Да, но

Пьянящее вино.
Гнетущая вина.
За каждым «да» есть «но»,
И нет надежды на...

Вот то, что нам дано:
Есть он и есть она.
Кирпичики из «но» —
Берлинская стена.


Но да

И каждое «но»
За каждым «да»
Поменялись местами.
Уже все равно,
Что нет «навсегда»
У нас под ногами.

Лишь снова вино.
А может, вода —
И только?
Возьми себе «но».
Возьму себе «да».
И — горько!


* * *
Навзрыд о том, о чем не хватит сил
Не говорить. И говорить — не хватит.
О том, о чем бы с радостью мой прадед
Хотел бы позабыть, но не забыл.

И журавли о чем с тоской кричат по маю.
В народе говорят — к дождю. Но за дождем...
Таится то, что я совсем не понимаю.
Что мы со страхом, точно кары, ждем.


* * *
Нам далеко за бабочек в животе,
За недосып от волненья и смех невпопад.
(Дело не в возрасте — двадцать, тридцать...)
Что-то привычное и — прости мне мою прямоту — изношенное.
Нам рукой — протяни — до осени... Листопад
Кружится, чтобы в конце концов раствориться
Под нашими —
Под моими и под твоими —
Подошвами.


Вместо прощания

Сладко пахнут старые обои,
И прохладой веет с чердака.
Посажу под окнами левкои
В цвет твоей помады, пиджака,

Простыней, что ты мне расстилала,
Когда в детстве прямо в башмаках
Я, запрыгнув, не подозревала,
Что стирала ты их на руках.

Посажу левее от малины,
Куст которой страшен и колюч.
Посажу туда, где георгины
Солнечный выманивали луч.

Как и я сейчас в твоей темнушке
Все выпрашиваю запах или звук.
Прижимаюсь к вязаной подушке,
Над которой трудится паук.

На комоде все как до ухода,
Будто ты на речку и домой.
И хотя прошло уже полгода,
Для меня — как будто бы впервой.

Я на дверь повешу «Беспокоить» —
Так невыносимо в тишине.
И задумаюсь: а есть левкои
На твоей небесной вышине?


Гамма

До

До меня ничего не было.
После — тоже, верно, не будет.
Только белое-белое небо
И застывшие в нем люди.

Только голос, пришедший из прошлого:
В нем забота, любовь и ласка.
Ни плохого и ни хорошего —
Вот древнейшая в мире сказка.


Ре

«Ребячество»? Мама, нет!
Ты знаешь, я вырасту скоро!
С отложенных мною монет
Куплю тебе дом у моря.

Смотри, как огромен мир!
Где хочешь? В Греции? В Польше?
Пока что лишь на пломбир
Хватает... Но будет больше!


Ми

Мир огромный, а я в нем — точка.
Жизнь — слепой бесконечный бой.
Но сквозь страхи я слышу: «Дочка,
Я люблю, я горжусь тобой!»

Та любовь во мне зреет, зреет...
Не скрывай. Не грусти. Не ревнуй.
На щеках, как трофей, алеет
Первый с миром мой поцелуй.


Фа

Фамилия меняется, но я
Не чувствую серьезных изменений.
Ты говоришь «супруга» и «моя»,
А я смеюсь от этих выражений.

Не чувствую себя я старше ни на миг.
И, к сожалению, совсем не помудрела.
Вот только страшно — как бы не привык
К одним глазам, к одним изгибам тела...


Соль

Соль поваренную на соль морскую
Променять бы. Но не менять
То, что любишь меня такую —
В старом платье, и сбилась прядь.

То, что любишь меня любую,
Потому что не можешь «не».
Оттого ль и тебя люблю я?
Как рисунки детей на стене...


Ля

Ляпис-лазурь — родные глаза —
С вкраплением янтаря...
То, что случилось, скажи мне, «из-за»
Или все-таки «благодаря»?

Строить конечно же не ломать.
Чувства тоже живут и дышат...
Но будто бы нечего больше сказать
И некому больше услышать.


Си

Сидеть одной, седеть одной.
И зиму ждать — она вот-вот...
И серебристой сединой
Встречать благой ее приход.

Не горевать и не жалеть
Себя, что призраком осталась.
Все будет лучше, лучше впредь.
А мой уход — такая малость.


* * *
Сидеть напротив тебя,
как Улай напротив Абрамович.
Спустя столько лет —
и видеть в тебе все ту же.
Только лишь на щеках
пропали куда-то ямочки,
волосы стали короче,
юбки — длинней и уже.

Взглядом тебя касаться,
иначе — пошло.
Слова не обронив,
общаться душами.
Мы — то самое
прошлое,
недосмотренное,
недослушанное.

Странно ведь, как бывает,
не правда ли?
Столько кругов намотано,
дорог исхожено!

То до небес взлетали,
то на асфальт падали.
И вот мы здесь, повзрослевшие,
не похожие

на себя. Невольно не
жизнь ли меня так
«исковеркала»?
А я смотрю на тебя,
и больно мне.
Будто впервые задолго
смотрю в зеркало...


Сейчас, вытесненное множеством было и будет

Ты ведь знаешь, что настоящего нет.
Жизнь — ускользающий момент.
Меньше секунды и мили-.
Мы — то, кем мы были
И как помним это.
Я — много света
И темноты —
И ты.


* * *
У меня под ногами трава.
И это, может быть, ты.
Когда-то твои слова,
Когда-то твои черты.

С прижизненного портрета
Овал твоего лица.
А что, если лишь это —
Ты истинный, до конца?


* * *
В нас живет необъяснимая тоска
по утраченному дому при рожденье,
при паденье наземь свысока,
где так равнодушно облака
глядят подчас,
не помня нас.


* * *
Мокрый асфальт — звездное полотно,
плотное сжатье Вселенной в одну точку,
в одно измеренье,
в одно звено,
в камеру-одиночку.

Взгляд человека, направленный в пустоту
(пусть и со шрамом от внутреннего разлома),
напоминает ей
вечного сироту
в поисках дома.


Космическое

Сначала был Кельвин, затем — Купер.
Никто не вернулся. Никто не умер.
Никто не нашел себя среди звезд.

Ни дважды свет, ни вечная темень
Не стали религией, домом, теми,
С кем было искренне и всерьез.

Они блуждали среди незнакомцев,
Мечтая однажды увидеть Солнце,
Как в первый раз.

Познать утрату тысячекратно,
Но возвратить, отмотать обратно
Семь лет за час.


* * *
Не повторится вчерашний свет,
Но образ Солнца навеки свят:
Его мотив не единожды спет
Сердцами, что никогда не спят.

Услышит грешник церковный звон
И будет принят и к ужину зван.
Там безобиднее каждый урон
И поцелуи нежнее у ран.

Там обретет он и кров, и дом.
Не будет крови, один лишь дым.
Но для него все покажется сном,
Где Солнце молча беседует с ним.

И дрогнет голос, и к горлу — ком.
О, Солнце, видишь меня каким?
Я пред тобою — любой, в любом.
Но даже так — безусловно любим.