, он выглядит гостеприимным и обаятельным. Дороги отремонтированы — любо-дорого смотреть. Много красивых зданий: Дворец пионеров, Дворец культуры имени Маяковского. Проходим мимо детского кафе: круглый домик на бульваре с фигурой жирафа у дверей больше напоминает цирк.
После обеда в ресторане делимся по группам. Еду в Снежное в компании поэтов, прозаиков, драматурга и критика. Прошлый раз этот город открылся полностью: Пороху было, что рассказать. Его отец-шахтёр шутил: «Никогда не выезжал за границу, а сменил четыре паспорта».
ЧУДО ВТОРОЕ: ЛЮДИ (ЛЮБОВЬ) И ТРЕТЬЕ: НЕСПЕШНОСТЬ
Воспоминания опережают зрение. Памятник-самолёт, Ленин на площади, изображение Буратино на стене детской библиотеки... В ней нас встречают местные поэты, краеведы, молодёжь и люди постарше, которым в 2014 году пришлось взять в руки оружие и защищать свой дом. Они делятся историями и творчеством, в котором отразилось всё пережитое. Каждому из нас тоже хочется найти самые точные слова, вложить в выступление душу. Это теплообмен: слушать и слушать бы, говорить и говорить. Но встреча пролетает так быстро.
Едем в Донецк, заселяемся в гостиницу — огромная, с роскошными интерьерами, она почти пуста. В холле играет механическое пианино — невидимые пальцы порхают по клавишам. Всё здесь будто не вполне реально: сон, где можно заблудиться, стать призраком в этих стенах лет так на двести.
Вечером небольшой компанией выходим погулять. У гостиницы малолюдно. Неподалёку в машине сидит человек. Вряд ли он таксист — скорее, просто задумался, глядя в телефон. Спрашиваем, далеко ли до бульвара Пушкина. Дончанин предлагает подвезти нас. От денег отказывается. Луганский поэт Алеся Казмерчук дарит ему свою книгу.
На бульваре оживлённо, ещё открыты кафе. У мемориала на месте гибели Захарченко — цветы и свечи. Вспоминаю, что где-то рядом — офис Союза писателей ДНР, где в толстых книгах застряли снаряды, а на стене карандашом записана дата прилёта Точки-У.
На следующее утро, возложив цветы к памятнику Защитникам Донбасса, отправляемся в одну из донецких библиотек. Место модное, молодёжное. Здесь и выставка картин, и коллекция кактусов. Над окном гирлянда с текстом: «Место, где тепло».
/ Каждая отдельно взятая деталь могла бы быть главной и единственной темой картины /
Аудитория наша сегодня — студенты и старшеклассники. Драматург Яна Орехова и писатель Александр Громов предлагают тему разговора, задав вопрос: «Что для вас любовь?»
— Я читала, что она имеет три составляющих, — отвечает девушка в первом ряду. — Это страсть, дружба и общие интересы, это привязанность.
— Любовь — это когда ты хочешь, чтоб другому было хорошо! — добавляет её сосед. — Вот хочешь ты на футбол, а она — смотреть сериалы. Ну, значит, сериалы посмотрим.
Ребята понемногу вовлекаются в беседу. В своих рассуждениях они не по годам мудры. Писатели читают отрывки из своих книг, доходит очередь и до поэтов. Первым делом признаюсь, что долгое время считала себя автором, который пишет о времени, а не о цветочках и максимально далёк от «розовых соплей» условной женской лирики. Но хочешь насмешить Бога — почитай ему стихи.
Пригождается цикл «Объяснительные» — на тему опозданий студенты реагируют бодро. Аудитории «заходят» и стихи о шахте кузбасского поэта Дмитрия Филиппенко, и тексты других выступающих.
— О ком мы пишем, кто для нас герои? — берёт слово Алеся Казмерчук. — Я живу в Луганске. Выходя на улицу, вижу людей, которые водят автобусы, продают кофе, сидят на кассе. Как и здесь, продолжают учиться, работать, жить, веселиться — даже на фоне войны.
Ребята делятся с нами своим пониманием любви к родине. Школьники говорят, что не планируют уезжать из Донецка, чтобы поступать в вузы в других городах.
— Здесь мой дом. Где родился, там и пригодился.
— А я уже уезжала на год. Скучала, тяга к дому — не передать! В другом городе каждая улочка похожа на ту, где ты живёшь.
— Здесь никто никуда не спешит, всё идёт своим чередом. После больших городов, где люди бегут, как ужаленные в одно место, здесь такое спокойствие… Это место силы. Да и куда спешить?
После официальной части долго не можем проститься с ребятами. Как бы перенять эту сверхспособность — чувствовать себя всегда в настоящем? Здесь даже в библиотеке проводят семинары не каких-то там, а «медленных» чтений: по очереди, вслух, проживая текст все вместе.
Жаркий день, ветрено. Город, нежась на мартовском солнце, смотрит в небо без страха. Память записывает на кассету строки, прочитанные студентом колледжа Денисом Носко: «Донецк — это место, где живёт моё сердце. Здесь цветут миллионы роз, каждый цветок — это символ надежды и красоты. Донецк, нам дорога честь твоя и сила, а молодёжь славит тебя в стихах».
Дальше у нас по плану небольшая экскурсия по Мариуполю. С каждым приездом вижу, как город меняется. Как будто на его лице разглаживаются морщины, исчезают чёрные провалы.
/ Беженцы: смерть нас держала в кулаке, но отпустила. / Улицу было не перейти. Били и по подвалам. / Не могли плакать, окаменели. /
ЧУДО ЧЕТВЁРТОЕ. ВЫСОКАЯ КОНТРАСТНОСТЬ
Кажется, впечатлений столько, что вот-вот должно притупиться восприятие. Но в библиотеке города Новоазовск рассказы из зала трогают нас до глубины души.
— Мой позывной — Вера. А у мужа моего — Поэт, — делится бывшая ополченка. — Когда были митинги, он стоял за «Беркут» и читал много стихов своих — так и прилепилось. На «Стихи.ру» найдите: Сергей Шамберин. Он много написал про Донбасс. С первого дня, как началось, ушёл защищать Славянск. Знаете, мой отец — шахтёр. Это опасная профессия, и мама каждый день провожала его на работу, понимая, что он может не вернуться. Но на войну наши шахтеры ушли втихаря от жен. Ни один из них не сказал близким об этом. Говорили так: «Мне надо по делам», — и фьюить! — В Славянск. А оттуда уже звонили со словами: «Извини, я по-другому не мог».
Вера говорит о том, что Донбасс с его духом — это маленький желудочек сердца России. И что нам надо писать, писать непременно. Для наших детей, для будущего.
На обратном пути в Донецк останавливаемся у Азовстали. Уже не раз видела этот индустриальный пейзаж войны, очертания разрушенного завода. Напротив, через дорогу — водоём, на берегу — рыбак с удочкой. В лучах закатного солнца качается ковыль. Как будто дорога отделяет мир от войны.
/ Здесь жизнь становится подробнее / Война бесконечно воспроизводит саму себя. А мир? / Среда, изменённая под задачу. Адаптация, эволюция /
После ужина в гостинице с моей соседкой Катей Годвер выходим подышать воздухом. Жёлтый свет фонарей, луна в прорези дымчатых туч. По пути к Краеведческому музею встречаем ещё молодого Иосифа Кобзона — скульптор запечатлел его тоже будто шагающим, прогуливающимся неторопливо. Из тьмы у музея на нас глядят таинственные фигуры, скифские бабы — каменные стражи донецких степей. Они соседствуют со старой военной техникой, словно напоминая: время здесь нелинейно, история сгущена до предела. Одно из изваяний расколото — в 2014 году в него попал осколок.
Да будет спокойной эта ночь и все последующие.
ЧУДО ПЯТОЕ. ШАХТА
На рассвете третьего дня, посетив Аллею ангелов, выезжаем в Луганск. Мне досталось козырное место — на переднем сиденье между водителем и писателем Владимиром Казминым — он родился в ЛНР, в посёлке Михайловка. Владимир вспоминает историю про Юлию Тимошенко, которая в бытность свою премьер-министром Украины пожелала посетить шахту в Луганской области.
— Отвели её, значит, в самую мощную — имени Фрунзе. И вот Юля вместе со своей свитой, с министром спустилась в шахту. Стали ей всё показывать, подвели к лаве (подземная очистная горная выработка — авт.), где добывают уголь. А она возьми да и нырни туда! Нырнула — и поползла. Свита за ней — а что делать! А там, в лаве, шахтёры, они этого явления никак не ожидали. И вот они смотрят на неё, и один другому говорит: «Ущипни меня, Мыкола! А то я сдурел».
Владимир вспоминает, как в детстве с пацанами катался с терриконов на санках, а бывало, и на портфелях.
— Потом в школу приходишь — тетрадки все мокрые, — смеётся писатель. — Терриконы — это рукотворные горы, всё, что из-под земли достают, вываливают. Если работающий отвал, не лезли — можно было попасть под сыплющуюся породу. Вагонетка выходит по рельсам на самую высоту и там опрокидывает породу, и та летит. А неработающие терриконики — это была для детворы интересная штука. Любили смотреть с высоты на свой поселок.
Среди рискованных развлечений детворы был и поиск боеприпасов времён Великой Отечественной.
— Мои одноклассники подорвались на миномётной мине однажды на 9 мая. Нашли её, пошли в посадку, чтоб в костёр бросить. Думали, взрывателя нет, а он был. Двоих убило, двоих ранило. Шестой это класс был или седьмой. Один, легко раненый, в горячке пробежал три километра до шахты, забежал в комбинат, крикнул: «Там пацаны подорвались» — и сознание потерял. Благодаря ему товарища успели спасти. А погибших хоронили всем поселком, трагедия была страшная. Возле школы гробы стояли, от мала до велика все собрались, — помолчав, Владимир продолжает, — У меня строчка есть: «Я вырос под звуки траурных маршей». Не было месяца, чтоб не хоронили шахтера. Била шахта капитально. По статистике на миллион тонн добытого угля приходится одна человеческая жизнь. В СССР добывали 870-880 миллионов тонн ежегодно.
Мой спутник объясняет, для чего используют тот или иной сорт угля. Самый дорогой и редкий — антрацит. Его ценят в химической промышленности. Мы, тем временем, въезжаем в город Ровеньки. Останавливаемся у памятника молодогвардейцам. И снова слышно птичье пение — и ничего другого.
Грузимся в машину. Водитель доверяет мне нажать на клаксон — вот это счастье. А Владимир успел купить в Ровеньках продукцию местного пивоваренного завода. Предлагает попробовать. Я не особый ценитель данного напитка, но любопытно. И… с первого же глотка рождается идея этой статьи, потому что становится ясно: вот оно — ШЕСТОЕ ЧУДО ДОНБАССА.
Подъезжаем к городской больнице. По территории гуляют пациенты, спешит по делам персонал. Но это не просто госпиталь. Спускаемся в подвал — в музей «Памяти погибших». Во времена Великой Отечественной войны здесь находилось окружное гестапо фашистов. Здесь оборвались жизни молодогвардейцев, чьи захоронения мы видели ранее на площади.
— Чтобы ни одна шахта не выдала ни тонны ценного ровеньковского топлива на поддержку военно-промышленного комплекса Германии, на предприятиях остались небольшие группы сопротивления, — говорит экскурсовод. — Многие шахтеры-коммунисты оказались в лапах Гитлера, и за пять дней до освобождения Ровеньков их угнали в Красный луч и сбросили в шурф шахты. Вслед за людьми летели балки, вагонетки, гружёные породой дерева — остаться в живых было невозможно.
Диорама в музее воспроизводит разрушенные надшахтные сооружения, терриконы и шурф в Красном Луче. За время оккупации немцы сбросили туда около трёх тысяч человек.
В одной из витрин — вещи узников гестапо. Простая посуда, истрёпанная одежда, обувь. Заходим в помещение, где была камера пыток. Видим столы, за которыми сидели гитлеровцы. Деревянную дыбу, на которой человека вздёргивали вниз головой. Здесь же висит картина художника Поплавского, где изображена обстановка комнаты. Вот только там показан дневной свет, а он сюда никогда не проникал. Художник «высветлил» фигуру комиссара молодой гвардии Олега Кошевого, чтобы подчеркнуть: в неполные семнадцать лет попавший в лапы гестапо юноша стал седым.
Экскурсовод подробно рассказывает о том, что довелось пережить молодогвардейцам. Каменные стены испещрены надписями. «Мама, прошу простить, взяли навеки. Люба», — это писала Любовь Шевцова, соратница Кошевого. Авторы других посланий неизвестны. «Умираю за Родину, но как чертовски хочется жить», «Живые, отомстите за нас». Касаюсь стены — от неё веет могильным холодом, ужасом бессловесным.
Из камеры пыток выход был только один — в одиночную камеру смертников. Над тяжелой дверью, окованной железом, кусок доски с текстом на немецком: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Дверь открывается с лязгом… Здесь, в этом каменном мешке на ледяном полу провел последнюю ночь своей жизни Олег Кошевой. На рассвете 9 февраля 1943 года немцы вывели его и большую группу других патриотов на расстрел в лес. А в ночь на 17 февраля Красная армия полностью освободила город. Неделя — и люди были бы спасены…
По плану мы должны были провести в музее около часа. Но где-то задержались. На экскурсию отводили двадцать минут, она вот-вот кончится. Находиться здесь дольше и не получилось бы, хоть и увидеть это было необходимо. Выхожу на воздух, вдыхаю его полной грудью.
ЧУДО СЕДЬМОЕ И ПЕРВОЕ. ЖИЗНЬ
В небольших городках, которые мы проезжаем, нескончаемая ода созиданию. Народ вышел на субботники. Вид за окном тянется тонким брейгелевским полотном, где выделяются отдельные фигуры и группы: люди ухаживают за деревьями, жгут мусор, метут улицы, водружают на крышах флаги. Они действуют дружно и слаженно. В автобусе не слышно, отдаёт ли кто команды, поют ли люди за работой. Но за этой пантомимой можно наблюдать вечно.
/ Деревня: комья веток как волосы бабы Яги/ Частокол безруких березовых стволов в болоте. На поверженном дереве табличка: «спутниковый интернет» / Копчиком можно понять, что въехал в Луганск /
В библиотеке имени Горького встречаемся с местными авторами — взаимодействие писательских организаций давно отлажено, гостей встречают радушно. Происходит обмен книгами.
Андрей Ефимович Медведенко — старейший член ещё советского Союза писателей. Спрашиваю его, зачем молодому писателю вступать в организацию, нужно ли это?
— Если сердце требует, если писатель думает не о славе или об издании книжек, а о качестве текста, — кажется, Андрей Ефимович отвечает, скорее, на вопрос, стоит ли писать. — Самое важное — вырабатывать критическое отношение к своему слову. Поэт несет ответственность за несовершенство мира.
Встреча закончена. Последняя остановка в ЛНР — у знака «Станица Луганская». Этот населённый пункт освободили в 2022 году. Неподалёку от знака неплохо сохранившийся укреплённый блиндаж — говорят, наш. Группа осматривается, а я, не подумав, ныряю внутрь, под землю. Под ногами перекатываются отсыревшие бревна, в лицо лезет паутина. Наткнуться тут можно на что угодно — темно, хоть глаз выколи. Коридоры, ответвления, разветвления… С другого конца лабиринта не вылезти — дикие собаки. В одном из помещений обнаруживаю ёлочные шары и пластинку Добрынина. Здесь встречали новый год. Надеялись. Верили. Смеялись. Пели.
Всё было так: потому что где, как не на войне, познаёшь ценность жизни?
…Вставки курсивом — из старых заметок на телефоне, они не связаны с локациями в тексте.
Прозаик, произведения публиковались в журнале «Нева». Живет в г. Санкт-Петербург.
ВО ГЛУБИНЕ ДОНЕЦКИХ РУД
Донбасс с две тысячи четрнадцатого года прославил себя как земля кромешного подвига. Горловка, Торецк, Угледар — некогда глубоко провинциальные шахтёрские города стали легендарными и навсегда вошли в историю. Однако задолго до Русской весны Донбасс — край шахтёров, Родина стахановцев, — славился трудовым подвигом.
Вражеские снаряды не щадят не только людей: убивалась все эти годы и угольная промышленность, основа донецких смыслов. Увы, Донбасс на сегодняшний день больше не является тем шахтёрским краем, каким был известен. Из девяноста трех шахт Донецкой народной республики шестьдесят девять за время боевых действий были разрушены, затоплены грунтовыми водами, наполнены взрывоопасными газами. И в мирное время работа в шахте опасна, а при регулярных прилётах просто невозможна. Какие-то шахты ещё можно «откачать», но восстановление многих не представляется возможным.
Но не в донецком характере опускать руки. Шахта «Чайкино» в Макеевке, как и многие, была закрыта в две тысячи пятнадцатом году, когда артобстрелы и обрыв экономических цепочек не оставили возможности продолжать работу. Но как ростки пробивают асфальт, так и среди невзгод войны в две тысячи девятнадцатом было принято решение, что шахту возможно возродить.
Нашлись инвесторы, и вновь жители Макеевки в забое штурмуют земное нутро.
Административное помещение за проходной бордовыми стенами напоминает военную часть. На доске почёта вывешены портреты передовиков производства. На соседней стене траурный список сотрудников, погибших на Специальной военной операции. Шахтёр привык рисковать жизнью в повседневном режиме. В этой работе важна слаженность и взаимовыручка коллектива. В этом ответ, почему Русская весна, вспыхнувшая по всей Новороссии, в иных местах была утоплена в крови и насилии, но устояла в Донецкой и Луганской республиках. Стальной стержень и мужская сила шахтёров не позволили покориться навязанному беспределу, мужчины вышли из-под земли и натруженными руками пробурили дорогу в историю и вечность.
Директор шахты встретил делегацию Союза писателей России с некоторым недоумением. А уж на вопрос ответственного секретаря Правления Николая Иванова: «Чем вам могут быть полезны поэты?» — и вовсе растерялся. Инженеры и рабочие живут конкретным трудом и менталитет имеют сугубо прагматичный. Положа руку на сердце, стоит признать, что время физиков-лириков давно ушло: редко сегодня встретишь производственника, увлечённого поэзией, культурой и прочими высокими материями. Отчасти это вина самих мастеров культуры, предавших в своё время высокие идеалы соцреализма и уведших искусство в кухонный индивидуализм шестидесятников, а позже в глумливый постмодерн. Реальная жизнь людей и трудовой подвиг много лет были малоинтересны литераторам.
То с гордостью, то с болью за дело всей своей жизни директор говорит о положении угольной промышленности. Сегодня шахта «Чайкино» добывает высококачественный коксующийся уголь, снабжает металлургические предприятия республики. На заводы «большой России», как называют на новых территориях новую-старую Родину, продукция не уходит. Российские предприятия давно имеют свои цепочки поставок угля с Кузбасса или Воркуты.
Проблемы в индустрии характерны для всей российской экономики, наиболее острая — дефицит кадров. Из угольной промышленности Донбасса было мобилизовано для участия в СВО пять с половиной тысяч человек. Есть проблемы социальных гарантий и отсутствия зарплат, сопоставимых с нынешними зарплатами курьеров или программистов, а также общего падения престижа шахтёрского труда.
— Угольная отрасль сейчас находится в самом низу, — сокрушается директор. — Я оканчивал Донецкий политехнический институт по специальности «Разработка подземных месторождений», нас выпускалось порядка семидесяти человек. Недавно я был на кафедре института, сейчас выпускается всего шесть человек.
Перед спуском в шахту каждый работник получает самоспасатель на случай подземной аварии и характерную лампочку, крепящуюся на каску. Правила безопасности написаны в прямом смысле кровью: затопление водой, выбросы газа и взрывы на шахтах случались многократно, потому без средств защиты никто в шахту допущен быть не может.
Возрождаемое с нуля предприятие не везде выглядит ухоженным.
— Вы не смотрите, что ремонта нет, — предупреждая возможные вопросы, говорит руководитель, спускаясь по разбитым ступенькам административного корпуса. — Во всём, что касается производства, мы любой промышленный аудит проходим на самом высшем уровне. Просто сейчас все свободные средства вкладываем в производство. Как только выйдем на вторую лаву, возьмёмся за косметический ремонт.
У ствола шахты в словах директора можно убедиться наглядно. В копёре, надземной конструкции шахты, громоздится огромная подъёмная установка, новая катушка стального троса размером с небольшой дом. Стальные тросы — один из самых расходных материалов, поневоле постоянно закупаются новые.
Столичные феминизмы в угольной промышленности разбивается о реальность, работа в забое — дело сугубо мужское. Однако много женщин, выполняющих работу на земле: маркшейдеры, геологи, стволовые, машинисты подъёма. Без них на производстве никак: стволовые подают сигнал, и машинист поднимает клеть с людьми или добытой породой на поверхность. Окончившие смену женщины, радостно направляясь в раздевалку, натыкаются на нашу делегацию. Будто и не похожи они на жителей прифронтового города, измученного десятилетием войны и разрухи, с радостью и удивлением смотрят на незнакомые лица.
Земля и люди Донбасса устали от нескончаемой беды. Но выкатываются из шахт на поверхность всё новые вагонетки с углём, и, значит, есть основа для созидательного будущего. Нельзя допустить, чтобы Донбасс утратил своё пролетарское шахтёрское лицо и перестал быть самим собой. Важно осознать необходимость возрождения угольной промышленности Донбасса как государственную задачу, и дончане ещё покажут, что умеют не только героически воевать, но и героически жить и трудиться.
Поэт, переводчик, победитель и дипломант краевых, всероссийских и международных литературных конкурсов. Публиковалась в Альманахе литературного творчества ОЦ «Сириус», литературно-публицистических журналах «Огни Кубани» и «Краснодар литературный», в «Городской афише» (г. Краснодар), молодежном журнале «Наследник», Межрегиональном литературно художественном журнале «Южный маяк» и многочисленных поэтических сборниках. Живет в городе Краснодар.
ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ
Тринадцатое марта две тысячи двадцать четвертого года. Мы въезжаем в Донецкую область. Небо над нами чистое, облака похожи на белый рассыпчатый творог. Деревья еще голые, и хорошо видно, как переломаны, искорежены их ветви, но стволы крепкие. Смотрю в окно автобуса и ловлю себя на мысли, что небо недолго хранит следы войны, только земля принимает удары снарядов и, как всякое живое существо, долго затягивает раны.
Пока я думала об этом, автобус поравнялся с протяженным кладбищем. Казалось, мы едем мимо него очень долго: столько крестов, столько флагов различных родов войск промелькнуло перед глазами. Израненная, истерзанная войной земля приняла и укрыла своих детей.
Впереди развернулись поля. Первое — сухое, безжизненное. У края стоят грубо сколоченные деревянные ежики, на которых развешаны небольшие красные квадратики с черепами: здесь заминировано. А на втором поле работают люди — человек шесть, возможно, семья — с тяпками в руках готовят землю принять зерно. От увиденного у меня остаются противоречивые чувства: непривычно осознавать, как тесно сосуществуют друг с другом война и мир, смерть и жизнь, поля, засеянные минами и зерном.
Едем дальше. Вокруг возвышаются и тихо дымятся терриконы. Я смотрю на них и пытаюсь понять, какого они цвета: темно-серые отвалы из пустой породы местами покрыты лиловыми и рыжими пятнами. Клонит в сон.
Первая остановка — Макеевка. Сегодня мы гости средней школы № 50.
«Проводники культуры» ехали двумя группами. Наша, южная, состояла всего из четырех человек: прозаика Андрея Авраменкова, поэтессы Алеси Казмерчук, журналиста Анны Ковалевой и меня.
Мы приехали раньше других участников и первыми оказались в школе. Во дворе мальчишки играют в мяч, и наша небольшая группа не привлекает их внимание: они увлечены игрой. На душе становится тепло от этой мирной картины, от детских улыбок и горящих азартом глаз.
У входа нас уже ждет учитель русского языка и литературы, методист, Ирина Михайловна Гуркина. Мы поднимаемся в библиотеку.
Проходя мимо развешанных на стенах детских иллюстраций, я чувствую ностальгию: мои школьные годы прошли в Краевой детской библиотеке имени братьев Игнатовых в городе Краснодаре. Там звучали мои первые стихи, там я получила критику и признание. В клубе «Книгочей» мы обсуждали прочитанное, писали отзывы на книги, рисовали. Библиотекари всегда окружали маленьких читателей заботой и любовью. Это был целый мир, где правила художественная литература. Войдя в библиотеку, я будто перенеслась в то время. На высоких стеллажах пестреют обложки книг, в глубине зала над полками со свежими изданиями виднеется надпись: «Литературная Макеевка». Пахнет книжной пылью, бутербродами с колбасой и сыром, салом, шпротами — для делегации из «Большой России» заботливо приготовили угощение. Кто-то из присутствующих пошутил, что нас так нигде не встречали, даже в столице.
Пока мы пьем чай с донецкими конфетами, библиотекари расспрашивают нас, как мы добрались, и рассказывают о своих маленьких читателях. К школьникам часто приезжают известные авторы, беседуют с ними о литературе, знакомят со своим творчеством, дарят книги. Нас тоже уже ждут.
Заходим в класс. Немного волнуемся. Как нас встретят?
Все парты заняты. Ученики взрослые, с не по-детски серьезными глазами. Кто-то смотрит на нас с любопытством, кто-то — с недоверием. Надо начать разговор.
— А вы знаете, что такое буриме? — рассказываю школьникам о поэтической игре и пускаю по классу листок. На лицах детей появляются знакомые любому автору творческие муки: мальчик, сидящий на первой парте, хмурится перед пустым листом, озадаченно трет лоб. Дети постепенно расслабляются, на лицах появляются улыбки, звучат смешки: кто-то сочинил особенно остроумные строчки.
Мы говорим о литературе и журналистике, читаем стихи. Мы с Алесей не касаемся военной лирики, звучат только мирные темы. Спрашиваем ребят об их планах на жизнь: кто-то хочет стать политиком, кто-то — филологом, кто-то увлечен IT. Один мальчик рассказал, что в свободное время любит играть на варгане и даже пытался подобрать мелодию на одну из песен группы «Кино». Про себя замечаю, что это необыкновенные подростки: такие глубокие, эрудированные, что больше хочется слушать, чем говорить.
В школу одиннадцатиклассники из Макеевки пошли в октябре две тысячи четырнадцатого года. Без линейки, без белых бантиков в косах, без запущенных в небо воздушных шаров.
Просим ребят рассказать о том, что им больше всего запомнилось из того времени.
На второй парте сидит девочка в больших квадратных очках с тонкой металлической оправой и скромно тянет руку, чтобы ответить.
— Мы часто прятались в подвале. Помню, в первый раз спустились туда с папой, и он сказал мне, что это прятки. Я не поверила, — девочка смотрит на меня широко открытыми глазами, и я будто вижу перед собой лицо маленького ребенка, полное недоверия и тревоги, — А в другой раз мы кололи дрова в бабушкином дворе, над нами так низко пролетел истребитель. Звук был такой, что все испугались. Спрятались, потом снова колоть продолжили, надо же чем-то топить, — девочка застенчиво улыбается.
— А мне подвал запомнился запахом, знаете… сырой картошки, — вдруг заметил мальчик, который буквально пару минут назад рассказывал нам про особенности работы искусственного интеллекта и игру на варгане.
— До сих пор бывает страшно: у меня дом на окраине, сидишь перед окном, смотришь на город, делаешь уроки, а прямо над крышей пролетает истребитель.
Горько, что детство этих ребят прошло в подвалах, что обстрелы стали неотъемлемой частью их жизни. Настоящие дети подземелья, у которых война отняла возможность беззаботно играть в мяч на школьном дворе.
После встречи ко мне подошла одиннадцатиклассница и робко протянула телефон. Я читаю несколько стихотворений из ее заметок, даю советы — скорее дружеские, чем наставнические. Запомнилось стихотворение про хлопца, который ей снится: строки такие напевные, в них есть что-то от народных песен. А сколько ребят из этой школы ушло воевать?
Разговорились с библиотекарем. Она рассказала, что у них учился мальчишка, далеко не отличник, но очень душевный. Любил книги, много времени проводил в читальном зале. Обещал, что разбогатеет и будет подвозить ее — своего любимого библиотекаря — от дома до работы на «Мерседесе». Парня призвали сразу после окончания школы, и через две недели пришло сообщение о том, что он погиб: оторвало голову и руку. Вместе с ним погибли и его наивные, совсем еще детские мечты.
Приехала основная группа. Дети провели нам экскурсию по школе, рассказали о героях Великой Отечественной войны, о современных героях-земляках, о родном городе. На стенах висят разные стенды: так школьный музей занимает практически все пространство второго этажа. Есть и отдельная комната, где хранятся реликвии школы № 50.
Музей появился благодаря стараниям Ирины Михайловны Гуркиной. В две тысячи двадцать третьем году она выиграла грант губернатора Югры с проектом «Воспитать патриота!» Ирина Михайловна рассказала, что сперва были открыты Стена Памяти и Парта героя, посвященная выпускнику, погибшему в самом начале Специальной военной операции, — Сергею Галушкину. Экспонаты собирали всей школой: фотографии, вырезки из газет, осколки снарядов, военную форму.
После посещения музея пьем чай в библиотеке. Нам рассказывают о новых книгах, привезенных из «Большой России», о читателях, показывают самодельные сборники стихов — их авторы педагоги, библиотекари, дети.
Нина Ивановна, библиотекарь, невысокая темноволосая женщина, говорит очень быстро. Говор непривычный, не всегда получается разобрать слова в быстром потоке речи. Она и двигается очень быстро: старается напоить гостей чаем, дать с собой конфет, следит, чтобы наша делегация поела с дороги. От нее веет чем-то родным и домашним.
Вдруг Нина Ивановна касается моего плеча. Я оборачиваюсь, и она протягивает мне сборник, раскрытый на ее стихотворении, проводит пальцем по ламинированной бумаге. На поблескивающем листе взгляд сразу останавливается на обращении к родной донбасской земле. Я благодарно киваю: показать свои стихи — это как протянуть на ладони частичку своей души. Передо мной стоит маленькая сильная женщина, которая не оставила ни этих ребят, ни эту школу, ни свои любимые книги. Она не только наполняет жизнь детей духовным содержанием, приобщая их к художественной литературе, но и в прямом смысле слова спасает хрупкие жизни, когда приходится прятать учеников от обстрелов в подвале. Нина Ивановна не считает это подвигом, но она — настоящий герой нашего времени.
Садимся в автобус, а перед глазами стоит надпись на школьной стене: «Школа № 50 г. Макеевка. 1987. Городу и миру».
Родилась в 1995 году в селе Каминском Курганской области. Окончила педагогический колледж, филологический факультет Курганского государственного университета. Журналист. Финалист Всероссийского литературного молодёжного фестиваля-конкурса им. А. Л. Чижевского, лауреат Всероссийского литературного конкурса «Спасите пушкинский язык» (2 место), участница литературной мастерской З. Прилепина. Победитель конкурса «Проводники культуры». Живёт в Каминском.
КОРОБОК
Группа вывалилась из автобуса под донбасский туман. Шли, как по невидимой линии, протягивали в чёрное окошко паспорта.
Вместо «добро пожаловать» — туман. Пусть так. Мы растворимся, останемся в нём. Здесь плюс двадцать. На моей земле минус десять. Местные посадили картошку, зеленеет озимая.
Из тумана выворачивают длинными рядами тополя. У них снесло голову, оборвало коряжистые конечности. Калеками встречают нас, не залечив на стволах глубоких отметин.
— Авиарежим включаем, — сказал Андрей. И мы зависли, почти как туман. Странно, но тяжесть нашу он выдержал. Здесь всё стойко. Даже испарившаяся влага над чернозёмами. Я всё желала тронуть землю ладонью, втянуть ее запах. А следом голос: «График. Время.»
Донбассу не нужен график и время. Он в вечности, для чувства. Закрываю глаза и слышу, как осыпаются на чернозём крупные капли.
— Лебеди прилетели, — с переднего торжественно прокричал Владимир, луганский-московский писатель. О лебедях иначе нельзя.
— Успела сфоткать? — спрашивает позади Михаил. Он поэт и носит по-ухарски кепарь.
— Я на птицах не специализируюсь, — ответила Даша.
Знаю их и не знаю. Лучше смотреть в окно, на туман, сквозь который проступают клочки степи и вновь пропадают, канувши в вечность.
Донецкая глубина непостижима для трёх дней. Здесь бы остаться и жить, чтобы понять.
— Повезло вам, — говорит гид, поджидая нас и подгоняя графиком. — Спокойно в эти дни. А мы уже привыкли. Если ночью просыпаешься от взрыва, сначала оцениваешь, на каком расстоянии звук. Если ближе, то уходишь от окон, если далеко, то засыпаешь.
В Донецке сон был крепок. Только раз, под утро, по биологическим часам раскрыла глаза в шесть. За окном синие сумерки и что-то нарастает, гудит. Гул похож на «Урал», «КаМаЗ», «МАЗ». Темноту всполошили яркие фары, ослепили. Прижалась к подушке, соображая, сползти на пол или забраться под одеяло.
— Бесполезно, если что-то будет, — улыбалась на это гид.
У гостиницы перебиты фасадные стёкла. Вместо них фанера разбавляет глазуревый блеск. Соседняя высотка, тёзка — «Виктория Плаза», обнулилась, осталась, посечённая осколками. Плитка свалилась со стен. И что-то обвалилось внутри от взгляда на местных, улыбающихся так светло.
В отеле кипит «хаки», и мы нелепы среди серого и жёлтого, выбиваемся гражданским бессмысленным цветом.
На телефон каждый вечер приходит одно и то же: «Объявлена беспилотная опасность». Нужно позвонить домой, сказать: «Всё хорошо. У нас беспилотная опасность. Но люди здесь такие…, — сжимаю кулак. — С ними и под брюхом истребителя не страшно».
Истребитель прогудел, разогнал мартовский сыроватый воздух. Мы стригли ушами, провожая его след и серые острые крылья, как плоский и твёрдый картон, запущенный сильной рукой.
— Это наш, — успокоил местный. — На задание пошёл. Раньше ещё ниже летали. Но в домах вышибало от звука стёкла. Стали выше брать.
Забрели во двор библиотеки им. Кирова. Здесь и Киров, белый бюст, рядом куски асфальта, бетонная крошка.
— Здесь хаймарс прилетел. Воронку засыпали, — гид говорит спокойно.
В момент прилёта поднимается потолок, парит в пространстве крыша, расходятся стены. Это лишь слова, но у гида в глазах блеск не от радости и смеха. После, вычёсывая из волос асфальтовую крошку, библиотекари шли в храм ставить свечку.
За набухшими почками кустов прячется «Вул. Артёма». Артём — герой-революционер. А «вулица» осталась, и никому нет дела до неё. «Вулица» совсем не при чём. Донецк выше этого. И в Луганске «Готель Луганск». И Луганск выше этого. Осталось на память о славянском братстве. «Из уничижения языка родится фашизм», — кто-то сказал из местных.
Напротив «вулицы» на каждом балкончике — российский триколор, и над входом в магазин — триколор, и остановка цвета триколор, и небо — триколор.
Донецкая рыжая степь и терриконы. Так быстра смена пейзажа. В Луганске робкая зелёнка полей. Еду в кабине, в салоне не хватило места. С водителем Валерой и Владимиром, луганчанином-москвичом.
Николай Фёдорович за старшего, дал двадцать минут на остановку. Мы кинулись к «Князю Игорю», сделали по несколько снимков у подножия. Конь под Игорем рвётся к небу, копыто величиной с половину моего тела.
Отвлекаюсь от Игоря на стелу «Станица Луганская». В седой полыни чернеет кухня, подпирает небо печь, на плите которой пустой эмалированный таз. В глубину земли ведут деревянные ступени. «Раз, два, три, четыре, пять». На шестой путь обрывается темнотой.
Группа уходит к автобусу. Даша спускается в блиндаж. Первым идёт Никита, он военкорит в донецко-луганской бесконечности. Отправляюсь следом в пальто и брючках.
Узкий коридор. Слабо светит фонарик телефона. Темнота такая вязкая, съедает свет, наше дыхание, сыро и затхло кругом. Справа ход в пространство два на два. Из брёвен и досок сколочены нары, к дощатому полу свесился матрас, разорвано в клочья красное одеяло.
— Икона. Свети, — Никита снимает видео. Из угла глядят три лика, не понимая нашего ротозейства. «Здесь просто жили», — отвечают глазами.
Мы потеряли время, потянулись по коридору. Пол, как рельсы, из деревянных редких плашек.
— Гвозди. Осторожно, — подсвечивает путь Никита.
Ход прямо и налево. Остановились, чтобы рассудить.
— Давай налево, — Никита шагнул первым.
Ход выгнул дугой хребет.
— Паутина, — Даша со вспышкой снимает серебристую паутину над переходом.
Мы идём. Гремят подошвы по сырым плашкам. Воздух в глубину стал гуще, тяжелей.
Очутились в пространстве три на четыре. Вдоль стены тянутся сколоченные из плах столешницы, на которых пустые коробки сухпайков, старая ржавая горелка, стоптанные ботинки, под столом — резиновые сапоги.
— Вячеслав Добрынин, — говорит Даша.
Я не понимаю.
— Пластинка, — отвечает Никита.
Патефона не нашли.
Никита с Дашей отыскали две ёлочные игрушки, рассовали по карманам.
Под подошвами хрустит песок, шипит мусор, желтеют пластиковые бутылки, пробубнила в темноту опрокинутая жесть «Ред Булла». Я отыскала на полу коробок спичек, раздавленный чьей-то ногой. Он пахнет сырой землёй. Засунула в карман.
Шагнули через бутылки.
— Там свет, ребят, — обозначился Никита.
— Выйдем? — Даша шагнула первой под завалившуюся от времени ли, от взрыва ли дощатую стену. Проползла под бревном. Я шла второй. За шиворот осыпался песок, в бок упёрлась расщепанная доска.
Поднялись по ступеням на свет. Там седая трава, и две рыжие собаки кинулись на запах человека.
— Ребят, собаки, — застопорила ход Даша.
Развернулись.
— Здесь ещё ход, — Никита отправил фонарь в длинный узкий коридор, и свет потерялся.
— Давайте по старому пути, — предложила, чувствуя шеей и кое-чем ещё, что напоремся на суровый взгляд Николая Фёдоровича.
— Разумно, — Даша спустилась следом.
Пролезли под бревенчатым шатким сводом. Обшаркала пальто о песчаную крошку. В пальто в самый раз. Если завалит, то макинтош станет деревянным.
Вернулись на свет, вдохнули глубоко.
— Никита-а, — голосила Настя, жена военкора. — Никита, — кинулась навстречу. — Ты нормальный? — Ещё немного, и вмазала бы с треском по его затылку. — Ты не понимаешь, что ты делаешь? Я домой хочу живой вернуться. У меня ребёнок.
— Перестань — успокаивал Никита, опустив голову. Он держал в руке ёлочную игрушку. Я мяла в кармане коробок.
У автобуса встретила молчаливо группа. Напоролась на взгляд Николая Фёдоровича. Он измерил каждого из троих, отвернулся, дал отмашку «по машинам», решив: «Чего, бестолочам, доказывать?»
— Я знаю, мы сволочи, — сказала Валере и Владимиру. — Но я спички взяла.
— Здорово. Память будет, — ответил Владимир, поглядев на грязный мятый коробок. — Местные до сих пор сюда не ходят. Здесь ещё могут быть снаряды неразорвавшиеся. — Он оставался спокоен, опрокинув в Луганске несколько стопок виски. В кабине пахло хмельно.
Уезжали в ночь. Горчил дымок. Жгли по обочинам прошлогоднюю листву. Возвращались в холод. Липецк встретил снегом и минусом. Уснула, привалившись к плечу Владимира. Очнулась, в глаза ударил бойкий свет Подмосковья. А мне всё виделось Донецкое море. Теперь понятно, почему степь — это море. Или ничего не понятно. Мысли болтаются, как спички в коробке, понимая, что проиграла. Покорилась морю, забыв ему поклониться.
Родилась 19.08.1992 в г. Салават респ. Башкортостан. Живёт и работает в Санкт-Петербурге. Филолог, поэт, художник-иллюстратор. Автор сборника «#КНО_лучшее» (2021). Резидент проекта «Литературная гостиная», победитель конкурса «Поэзия улиц–2019», финалист фестиваля «Собака Керуака–2020», финалист Чемпионата Поэзии им. Маяковского (сезон 2021–2022). Печаталась в журнале «Урал» (май 2022). Победитель турнира Всероссийского фестиваля имени Алексея Бельмасова — 2023. Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Поэзия».
БЕЛЫЙ КАК СМЕРТЬ.
КРАСНЫЙ КАК ЛЮБОВЬ
***
синяя ягода ночь
лопается во рту
горечь на языке
в комнате бродит молч
трогает воздух тюль
пенку на молоке
косточка-тишина
мóлчу тому жена
сядут уста сомкнут
синий светлеет сок
там где кислит восток
мякоть лимона облако
крепкое солнца яблоко
На 1-й линии В.О.1
Вот улица, где всё и началось.
Желтеет дом облупленным фасадом.
Он подошёл бы скверу или саду —
Не линии, пронзаемой насквозь
Ветрами с набережной и звонком
Трамвая старого сорокового.
Вот улица, где всё не ново —
И ничего плохого в том.
В кафе пекут, как раньше, пироги
С творожным сыром, зеленью, лососем.
Теперь его не закрывают в восемь —
Мы целый час бы говорить ещё могли
За этим столиком в укромном уголке.
О ком мы спорили? О Пастернаке…
Как помнятся мне эти полузнаки,
Трепещущие журавлём в руке!
Вот так всё было — но не в этом суть.
Остановился миг, прекрасен и беспечен.
И вдруг покажется: сейчас, сейчас я встречу
Пусть не тебя, пускай кого-нибудь —
Но встречу, потому что сам
В.О. нас опекает, как бездомных,
И в стёклах отражается оконных
Что прочитаешь только по глазам.
***
я твоя а ты мой
с чёрным сердцем
белою головой
битой верой
и страха тьмой
я твоя а ты мой
подресничный межрёберный
губно-губной
я с тобой наконец
я с тобой
я с тобой
***
это всё пино гриджо
пальцы скользнули ближе
трепетом орхидеи нежности —
а любви?
хлопья цитат из книжек
северный ветер нижет
бусинами на шею
хрупкой моей любви
да, вот такая рифма!
что́ я ещё хотела?
что́ же ещё с любовью
можно зарифмовать?
время хрустальной нимфой
в полночь перелетело
село у изголовья
чтобы не помешать
утро вошло без стука
сытые гладят руки
вылепленное рядом
стой погоди
спугнёшь
это всё пино гриджо
ближе не значит ближе
город лежал измятый
и начинался дождь
***
глазки синие глазки красные
зорьки в небе-то у нас разные
разномастные
разноцветные
а любовь одна
беззаветная
безответная
бессловесная
неучёная
глазки красные сердце чёрное
1 В.О. — традиционное петербургское название Васильевского острова.
Поэт, член Союза писателей России, член Карачаево-Черкесского Совета молодых литераторов Союза писателей России. Автор двух сборников: «Горизонт событий» и «Пространство вариантов». Родилась в городе Карачаевске, окончила факультет экономики и управления КЧГУ, в настоящее время работает монтажером на ГТРК «Карачаево-Черкесия» Публиковалась в сборнике стихотворений Премии «Поэт года» Российского союза писателей, в сборниках «Пиши не в стол» и «METRUM», в газете «День республики» и других изданиях. Член клуба начинающих поэтов и писателей «Мэтрум», занимается фотографией, видеосъемкой, монтажом, дизайном, активно интересуется многими видами творчества, особенно кино. В 2020 году прошла курсы сценарного мастерства Марии Огневой. Финалист Национальной литературной премии «Слово» в номинации «Молодой автор. Поэзия» в 2024 году, в том же году – победитель конкурса «Проводники культуры». Награждена Почетной грамотой Правительства Республики Дагестан за активное участие во всероссийской акции «Читаем Расула» в рамках празднования юбилея 100-летия Народного поэта Республики Дагестан Расула Гамзатова (2023г.), а также Грамотой КЧРО ООО «Союз писателей России» (2024 г.).
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Другу, который перестал им быть
Сидишь, окутан сизым дымом,
В глазах — испуг непроходящий.
Измучен спутником незримым,
Но настоящим.
Кругом одни и те же лица,
Но нет желанья их запомнить.
Очередной кошмар приснится.
Ты сломлен.
Воспоминаньям предаёшься,
И застревает в горле ком.
Начавши что-то — не сдаёшься,
И — напролом!
Маячит где-то рядом счастье,
Но ты не понял в чём оно.
И покорился тайной страсти
Давно.
Задушен совестью и долгом.
От безразличия людей
Стал одиноким диким волком
Злодей.
Постыдной жизнью погублен —
Ты ищешь искупленья в смерти.
Спешишь — фортуной недолюблен, —
На вертел.
Нетерпелив и не участлив —
В самом себе нашёл изъян.
Пусть он сорняк, бывает счастлив
Бурьян.
Вся жизнь — игра с интригой века.
Без правил, счастья и любви.
Одно названье человека —
Лови.
И оскорблён, и недопонят
Самыми близкими людьми,
Но ляжешь поперёк дороги
Костьми.
Пишу тебе, но не надеюсь,
Что ты когда-нибудь прочтёшь.
Мне жаль, что сказанное выше
Не ложь.
Облака как люди
Над головой
моей
собрались
серые
грозные тучи,
Как
агрессивная пена
для солнечных
ванн —
Видимо, интересно
им
между собой
узнать,
кто круче.
Я наблюдаю
за ними
и вижу,
как всё
покрывает туман.
Слышу раскаты —
ругаются
с криком и смаком,
как
два пожилых
супруга —
Всё им не так
и не эдак,
достали
всех близких
швыряньем
посуды
друг в друга.
Дождь начался,
вместе с ним
начались
и
минуты успокоения.
Грохота меньше,
но больше воды
на асфальте,
а небо
в смятении.
Близится
финиш —
намного спокойнее
общая
атмосфера.
Солнечный круг
показался,
и
в очередь
встала непо-
колебимая
вера:
В мирное
время
и в то,
что стакан
полон наполовину,
в какие бы
от отчаяния
мы не опустились
глубины.
Бродяга
Переверну весь мир вверх дном,
Пока он занят крепким сном.
Я обойду его пешком,
Неторопливым шагом.
Пойду неведомой тропой —
Лишь мне известной, как слепой,
И оттого полупустой.
Аз есмь теперь бродяга!
Пусть дует ветер в спину мне.
Я не останусь в стороне
И буду на своей волне.
Свисти, пустая фляга!
Небыль
На горе, когда папоротник зацветёт,
И где тут же присвистнет рак,
И где дождик в четверг, наконец, пойдёт,
Когда встанет с печи дурак,
Когда локоть смогу укусить сама
И во рту поместить кулак —
Знаю, точно пойму, что весь мир — тюрьма,
И сбегу, позабыв рюкзак.
Дороге
Дорога. Белый пунктир делит тебя пополам.
Ты можешь закончиться за ближайшим поворотом,
А может — не там.
Асфальт горячий и плавит резиновую подошву кед,
А ветер спутал кольца волос
И хвосты не упавших комет.
Облака над тобой накрывают собой столбы, провода.
Я хотела добраться домой по тебе
И ушла в никуда.
Грязно-жёлтые полосы полей ты разделила
и увела восвояси
Ало-красный рассвет и с ним же — закат,
А меня ты не уведёшь так далеко и настолько легко,
как ни старайся.
Прячешь всех ушедших, уехавших раньше меня вперёд,
И показывать снова, возможно, не видишь смысла.
Думаю, что никто не давил сильно на совесть,
а она по своей инициативе тебя не грызла.
Тебя называют путём иногда, реже — тропой
[ты ею становишься, если, едва ты возникнешь,
тебя не стоптали толпой].
Людей — «непутёвыми», но не тебя имея при этом ввиду,
А тех, кто не очень удачлив и не приучен к труду.
Тобою благословляют, желая «счастливого пути».
И это бывает приятно, вселяя надежду и силы идти.
Ты символизируешь жизнь, и она тебя тоже, в ответ.
Я думаю, что из обеих из вас неплохой получился дуэт.
Хоть часто тебя обвиняют беспочвенно
в том, что ведёшь не туда…
Ты для меня — особенная,
Ведь открыла мне города.
Комментарии
Книгоноша
