И от человекъ отгнася, и сердце его со зверьми отдася^[1].
Даниил. 5, 21

Акимушкин включил их в десятку умнейших животных. Но, если начать разбираться, неслыханное ведь самомнение. Чтобы составить список, себя надо мыслить вне списка. Или в крайнем случае видеть себя в том топе на первом месте, что само по себе наглость. Как тогда быть с указанным прозорливцами: до поры скрывалось в образе человека животное, с душою животного?

Свинознавец Кабанник вознес их на пьедестал, коим сам себя и назначил. Самоуничижение знатного животновода перед исследуемыми объяснимо родом деятельности. Но, может быть, толчком к осознанию призвания в неизбывности супоросости, интенсивности плодовитости нежвачных парнокопытных стала ухмылка судьбы — говорящая фамилия, потрафившая профпригодности?

Случайно ли, например, знатоком выделки кожи, в кипах на глаз отличавшим казанскую, красную юфть от прочей, любую разновидность лайки, шагрени, выростка, опойка, был человек по фамилии Рылов?

Не иначе Кабанника в детстве друзья дразнили поросенком, хрюшкой, а он — назло — сделал заботу о свиньях делом жизни. Не прогадал. Возведя в апологетику, вывел герменевтику, толкование вида, ибо был свиноводом. Был в шаге от того, чтобы на форумах и на фермах зазвучало вновь открытое направление. Значилось бы в титулах монографий, в заголовках международных научно-практических конференций: «Введение в свинознание», «Вход в свинологию».

Может, правильно, но не верно, ибо верность — от веры, а правильность — от правила. Соблюдая модели словообразования, логос следует совокупить с латинской основой. В переводе с латыни: sus scrofa domesticus — свинья по-домашнему. Suidae — свиньи. Свинология, последователь — сускрофолог.

Сальтесон и Смит-Вессон!.. Занимательное свиноведение, веселая наука обратила нас с Димой и Кнуровым в ярых последователей, охмурила сектантством похлеще какой-нибудь сайентологии.

Кому свинья, а нам семья. Все сродники: Дима — старший брат, они свояки с Кнуром, женаты на сестрах, Наташке и Маше. Папаша — Борис Зиновьевич. Таньку, младшую дочь и сестру, прочат малому в невесты, то есть мне.

Баш на баш. Заправила у них Кнур. Хозяйство, дела, все такое. Связи и бабки — тестевы. Борис Зиновьевич, в сокращении Борзенович, жук еще старой школы, рулил в советские времена в Пахарском районе потребительской кооперацией. Сейчас на покое, шурудит огородные грядки на поместной дюжине соток под присмотром супруги. Сама тетя Зина полоть не в состоянии по причине своей необъятности, но командует с табуретки дюже зычно и властно.

Кооперации как бы нет, но потребительство в силе. Сохранились и связи: от Бориса Зиновьевича перешли по наследству к Наташке, с ней — к муженьку, ко Кнуру или ко Кнуру.

Кнуров импортировал мясо. В переводе с кнуровского бахвального, заливного языка на обычный это означало завоз на малотоннажной «газели» партий товара из близлежащей незалежной в Нистрению.

После тщательной сортировки под цепким взглядом Бориса Зиновьевича и тети Зины, под командные окрики нахрапистой Наташки, пошедшей породой в мамашу, мясо распределялось по нескольким точкам мясных павильонов на рынках района и Парадизовска.

Димка — или Димон, как они хором кликали брата, — был у сродников на подхвате. Маша с детками, семью надо кормить, а Димкин диплом историка ему ничего, кроме направления в Пахары, не дал.

Захотел откосить от армии, устроился в сельскую школу учителем, тут напоролся на судьбу, супоросую Машей и ее кровнородственными свинарями. Лучше полторашку пробегать в кирзе, чем батрачить всю жизнь в хлеву у тестя.

Утрирую? Мать говорит, палку перегибаю. Лучше жить бобылем, спиваясь от местной самогонки?

Дима при деле, дети обуты, одеты, накормлены. Маша хозяйственная, бизнес семейный — что плохого? Все свои — всё, значит, в дом. Свои дома.

С мамой спорить непросто. И не надо. Самогонку на дух не переношу. В армии, понятное дело, перебирать харчами не будешь. Что внесли из дому, из самохода в каптерку, и пьем.

С осени дембель, нынче студент-правовед, уважаю свое право выбора. У Бориса Зиновьевича и, значит, у Кнуровых пьют исключительно самогон. Наташка с тетей Зиной гонят из сахарной бражки.

Дима до женитьбы не помню чтобы имел тягу к самогону. Не то что сейчас. Им смешно. Гоготали на Рождество. Было им весело от моих убедительных доводов.

Нельзя шашлычное мясо запивать самогонкой; жареную свинину запивают вином, причем красным. Свинина с самогонкой не со-че-та-ет-ся!

«Как не сочетается?! — кричал Кнуров. — Начитался книжек! Ты, умка, не запивай, а закусывай!»

Наташка командным, осипшим от сивухи голосом перекрывает муженька:

— У нас все сочетается! Танька с сессии приедет, быстро вас сочетаем!

И все хором уже вразнобой:

— Сочетаем! Ха-ха!.. Сочетаем!..

Это все так, лирические экивоки. Суровая суть, низавшая будни трансграничного трафика, красным венчавшая праздники, для ушлой компании «Кнуров & сродники» заключалась в одном только слове — мясо.

Подвизаясь в свинине, в своих разговорах они почему-то упорно именовали продукт оборота, добычи и сбыта исключительно мясом. Зашибали деньгу, доводя до потребителя искомую животину.

Где в свинотрафике скрывались подвох и маржа, для меня оставалось секретом, впрочем, нисколько ход моих мыслей не обременявшим. Не давало покоя другое, и все по прихоти Кнурова. Знает, скотина, мою щепетильность в теме питания, вот, чертов кольщик, и подколол.

Черви в чреве. Гельминт, разросшись в кишечнике от личинки до огромных размеров, откладывает яйца в кровь, и ток разносит их по органам. Спам-рассылка по организму. Получи — распишись — заразись. Taenia solium^[2]. Соли и ум, Таня. Спасения нет. Ни соль, ни огонь, ни химия его не берут. Попадет кладка в мозг, и стирается память, в глаз — слепота.

На чреве своем вползая в сердечную мышцу, червь ее изъязвляет. Сказано, что не надо бояться того, что войдет через рот. Страшись того, что изо рта, ибо из сердца. А если харкаешь красным? Червлено червоточиной сердце, обернувшись в картежную масть. Так вот, значит, кто испытующий сердца и внутренности.

Червь царит в голове. Вполз туда и никак не выходит. А Кнурову только и радости. Еще бы, грузчика загрузил. Точно червь, скользкий и круглый, прополз, отложил ради забавы кладку беспокойств и сомнений.

«Не грузись! — кричит. — Зараза к заразе не пристает! Надо было не винище дуть, а самогоночку! Она все микробы выводит». И гогочет.

Накануне ели шашлык. Свинина парная, мясо слегка не дожарилось, а значит — простор для трихинов и прочей гельминтизации в загруженной с ходу башке. Тем более что в поездку меня взяли грузчиком, в подмогу Димону.

Дело верное, да и свадьба, можно сказать, на мази, на носу, почти уже на пятаке, так что деньги нужны до зарезу.

Прошлый кон Кнуров играл с «двумя лбами», а в этот вскрылся секой^[3] тузов. Дима схитрил, спасовал, снова вовремя, чертыхаясь и морщась от болей в спине. Мол, и рад бы вступить, да опять одни мизеры. А я, как упертый, повысил заново ставку и при вскрытии оказался ни с чем.

— Э, такими темпами еще до получки все денежки спустишь... На женитьбу останется кукиш... — гогочет Кнуров, собирая карты в колоду.

— Ничего, пойдет под венец гол как сокол... — вторит Димон.

— Ага, навроде тебя...

Дима хочет ответить, но, передумав, отмалчивается. Кнуров своим торжеством заполняет тесноту запотевшей кабины: несдержанно ржет, с азартом, старательно помечая в блокнотик очередной выигрыш.

За Димона обидно. Мог бы Кнуру рот и заткнуть, а то жлобская эта натура возомнил себя невесть кем. Подкольщик, мать его. Впрочем, и сам бы заткнул, однако сидишь, в рот набравши воды. Потому что, как ни крути, а вы от него зависите, потому как если вся эта мутотень и выгорит, то только ухватками Кнурова. К тому же не хуже Димона знаешь, что рука у Кнура тяжелая. Хотя как у кольщика — легкая. Таков парадокс.

На Рождество в доме Кнуровых всегда забивали кабанчика. И этот сочельник в череде прочих не остался без подчерёвка^[4]. Родня всем числом на подхвате, вожделея свежей убоинки, а Кнур самолично управлялся с животным. Надо признать, делал это умеючи. Голову оголодавшей свиньи накрыл вываркой, а Дима задом, за хвост вывел ее из хлева. Тут Кнуров действует сам: левой рукой ухватил борова за переднюю правую ногу, дернул ее вверх, навалился всей массой, словно в сумо, используя бульдозерное теснение, опрокинул тушу на бок.

Заточка в правой руке наготове; пока весь прочий Кнуров с красной от напряжения рожей проводит прием удержания елозящей с визгом туши, заточка стальным острием приближается к шкуре и входит, почти не встречая сопротивления, по самую рукоятку. Глубина погружения стали отмеряется степенью визга. Пика пронзительность достигает, когда пика пронзает сердце животного. Визг становится нечеловеческим криком.

Кнуров аккуратно извлекает алое жало. Наташка перехватывает заточку, взамен кладет Кнурову в руку шампанскую пробку, которой тот затыкает рану. Все это время он продолжает удерживать животное, что еще верещит. Но дело сделано, и через мгновение свинья затихает.

На Рождество я им помогал и при самой сцене заклания присутствовал. А на Старый Новый год мы с мамой из-за пригородной маршрутки припозднились и прибыли уже к шашлыкам. Тогда, на Васильев вечер, Дима спину и сорвал.

Чтобы слить из животного кровь, свежезаколотого подвешивали на крюк. Наташка подсовывает выварку под тушу, а Кнуров вынимает из свиньи пробку из-под шампанского.

Чем больше вытечет, тем лучше для мяса. Из кровищи сделают кровянку: хорошенько помоют свинкины кишки, почистят, потом набьют взбитой кровью — это чтобы комков не было, — гречневой кашей, подчерёвком и салом. Мама кровянку не ест, говорит, что у них в Белоруссии ее так и называли — «кишка». А тетя Зина говорит, что если гречку для кровяной колбасы отваривать в бульоне от сальтисона^[5], тогда еще смачнее. Надо следить, чтобы гречка при смешивании с сырой кровью была неостывшей. Подчерёвок можно пошкварить, добавить и щековину, то есть вырезку с щек. Куда еще смачнее?

На Васильев вечер тетя Зина сальтесон не делает. Готовится тот из разрубленной головы, а голова нужна для другого застольного блюда.

Тетя Зина, начиняя глянцевыми от жира, толстыми пальцами блестящие кишки, рассказывает со своей табуретки, что у них в Маяках Васильев вечер называют Меланкой и что на Меланку на стол свиная голова подается целиком запеченная. А ведь по старому стилю это ночь с 31 декабря на 1 января.

Тушу подвешивали как бы втроем: Кнуров, Димка и Борис Зиновьевич. Трое-то трое, да Борис Зиновьевич больше пыхтел, чем держал, вот Дима и надорвался. Потому в путь-дорогу и взяли меньшого, то есть меня. Хотел сказать — «их тесть», да споткнулся. Без пяти минут — «наш». Танька должна сегодня на каникулы приехать.

Все эти разговоры про женитьбу поначалу протекали как-то в шуточном разрезе, а потом гляжу — ни в каком уже не шуточном. Под конец, когда накачались своей самогонкой, так всерьез давай обсуждать.

У Наташки рот не закрывается, как, мол, и что у нас с Таней будет, и мама с тетей Зиной, гляжу, общий язык нашли, что нечасто бывает. А вино у них какое-то магарычовое, пахнючее, тяжелое, в голову ударило, и я давай призывать к тому, что, мол, может, надо сначала у меня да у Таньки спросить, что мы с Танькой-то толком и не общались, а Наташка свое прёт, что наше дело молодое, что «толком», мол, пообщаться никогда не поздно, что разговоры будем потом разговаривать, что вон, мол, старики пусть разговоры разговаривают, а молодым некогда языками двигать, мол, другими органами надо двигать. А прочие только ржут и потными своими ряхами кивают, и мама кивает, Дима поддакивает, а Кнуров ему сивуху подливает.

Шашлык их недожаренный до сих пор не переварился. Комом лежит в животе. Хорошо еще, был перерыв, пока мы с Машей и племяшами сходили в церковь. Маша заранее звала хотя бы кусочек застать праздничной всенощной службы, да, кроме меня, никто не собрался. Тетя Зина хотела, но передумала, а прочие из-за стола не пожелали вставать.

С утра и без того было муторно, а потом еще в «газели» кнуровской растрясло. Да еще этот гад взялся травить страшилки про глистов и гельминтов, которые, мол, от свиньи к человеку попадают через недожаренную, гори она огнем от дров плодовых деревьев, убоинку.

Я к таким разговорам не то чтобы чувствителен, но, когда пребываю в сумрачном настроении, когда дух угнетен канунными возлияниями, могу впасть в разновидность надуманной фобии, в состояние неотступно преследуемого всякими гадостными мыслишками.

Сознание рисовало картины одну живописней другой, как в запутанном мраке кишок, в безвоздушном эребе чрева беззастенчиво паразитировали анаэробные твари, снося свои мерзкие яйца, свивая в восьмерки и кольца склизкие ленты Мёбиуса.

Может, за пределами своей темы Кнуров прост, как пробка, но внутри ее что-то кумекает. С кирзой меня удивил. Когда про армию пошел за столом разговор, вдруг выдал, что, мол, пупырышки на кирзе имитируют свиную кожу.

Это они начали про то, что ноги у меня слегка колесом. Ну, это от футбола. Со школы еще бегал в нападении. В части из-за этого был на хорошем счету у командиров и со старослужащими нашел общий язык, не сразу, но нашел, еще «по духанке», в первые полгода. За факультет выступил, но всего пару раз. Что-то былая тяга к игре пропала. Даже вот в университетскую сборную зовут, а я не иду.

После армии стал к футболу неожиданно остывать. Набегался, что ли? И еще нездоровый этот ажиотаж по телеку там, в новостях. С одной стороны, миллионы какие-то запредельные, истерика просто вокруг мегазвезд в бутсах, и каждый второй непременно в татуировках и в дурацкой прическе, и тут же их купли-продажи, точь-в-точь на невольничьих рынках или там на сельскохозяйственной ярмарке.

И еще — после пепелища одесского Дома профсоюзов. У меня как раз отсчет «стодневки» пошел. Заступил в караул уже бритый налысо, в аккурат к Первомаю, а когда сменился, решили отметить майские и заодно начало «стодневки». С дежурным по роте согласовали, «духи» водяры принесли, тушенку, батон — все как положено. У одного из молодых планшет припасен, ну там для музыки или видео вдруг захотим посмотреть. Помню, уже вторую распили, хорошо так сидим, а я новостные ленты в Интернете решил глянуть, ну что-то типа в формате расширения кругозора и политинформации. Ну и насмотрелись в ту ночку, как в жемчужине у моря зверели, терзали людей и жгли заживо.

В кино про пиратов корабль назывался «Черной жемчужиной». Была жемчужина, да вся вышла — в копоть и гарь, в бисер, как раз для метания. Была у свинки золотая щетинка, да в грязи завалялась.

Мне вот мнится: если человек произошел от обезьяны, то по силам вполне и в обратную сторону — оскотиниться. Схожие мысли есть у Саровского, у Феофана Затворника: был человек животное, пока Боженька не сделал кем следует. Почти что по Дарвину.

Теперь нужен не Саровский, а Swarovski. Наряди свинью в серьги, а она в навоз. Вот и в черноморовой жемчужине события развивались примерно в такой же последовательности: скотство с шашлыками из человечины в апофеозе, а вначале — футбол и марши болельщиков. Не знаю почему, только с той ночи тема кожаного мяча накрепко у меня увязалась с горелой человечиной. Даже Лига чемпионов теперь не катит. Что-то не хочется — ни с пивом, ни без.

Больше читаю книжки, ну там для зачетов с экзаменами и просто всякие, не по предмету, но с человеческими мыслями, переживаниями. Короче, наверстываю, набираюсь разумения.

В общем, дорожки наши с футболом вроде как разошлись, осталась на память ненавязчивая закругленность нижних конечностей, хотя нисколечко не мешавшая топать своей тропинкой.

А Наташка ржет на весь стол так, что скопом трясутся лоснящиеся ее подбородки, и, пыша сивухой, визжит, вопрошает: если ножки малость округлые, то как, мол, сапожки с меня в армии не скатывались?

А я в ответ: мол, вот так, не скатывались, мол, с трех подбородков проще скатиться, даже на санках можно. А Наташка аж поперхнулась, а Кнуров, и так красный, еще больше побагровел и набычился. Мама начала меня за рукав дергать, а Борис Зиновьевич вдруг как скажет: «Угомонитесь!» — и так веско, а сам на Наташку так посмотрел, будто свинчаткой помахал перед носом.

Всем стало ясно, что это в ее адрес и отчасти Кнурова. И те языки прикусили, а тетя Зина затараторила вдруг про то, что, мол, Танька, когда звонит, только и спрашивает, как там, мол, Лёнька. Это я то есть. А я в ответ, что, мол, чего это она у тети Зины спрашивает, могла бы и мне позвонить и спросить или в Интернете списаться, что, мол, я у нее в сетях в друзьях — в Одноклассниках и ВКонтакте, и что-то не видно, чтобы она сильно интересовалась, как там Лёнька.

А Маша вкрадчиво так говорит, что, мол, Таня больше бывает в Фейсбуке, а я в ответ, что нет у меня на Фейсбуке страницы, потому что все друзья и знакомые в Одноклассниках и ВКонтакте. Маша хорошая. Добрая, совсем на родню свою кровную не похожа. Может, немного на Бориса Зиновьевича, что-то неуловимое в лице, и руки так же возле тарелки складывает.

Мне тогда вдруг на душе как-то стало хорошо, приятная теплота разлилась. Не знаю, или оттого что Наташку срезал, а Борзенович за меня заступился, или от сказанного тетей Зиной. Решил про себя, что надо страничку на Фейсбуке открыть. Это, наверное, винище их пахучее действовало.

Короче, про кирзу я потом в Интернете проверил. Кнуров правду сказал про пупырышки и имитацию свиной кожи. Сечет импортер кое в чем.

Я вообще как-то начал этой темой интересоваться. В смысле свиней. Только с другого конца. В том смысле, что их они интересовали только со стороны мяса, без смысла, на заточенном конце пики. Так сказать, со стороны бахтармы^[6]. Я усматривал в этом заведомую несправедливость, исключавшую смысл, обусловленный самим историческим истечением времени, и предпринял попытки до этого смысла добраться.

Понура свинка глубок корень роет. Попытки эти, мне самому неясной природы и, следовательно, хаотичные, не систематизированные, взывали больше к чувствам, чем к разуму, ясности никакой в предмет не вносили, а, напротив, усугубляли душевный сумбур и смысловую неразбериху.

«Кнуров & сродники» к моим изысканиям относились как к блажи и глупости, даже Димон и отчасти мама в этом вопросе как бы брали противоположную сторону. Наташка вообще не могла сообразить, на кой сдались книжки, как попугай, повторяла тети-Зинину глупую шутку о том, что единственная полезная книжка — сберегательная. Кнуров охотно включался со своими подколами, добавляя, что, мол, Лёнчик из кожи вон лезет, хочет стать умкой. А я ему отвечал, что лучше — белым медведем, чем боровом или там бегемотом.

На нашу с печатными буквами сторону и даже защиту вставала Маша. Она одна мою тягу к чтению поддерживала полностью и детишкам, Борьке и Зиночке, читала книжки, можно сказать, с младенчества. Как ни странно, отчасти мой книжный интерес одобрял и Борис Зиновьевич, судя по всему, усматривая в нем задел для моих грядущих успехов на ниве права и юриспруденции, возможно, с какими-то выходами на перспективы их свинодельческого бизнеса.

Этими иногда проступавшими в Борзеновиче ожиданиями я объяснял для себя то и дело проскальзывающую ревниво-завистливую и оттого намеренно презрительную неприязнь ко мне Кнурова, перенимавшуюся и Наташкой. В толстокожем, я бы даже сказал, толстошкуром их бытии, абсолютно тождественном быту, литература исключалась как класс, наличие же искусства вполне умещалось в эфирных трансляциях «Радио Шансон», а также в одной и той же на все красные поводы на полную громкость включенной подборке аудиозаписей, представленных опусами Пугачевой, Сердючки, Киркорова, Баскова и Михайлы Поплавского.

Искусство, как и страдание, очищает. Поэт предвкушал обливаться слезами над выдумкой. А ведь это все одно что при потере самого близкого, и тут нет границы — человека или животного. Словно душ для души.

Признаюсь, обливался слезами в жизни два раза. Первый — когда мы вместе с папой хоронили нашу Линду на речке под Парадизовском. Самой лучшей на свете собаке только исполнилось два года, когда она выбежала под прицеп «КамАЗа». Родители подарили мне щенка спаниеля на день рождения и назвали Линдой, в честь хозяина Леонида.

Линда прожила еще два часа, скулила на балконе совсем по-человечески, и, когда папа оттуда ее выносил, лицо его было мокрым от слез.

Когда папа умер, мне было четырнадцать лет. Я считал себя взрослым, мужчиной и на похоронах старался не дать волю напиравшим слезам, когда выносили гроб и в нестройно, тоскливо гнусавивших трубах оркестра отчетливо слышался вой умирающей Линды, и даже не шевельнулся, когда заколоченный гроб опускали в коричневую яму и кладбище огласил первый залп почетного караула, а мама и державший ее под руку Димка одновременно вздрогнули.

Над книгами слезы не лились. В некоторых случаях подступало что-то схожее с комом, откуда-то снизу, из самой утробы — к гортани и горлу или к чему там еще. Неужто тот самый катарсис? Как проблеск. И повсюду потом в организме — легкость, возвеличивающий озон.

Будто самым нутром своим, физиологией учуял, что не чужд человеческому. И ведь в тот самый миг, когда автор ничтоже сумняшеся окунул тебя в самое свинство. К примеру, спазм и нутряное восстание вызывала сцена в грязном, как хлев, кабаке, где Мармеладов экзальтированно исповедуется перед Раскольниковым про то, как довел до ручки семью и дочь до панели. И ведь, окаянный, каялся, кричал: «Я свинья, ибо образ звериный имею!» Тем как бы одолевал им самим констатированное состояние прирожденной скотины, прорастал до подобия человека и тебя, стоеросового читателя, увлекал за собой. Нашедший силы сказать «Я — свинья!» уже вне свиньи. Или это бессилие?

Как бы там ни было, истинное искусство, как и страдание, очищает. Тот, кто не любит искусство, не то чтобы нечист, но приближается к таковому. Неочищенный.

И вот тут со скотом начинается путаница. Человек, опускаясь до мерзости, уподобляется животному, принимает звериный образ. Но как тогда быть с очищающим душу страданием? Ведь и муки — то самое, что единит человека с животным.

Нож, приставленный к горлу жертвы, делает ее агнцем вне зависимости от того, кем изначально являлась жертва — молочным, двухнедельным ягненком от первородных, или христианином-коптом, в числе еще двадцати одного соплеменника взятым в плен на заклание под ливийским Триполи.

Получается, что искусство (при условии, что оно истинно; впрочем, если не истинно, то и не искусство) есть некая тренировка, предуготовление к грядущим страданию и чистоте — к тому общему знаменателю, в котором, если сподобиться, возможно будет единиться с животными, ибо они, хоть и меньшие, знаменателем этим и без того наделены.

Разве не это подразумевал Лествичник, говоря о соборе всей твари? Случайно ли в Апокалипсисе животные расположены ближе к престолу, чем праведники?

Тогда встречный вопрос: так ли уж неугоден знаменатель прирожденного свинства? Не есть ли столь заманчивая для природы двуногих тенденция оскотинивания — подсознательная констатация очевидного, в своем роде отказ от гордыни и власти, смирение перед фактом, что сотворенный из праха — пусть, в отличие от четвероногого, рукой Самого Создателя и Им же наделенный душою — все равно есть прах?

Не являются ли бегемот — верх путей Божиих, и левиафан, сотворенный бесстрашным, перед Иовом братьями большими? Такими их называет Сирин, добавляя «и лучшие звери».

С этих больших и лучших все и началось. А вернее, с Акимушкина.

В третьем томе его «Мира животных» прочел, что свиньи — ближайшие родственники китов и бегемотов. Кому свинья, а нам — семья. Странным показалось, что млекопитающим, или зверям, Акимушкин отвел том первый, а домашних животных и скот иже с ними загнал в том третий, к насекомым и паукам.

У Сирина скот — четвероногие, сотворенные в один день с человеком. А днем раньше сотворены киты великие. В Книге Бытия они водяные животные огромных размеров, среди коих большой змей и крокодил. Не была ли свинья некогда подобна левиафану и бегемоту перед лицом Иова? Не был ли ближайший родич созданных прежде и сам старшим и, следовательно, по субординации и большим, и лучшим и только впоследствии, под гнетом неведомых обстоятельств, от образа и подобия своего отступивший и оскотиненный?

Понура свинка глубок корень роет. Стремление разобраться в вопросе усугубляет путаницу. Говорят: «Бог в деталях», — но известно, что с неменьшей охотой в них кроется дьявол. Нюансы множили смыслы. Чистые помыслы увязали в них, превращаясь в попытку из болота тянуть бегемота, который в свою очередь оборачивался свиньей торжествующей — ощущавшей себя в этой жиже превосходно, не мнившей предпринимать ни полшага встреч порывам своими раздвоенными копытцами.

С искусством все выходило тоже не так, черным по белому. Выходило по лазурному красным — таким, как кровь коптских рыбаков в средиземноморских водах. Или, как выяснилось, оранжевым по зеленому.

Голливудский режиссер фильмов ужасов Мэри Ламберт заявила, что запись расправы игиловских боевиков над христианами-коптами была смонтирована в студии. В действительности палачи в черных балаклавах убивали людей в оранжевых робах не на берегу залива в Сирте, а в помещении, на фоне «зеленого экрана». Прибрежный пейзаж в кадр явился позже. Мэтр жанра, получившая известность после фильма «Кладбище домашних животных», отметила, что создатели ролика казни использовали прием ротоскопинга: идут ли жертвы или стоят на коленях, их всегда шесть, как штамп, что обязательно повторится на следующих кадрах.

Со знанием дела режиссер добавляла, что превратить Средиземное море в красное от крови — эффект ужасающий, но в действительности для этого недостаточно крови двадцати одного человека. Кровь на воздухе быстро меняет цвет.

Кровавая Мэри с сожалением констатировала, что хоть не на берегу, а на фоне «зеленого экрана», но казненные копты были действительно казнены. В скором времени не заставил себя ждать ролик, отвечающий не столь взыскательному вкусу киношника. На кадрах, снятых кровавыми операторами ИГИЛ под Дамаском, не партиями, как коптам, а скопом палачи отрезали головы пятнадцати сирийским христианам.

Сходство с роликом из-под Триполи видео из провинции Эль-Хасика имело не только в деталях одежды жертв и палачей, но и в сути. Кино было нечеловеческим, причем не в каком-то морально-нравственном, символически-аллегорическом значении этого слова, а в самом буквальном, библейском.

Нечеловеческая суть кино заключалась в отсутствии в кадре человеков. Жертвы в оранжевых робах были обреченные на заклание агнцы, а их палачи — нелюди, творящие нечеловеческое. Что таилось под их балаклавами в момент кульминации, когда с рыком и криками лезвия перерезали хрипящие болью, кровью плюющие жилы? Образ звериный? Каинова печать? Дьявол носит балаклаву.

Иероним указывал на Дамаск как на место, где Каин убил единоутробного брата. Слово «Дамаск» означает «Кровью поить». А по старославянской традиции, от Каина исходит «окаяти», что значит «проклясть».

Фильм «Кладбище домашних животных» я посмотрел как раз после Линдиной смерти. Страдающее воображение, доводя до воспаленного бреда, представляло, что ивовая роща на берегу Днестра — разновидность того индейского кладбища и что Линда сейчас прибежит, поскребет лапой по дерматину входной двери. Папа меня успокаивал. Я ему до сих пор благодарен за то, что он не пытался втолковывать, что, мол, так быть не может, потому что берег Днестра и закопанная в нем собака — это наша реальность, нистрянская, а индейское кладбище, над которым тяготеет проклятие и которое способно возвращать животное в виде злобного зомби, — это выдумки Голливуда.

Летом, каждые почти выходные, мы семьей или семьями, вместе с папиными сослуживцами, отправлялись в ивовую Линдину рощу, чтоб купаться в Днестре, жариться на солнце и жарить на костре нанизанную на шампуры маринованную свинину. Не являлись ли те, одно за другим, поедания свиного мяса в прибрежной ивовой роще попытками некоего очищения?

Кнуров с этим вопросом справлялся заправски. Чтобы кожа животного не пропахла неприятным запахом газа, заколотую свинью он смолил не газовой горелкой, а соломой с добавлением стружек, хвои и кукурузных стеблей. После, пока Дима с Наташкой лили на обгоревшую шкуру теплую воду, равномерно соскабливал острым ножом верхний слой темно-коричневого нагара, пока кожа не становилась чистая. Свинке не до поросят, коли самоё смолят.

Сказано, что закалывающий вола — то же, что убивающий человека. То же с приносящим свиную кровь. Животным Боженька дал лишь раститься и множиться, а человеку — размножение и владычество над рыбами, птицами, скотом и над всею землею. Означает ли это и власть над человеками лишь по образу, но по сути — животными? Кто в реальности властен над оскотиненными?

Григорий Нисский образ Божий толкует как идеал, а подобие Божие — как дело личных усилий. По образу Божию — по образцу совершенства, по подобию — по свободному произволению. И ведь Боженька сотворил человека не по Себе, а по образу Своему, то есть образец на тот миг уже наличествовал? Предвечный идеал был изначально?

«Образ» — икона по-гречески. Художник-авангардист, топором искромсавший икону, превратился в собаку — четвероногого.

Сотворим человека... В самом буквальном смысле «сотворим» означает «совместное творчество», то есть «Троицу Живоначальную», воссозданную тайновидцем Рублёвым.

Образ нетленный — неизгладимое свойство природы человека — дан искони. Вопрос в уподоблении. В толковании Раскольникова задается он следующим образом: тварь дрожащая или право имею?

Парадокс заключается в том, что дрожащая тварь в раскаянии уничижения уподобляется высшему, вбираясь собором всей твари. Кому уподобляется тот, кто право имеет или обладанием таковым себя наделил? Покорилась же тварь суете.

Неслучайно в книге, начавшейся с монолога о прирожденном скоте, эпилог возвещает о том, что появились новые трихины. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Герцен вещал с того берега, что трихинеллы — духи, одаренные умом и волей. Не явился ли анаэробный гельминт прообразом змея? Ведь сказано про отступников, что их червь не умрет и огонь их не угаснет. Не этот ли круглый червяк таился, точил, испытывал сердце и внутренности, вызывал томление матери Каина?

Червь во чреве. Чем невиннее плоть, тем проще ей оскотиниться. Ведь первый восставший среди человеков по наивности даже не ведал, как умертвить ему брата. По одной из версий, способ убийства подсказали Каину птицы. По другой — ударил того виноградной веткой. По третьей — ослиной челюстью. Или свиной? По четвертой — заколол камышовым стеблем, как закалывал Авель первородных от стада ягнят.

А кто научил это делать пастыря овец? Не пастырь ли человеков? Не потому ли призрел Господь на дар Авеля, что уже был весьма хорошо знаком с приятным ароматом от тука? Не тем ли только обойден и виновным оказался Каин, что был хлебороб, а хлеб, полевая трава, добываемая в поте лица, была окаянной едой для изгнанников?

Сводило спазмами зверского голода мальчуганский живот, когда стелился шашлычный дымок в ивовую рощу, спускаясь течением Днестра. И ведь был же Создатель первым кожухарём^[7], сделавшим собственноручно кожаны ризы для первых изгнанников.

В связи с этим возникает масса вопросов: кожу для риз вымачивал, как древнерусские усмары, в квасу усниянном? Или в березовом дёгте и ворвани? Или, подобно аравийским кожевникам, в голубином помёте? Тогда что за голуби? Не того ли рода, что кичитка с веткой в клюве: посол нем, что принес неписану грамоту к Араратской горе, а потом к Иорданской купели?

И наконец, что за кожа? Не тех ли животных, больших и лучших, которых за вину заражения червем уготовили к оскотиниванию? По предположению Сирина, животные эти были умерщвлены, может быть, пред глазами самих же изгнанников — чтобы после питались их мясом, прикрывали свою наготу кожами и в самой смерти их увидели смерть собственной плоти.

Имя Каин звучит на библейском Кана, что значит «Создание». Не возопил ли Создатель — в раскаянии и прискорбии, в крови несчастных животных, в гневе на то, что пошло все не по задуманному, закалывая и свежуя новые жертвы, — одно в непрестанной досаде: «Канайте отсель, окаянные!»?

Рог стал знамением окаянному за кровь брата, чтобы отличать его между прочими сынами Божьими. По признанию матери, он был человек, приобретенный от Господа, а Бенни Хин считал, что они с Авелем были близнецы. То есть, убив брата, Каин в буквальном смысле убил свой образ, свое подобие, которые были суть образ и подобие Божии. Убил человека и в себе, потому обрел рог — печать зверя.

Видел Бог, что не дал свинье рог. Но дал окаянному, ибо Каинова печать — знак любви и прискорбия, чтоб никто, его повстречав, не убил и через то не был проклят всемеро больше. И разве не принимал Господь сатану между сынами Божьими — Адамом, детьми его, внуками до самого Ноя? Разве не рогом отмеченный выдвигал обвинения против Иова? Книга Иова выглядит будто остров — реликтовый, отколовшийся от материка Бытия и чудом переживший потоп. Не о таких ли островах — допотопных и новых — мечтал прозорливец Исайя?

«Сатана» — в переводе с библейского «клеветник», «обвинитель». Не то ли создание, что попрало свой образец? Окаянный изгнанник, скиталец на теле его исторгавшей земли, из любви сохраненный на срок покаяния, но вместо того упершийся рогом в обиду и жабу и, в них костенея, творящий зло в дурной бесконечности.

Коль могла оказаться в руке братоубийцы ослиная челюсть, почему не очутиться свиной? Кого заколола рука, после содравшая шкуры и изготовившая для изгнанников ризы кожаны? Не тех ли животных, что были объявлены нечистыми, но позже — «Законом о скоте» — для прозябавших в скитании?

Пока же, на дорожку, на границе эдемской земли, обагренной кровью заколотых, изгоняемые из милости до отвала накормлены свиными пятачками по-чунцински, кусками жертвенной шеи, крестца, наспех вымоченными в маринаде из забродивших до уксуса плодов древа познания добра и зла.

Свиная челюсть массивная. Ударив с размаху подобным орудием в темечко или в висок, запросто можно убить. В большущей кастрюле выварив на сальтесон голову хрюшки, тетя Зина из лавы бульона извлекала дворнягам кости черепа, и среди прочих гладкий желтый остов с частоколом зубов, похожих на хищные и человечьи.

Кнуров с ухмылкой разжевывает: мол, сека — тройная. Не на блеф и на джокер, мол, нужно рассчитывать, поскольку в тройной нет ни джокера, ни какого другого спасения, а что тут нужен свой подходец.

Во всем у Кнура свой подходец. И даже на границе вот у него своя смена. Ее-то мы и дожидаемся. Вот, мол, заступят Люсый с компанией, то есть старший смены и подчиненные, тогда обернется нам скатертью дорога.

Кнур мечет карты, и сразу же после раздачи я втемную повышаю ставку. В кабине я на пассажирском сиденье у окна. Поскольку Дима спиной поворачивать практически не в состоянии, он сидит по центру, возле водителя, с постеленной поверх колен ветошью с картами. Если смотреть в лобовое стекло, то я от сдающего, то есть от Кнура, пузом упертого в руль, получаюсь как бы по левую руку. За игрой коротаем тягучее время, дожидаясь нужной таможенной смены, той самой, к которой у Кнурова найден подходец, смазано, так сказать, сальцем.

Сальтесон и Смит-Вессон! Тройная сека убивает четвертый по счету час.

— Выключи печку! — просит Дима Кнурова. Он пытается переменить положение, морщась от боли, поэтому, понятное дело, просьба озвучена с известной долей недовольства.

— Да я давно уже выключил! — огрызается Кнуров с явным раздражением и следом матерится.

Черные пуговки выпуклых кнуровских зрачков отражают беспокойство. Понятно, что его тревожит. За нашими спинами две тонны замерзшей свинины. Именно замерзшей, а не замороженной, и сейчас, когда погода неожиданно повернулась к плюсу, и ежу становилось понятно, какие процессы начинают происходить в фургоне под завязку груженной «газели».

Сколько помню, все Кнуров делился мечтами о новой машине, с вместительным еврофургоном, оснащенным холодильной установкой, и тут же все сетовал, что денег, мол, недостает на обновление автопарка. А я подозревал, что всего им доставало, да только справлялись и так, а значит, обнова подождет, пока не убьется окончательно старая «газель». Жадность фраера губит.

Потеплело конкретно, «лобовуха» совсем запотела. Каюк ледниковому периоду, вот теперь вам — оттепель да оттаивающее мясцо.

А ведь поначалу все складывалось как по маслу, на мази, «в масть!», как выкрикивал с энтузиазмом Кнуров, то и дело потирая свои покрасневшие от мороза ручищи. Еще засветло пересекли границу с Украиной, за каких-нибудь два часа по накатанной снеговой колее добрались в Маяки, а там уже ждал нас хозяин фермы со своими работниками.

Мне показалось странным, что мы грузили в кузов тяжеленные туши прямо во дворе, где они, смерзшиеся и занесенные снегом, лежали протяженными штабелями под открытым небом.

Все это не вязалось с россказнями хозяина свинофермы, наблюдавшего за спорой работой из своего укрытия в виде пышной норковой шапки и длинной кожаной дубленки на толстом меху, точно бочку, обтягивавшей его приземистую, тучную фигуру.

Свое неучастие в погрузке главный маякский свинарь компенсировал разговором без умолку, отвечая на мои вопросы. Надо заметить, что физической нагрузки я не боюсь и в командной работе не халтурю. Более того, физическая нагрузка на морозе наконец помогла одолеть оставшееся от вчерашнего Васильева вечера сумрачное состояние.

Откуда-то взялись вдруг силы, энергия в мере, достаточной, чтобы, помимо таскания туш, проявить свою любознательность в свином вопросе.

Свинофермер поначалу к выказанному мною напору отнесся предвзято, но, узнав, что я младший брат зятя Бориса Зиновьевича, оттаял, щедро воздал моему любопытству. Благо фамилия у свиновода оказалась соответствующая — Щедрец. Выяснилось, что с Борзеновичем они знали друг дружку с незапамятных еще времен, когда Борис Зиновьевич рулил кооперацией в райпотребсоюзе, а он, Щедрец, курировал сельхозхимию в местном совхозном хозяйстве, и что это теперь все порознь, а тогда все было СССР и неважно было, что Маяки располагались в Одесской области, а Пахары в Пахарском районе, и что родители Щедреца крестили Зинку, то бишь супругу Бориса Зиновьевича тетю Зину, и Щедрец ходил с ней в одну маякскую школу, только на три класса старше, и что в Маяках свиноводством занимались испокон веку, и что маяками называли тех, кто скупал по сёлам свиную щетину. Пришла честь и на свиную шерсть.

Свиноводство на ферме давнего знакомца Борзеновича было поставлено на европейский уровень, подтверждение чему — имеющиеся в наличии двенадцать дипломов победителей сельскохозяйственных выставок, проходивших в Одессе и Киеве.

Со слов свиновода, по итогам минувшего года Маякская экспериментальная свиноферма стала победителем в номинации «Высший балл за образцовое хозяйство по шкале европейских ценностей». Прославленная его ферма давно и плодотворно сотрудничает с НИИ генетики животноводства, а через тех — с Европейским центром трансгенных исследований, являясь передовой экспериментальной площадкой для работы не только в крайне перспективной области выведения скороспелых пород свиней, но даже и в такой сулящей качественно иное будущее для всего человечества области, как ксенотрансплантология.

Последнее слово маякского свинаря я в пылу погрузки замерзших туш расслышал лишь отчасти и реконструировал позже, «погуглив» в Интернете, методом логического тыка подобрав звуковое соответствие смыслу. А вот в отношении скороспелости убоинки Щедреца ожидал сюрприз. Данный вопрос был детально разработан у Кабанника в основательном труде «Теория и методы выведения скороспелой мясной породы свиней», который я из чистой любознательности и в пику оскорбительно потребительскому отношению к свинине компании «Кнуров & сродники» проштудировал в декабре.

Надо было видеть физиономию Щедреца, когда тот услышал, что я читал «Методы выведения...», равно как и другую известную монографию — «Интенсивное производство свинины». Чуть не лопнул от шумного удивления, надувшись в своем кожухе.

Оказалось, что монография выдающегося свинолога, написанная как учебное пособие для студентов профильных вузов, являлась настольной книгой господина Щедреца, можно сказать, его библией, с которой он ежедневно, а нередко и еженощно сверял свои помыслы и заботы по столь хлопотному хозяйству.

Теперь же от славного дела, выстраданного плода многолетних трудов и неимоверных усилий, остались лишь плач, и стоны, и скрежет зубовный. Так причитал сокрушенный свинарь действительно чуть не плача, со всамделишными стонами.

Все пошло прахом из-за дьявольской этой напасти. Даже имя заразы нечеловеческое: три проклятые буквы, словно три цифры шесть, — АЧС.

Африканскую чуму свиней завезли через Одесский порт — то ли с кормами, то ли с готовой продукцией. Воцарилась зараза. Эффективных средств профилактики АЧС до настоящего времени не разработано, лечение запрещено. Выход лишь в радикальной ликвидации, тотальном уничтожении больного свинопоголовья бескровным методом.

По словам Щедреца, на фермерский это все переводится одним словом — апокалипсис. По области объявлена неблагоприятная эпизоотическая обстановка, введен карантин. Сразу в нескольких крупных хозяйствах, в разных концах области, выявлены очаги инфекции, в том числе и на Черняевской свиноферме, где заведует недоумок Хохренко.

На характеристики своего коллеги Щедрец не скупился, видя только его виновником обрушившихся на Маяки бед. Хохренко, и никто иной, по глубокому убеждению Щедреца, подвел его подопечных — племенных нерезей, годовалых, откормленных кладенцов, совсем еще нежных, молочных рученцов и их кормящих мамашек, супоросых хавроний, — скопом под высоковольтное электричество.

Этот дурень и жадина умудрился запустить АЧС на Черняевскую свиноферму. И ферму свою, и бойню содержал с нарушением требований сертификации, всегда экономил на требованиях санитарии, выгадывал, жульничал, предпочитая решать все вопросы не по строгим ветеринарным правилам, а в обход, на бумаге, непосредственно с ответственными лицами из ветслужбы и санэпидемиологии. Между тем, по словам Щедреца, собственная, до корки закоренелая нечистоплотность не мешала черняевскому свинолуху завидовать черной завистью достижениям маякского конкурента, основанным исключительно на образцовом ведении дел, предпринимать никчемные попытки ставить палки в колеса поступательного движения Маякской экспериментальной фермы к вершинам успеха, строить козни и на уровне районного управления сельского хозяйства, и даже на уровне области. Но не на таковских напал черняевский замухрышка, потому как там, где этот горе-свинопас учился, маякские специалисты преподавали. Щедрец, с его слов, использовал только малую толику подвязок и в районе, и в области, и в самом Киеве, чтобы наглядно дать понять наглецу, где его место и что нечего соваться с немытым рылом в калашный ряд свиноведения.

Рассказывая об этом, пока мы грузили ледовитые туши, Щедрец словно стряхивал неподъемный груз катастрофической эпизоотической ситуации, но лишь на минуту, тут же ввергаясь в пучины отчаяния. «Так нет же! — скорбным, исполненным драматизма и боли голосом сетовал он. — Умудрился, гаденыш, по собственной дурости подложить свинью всем соседям! Сам погорел и подлянку кинул, коллег своих ввергнув в убытки и разорение!»

Международная классификация заразных болезней животных относит африканскую чуму свиней к списку А. Из этого следует, что в случае выявления очага бескровному убою с последующим сжиганием трупов подлежат не только больные и контактировавшие с больными животными свиньи в самом очаге, но и все рыломордые, находящиеся от него в радиусе двадцати километров. А Маякская ферма от Черняевской расположена в восемнадцати!

На дорогах выставлены усиленные блокпосты. Но пути к пограничному пункту пропуска Градиница ведут не только прямые, но и обходные, проселочные, известные как пять пальцев-сарделек нашему кормчему. Грунт прихвачен морозом, открывая под завязку груженной «газели» даже непролазные тропы. На всякий пожарный владелец кожуха и чудо-фермы вместе с Кнуровым выправили нашим тушам и документы. В них — печати и полный порядок, в том числе экспортная лицензия ветеринарных властей, международный ветеринарный сертификат, удостоверяющий, что в отношении ледовитых туш неукоснительно соблюдены требования, установленные в отношении сырого мяса статьями 15.1.12 и 15.1.13 Международного ветеринарного кодекса Международного эпизоотического бюро, то есть означенные свиньи содержались с рождения или минимум последние 40 дней в компартименте, благополучном по АЧС, и были убиты на сертифицированной бойне и со всем тщанием подверглись пред- и послеубойному обследованию согласно положениям главы 6.2 вышеуказанного Кодекса наземных животных, по результатам которого клинических признаков, напоминающих АЧС, выявлено не было.

«Компартимент!» — будто радостный клич, исторгал то и дело Кнуров, растолковывая комбинацию. Вот, мол, Щедрец тот еще жук, где сядешь на него, там и слезешь, и что настоящая его фамилия Шерец, и что тот ее переделал на украинский манер в самый закат перестройки, но в допотопные еще времена, по рассказам Борзеновича, умел так обставить дела с оборотом собственности из общественной совхозной в шкурную личную, что даже ОБХСС, как ни пытался, не прихватил Шереца за задницу.

Однако же работать с ним одно удовольствие и наука, потому как бизнес налажен серьезный. Осторожен Щедрец сверх меры и не с каждым замутит многоходовку, подобную той, в которой выпала честь участвовать мне и Димону. И снова: «Полный компартимент!» Что называется, поймал на зуб. Словно от произнесения вслух этой абракадабры прибавлялось ему преотличного настроения, в котором он правил набитую мерзлым мясом «газель» в сторону украинско-нистрянской границы.

Комбинация в главных чертах для меня прояснилась. Теперь уже вряд ли удастся узнать, была ли действительно заражена африканской чумой груженная нами партия бескровно убитой свинины. Скорее всего, вряд ли, но это не спасало ее от тотального уничтожения. Не все ли равно Щедрецу и самому провидению, если две с лишним тонны отборного мяса, приговоренного к всесожжению, избегнут огня и уедут в Нистрению, избавив от глада страждущих?

Владелец кожуха и новаторской фермы, норовящей вот-вот превратиться в неисчерпаемый источник полуфабрикатов для ксенотрансплантологии, всегда рад удружить своему старому пахарскому знакомцу, и это уже заботы обормотистого зятька Борзеновича, как проскочить сквозь рогатки и через границу.

Забот между тем прибавляется. Теплеет, и с той же неумолимостью безрезультатны одна за другой попытки Кнурова дозвониться до Люсого. Хлопнув дверью, он, хмурый, с папкой в руках, уходит в разведку. Его тушу обгоняют машины, прерывистой вереницей текущие к нистрянскому пункту пропуска, а мы с Димой остаемся торчать черт-те где: в самом сердце граничной черты.

Будто рогом упершись в кордоны, наша «газель» зависла на нейтральной полосе, за обочиной, над брюхом гнилого лимана. В открытое мною окно входят стылая сырость и вонь, точимая то ли таянием туш, то ли пасмурной заводью, похожей на обскубанного салагу. Впечатление дают камыши, загодя выкошенные для простреливаемого обзора пограничных нарядов сопредельных сторон.

Возвращается Кнуров минут через сорок, совершенно взбешенный. Размахивая кипой справок, сертификатов и прочих разрешительных документов, он рычит, матерится, местами пунктиром вставляя в нечленораздельный поток словоформы со смыслом, из коих следует, что в связи с эпизоотической обстановкой на границе введен глухой карантин. Наложен строгий запрет на ввоз с территории области сырого мяса домашних свиней, равно как и произведенных из него полуфабрикатов.

Слово «эпизоотический» не сходит с кнуровского языка, обрастает созвучиями, в которых, как в трясине, тонут ошметки содержавшегося в его речи смысла. На вопрос про бумажки Димона Кнуров матерно отрезает, что бумажками этими ему посоветовали подтереться. Будто вспомнив о чем-то, Кнуров бросает папку и документы на водительское сиденье, по насыпи спускается к остриженным камышам и справляет малую нужду прямо в воду, на виду у всей автомобильной очереди.

Пока они с Димой курят, Кнур слегка успокаивается. Говорит нам, что Люсый, оказывается, на больничном, хотя знал, что они будут ехать, и не предупредил, что, наверное, падла, на блуднях, потому что телефон на коротких, как будто вне зоны доступа, и что в заступившей смене он никого не знает, и что на разговор с целью уладить вопрос никто не идет.

В салоне, прождав истуканом с минуту, уперев в «лобовуху» остекленевшие буркалы^[8], наш вожатый дает мотору прогреться, а потом, без разбора и резко сигналя, с нахрапом и наглостью рассекши попутный и встречный потоки, разворачивает «газель» в противоположную сторону.

Кожа за кожу. Так говорил сатана, обращаясь к Создателю. А ведь кожа — та же граница. Тонкий слой эпидермиса разводит я и не-я, межует микрокосм с макрокосмом. Говорят же «толстокожий» про немилосердных людей, не чутких к чужому страданию, и, наоборот, про излишне ранимых — «без кожи». Насколько смысл буквальный сходится тут с символическим?

«Газель», до отказа набитая тушами, всем своим экипажем рогом уперлась в отказ украинской таможни. Документы на мясо в порядке, но на вывоз, никак не на ввоз. Угодив в западню между шлагбаумами, мы плотно встреваем в кизяк на самой черте. Нейтральная полоса — это метров пятьсот грунтовой дороги, ближе к центру делающей несколько петель. Дорога подстраивается под ландшафт, зажавшись с одной стороны руслом Турунчука, а с другой — чудом сохранившимся участком камышовой стены в полный рост. Когда серость короткого дня уже гаснет, «газель» съезжает с обочины к лиману, в прогалину, заросшую ивняком и рядами высохших стеблей.

Не знаю почему, но я даже рад такому повороту. Ни разу не видел Кнурова вышедшим из себя и одновременно настолько в пух и прах разнесенным своей же никчемностью. От привычного выражения самодовольства, обычно наросшего на его ряху, нет и помина. Приступы бешенства с истерикой сменяет заполошная суетливость. Звонок Борзеновичу обрушивает в кабину недержание брани. Нам с Димой отлично слышно, каким трехэтажным заводом тесть мешает с навозом любимого зятя.

Была у свинки золотая щетинка, да в грязи завалялась. Темнеет так быстро, что, когда Борзенович перезванивает, в кабине ни черта не видно. Он отрывисто, громко, будто лаем, передает разговор с Щедрецом. Суть рыка сводится к тому, что Кнуров полный козел, что из Черняевки надо было двигать к Бисеровке и тогда помог бы Щедрец, а на этом КПП у того никаких подвязок, и что из-за этой чумы АЧС все лазейки задраены наглухо. Лепет Кнурова про знакомую смену тонет в матерном рёве, лаконично оборванном короткими гудками.

Тишину, сокрытую мраком, озаряет зажженная спичка. Кнуров закуривает, а я прошу его, чтоб открыл со своей стороны окно. Это правило, установленное по моему ходатайству еще в начале пути, с Димоном они до сих пор соблюдали. Никотиновый дым на дух не переношу. Даже в армии не подсел на эту гадость.

Кнуров затягивается молча, но с такой силой, что горящий глазок его сигареты делается продолговатым. Для непонятливых не в тягость и повторить. Мои слова про то, чтоб открыл окно или пусть курит на воздухе, заглушаются кнуровским криком. Растворенный во тьме, он орет, обращаясь к Димону, чтобы тот меня угомонил, а то Кнуров, мол, сейчас меня собственноручно уроет. А я ему тем же макаром и ором запускаю ответку, что, мол, урод, урыть пусть попробует, что сам быстрее уроется.

Свинячая эта катавасия уже сидела в печенках. Ведь еще в начале пути, на выезде из Пахар, условились, что в кабине не курят, разве что только в пути и с открытым окном. Это как в картах: садишься за игру — в секу там, хоть тройную, хоть четверную, или в кинга, белот, или в клабар — всегда, перед тем как начать, уточняешь правила. Раз мы их уточнили, значит, будь добр, соблюдай, пока игра не закончится.

Если б не Димка, мы б, наверное, сцепились. Он, так сказать, выступил заслоном, размежевавшим стороны противостояния. Ну, в данном случае противосидения. Братишка порядком напрягся. Ощутил, видимо, как хрупка грань перехода от холодной фазы к горячей, что сейчас, не вставая с седушки, окажется на переднем крае боевых действий, тогда боли в спине цветочками покажутся.

Кнуров еще раз ходил в украинскую сторону. Подходцы искал, да все без толку. Мы со своим трижды проклятым грузом засветились по полной программе. В таможне Кнура с издевкой оповестили, что теперь если наших свиней и пропустят, то только для утилизации в одесском крематории. Готов оплатить расходы?

Вернувшись исполненным тихой ненависти, Кнуров долго курил и шептался о чем-то с Димоном. Со мной он не разговаривал, чем, впрочем, нисколько меня не расстроил. В итоге Дима довел до меня их решение, выработанное под гнетом сложившихся обстоятельств. Просто вывалить груз и оставить на берегу нельзя, туши клейменые, и получится, что мы Щедреца подставляем. Поэтому, по задумке двух умок — Кнура и Димона, — их надо выгрузить аккуратно, у самой кромки, а потом оттащить в камыши и там уже скинуть к чертовой матери в вонючую, стылую воду. Вдоль берега она промерзла, и расчет был на то, что туши по льду легко будет транспортировать к ближайшей полынье.

Как по мне, так придумка была хуже некуда, совершенно бредовой. Маякского дяденьку-свиновода мы и так уже трижды подставили, и к тому же днем хорошенько пригрело, что грозило нам вместе с грузом провалиться всего через пару шагов. Но препираться с упертыми — труд напрасный.

В остервенелом молчании мы таскаем по дну кузова, скидывая на берег, проклятые туши. Матерчатые перчатки пропитываются вонючим льдом, соскальзывая по мерзлому мясу; бельмо фонаря, зажатого в пасти Кнурова, мечется по контейнеру, будто пытается выпутаться из цепких клубов пара от дыхания, слепит, выхватывает перекошенные от натуги, тяжко сопящие рожи и наваленные по периметру штабеля мертвечины.

Потом начинается вторая часть свиного балета: фигурное катание с переходом в синхронное плавание.

Димон, кряхтя и стараясь не наклоняться, хватает за передние копыта, а мы с Кнуровым толкаем свинью сзади. При такой очередности провалиться под лед брат должен первым. Вняв моим доводам, он становится рядом, и мы втроем, мешая друг другу, начинаем буксировать тушу от берега. Кажется, что она совсем не скользит, эскалопом цепляется за вмерзшие в лед, как попало торчащие стебли. Нелегкая это работа — тащить свинью в болото.

Смахивая пот с бровей, я вспоминаю, что похожий сюжет встречал у Достоевского в «Бесах». В эпиграфе, из Евангелия от Луки, было сказано про стадо свиней, бросившихся с крутизны в озеро и потонувших. Место действительно примечательное во всех смыслах. Ну, хотя бы трихины, те самые духи злобы и беснования, которыми автор закончил одну книгу — о наболевшем и начал другую — клиническое описание инфекционного очага, всколыхнувшего городок Скотопригоньевск. И еще одно поразительное: милость Боженьки, столь безграничная, что даже бесам позволил избежать бездны и войти в свиней. Ведь позволил им броситься в воду, хотя знал наверняка, что свиньи — ближайшие родственники бегемота и левиафана — отлично плавают. И сам факт исцеления, задокументированный евангелистом Лукой, по профессии врачевателем. Не есть ли фиксация чуда некий отчет о неблагоприятной эпизоотической обстановке в стране Гадаринской и о принятых мерах борьбы с опасным вирусом?

От берега, наверное, долго шло мелководье, потому что лед под свиньей затрещал, когда мы ее оттолкали за камыши, на метров пятнадцать. В тот самый миг начинает пиликать кнуровский телефон, гнусаво имитирующий песню про сало.

Мы с Димой, в спешке отпрянув от зева раскрывшейся полыньи, глядели, как в бездне тонула свиная белесая туша, когда раздались заполошные нечленораздельные крики Кнурова.

Оказалось, звонок был от Люсого. «Все в силе!.. — сипел, запинаясь от радости, Кнуров. — Я же говорил, что Люсый... все разрулит!.. Эх, черт, целая туша!.. Жалко!.. Таможня дает добро!..»

Он заторопил нас на берег — скорее загружаться, а я его энтузиазма, из пепла восставшего, не разделил. Послал его вместе с «газелью» и тушами на пересертификацию. А потом все из-за фонарика вышло именно так. Он, гадина, лицо ослепил и ударил. Я инстинктивно успел среагировать и отклонился. Но все равно попало. Кулачище его по скуле и уху прошел, как бы рикошетом, но ноги скользнули, и руками пришлось опереться об лед. Так, снизу, я его и попытался ударить. Целил по свету фонарика, но почти наугад, толком было не разобрать. Скорее всего, попал по зубам. Кнуров, сплевывая и матерясь, отступил на два шага, а потом, замаячив фонариком, ударил меня ногой в живот.

Кнуров, гад, еще несколько раз пнул лежачего по животу и в спину, и рукой по лицу, и каждый раз со всей силы, больно. И рычал, гад, наклонившись, что спихнет меня в прорубь. Димон его оттащил. Мог и заступиться. Вдвоем мы бы этому борову как пить дать наваляли. Сорванная спина и все такое, дело понятное — не разгуляешься. И на том спасибо.

Не знаю, сколько пролежал я у полыньи. Может быть, минут десять, может, полчаса. Когда по льду добрался на берег и карабкался по насыпи к дороге, Кнуров с братом еще затаскивали многострадальные туши с земли обратно в кузов. Работа у них явно не спорилась. Димон меня окликнул, но я даже не обернулся.

Сильно болели голова, живот и кисть левой руки, которой я закрывал лицо от кнуровских копыт. План действий созрел сам собой. Добраться до КПП в Градинице, оттуда на попутке до Незавертайловки. Через село маршрутки идут из Днестровска на Парадизовск. До восьми, кажется, ходят. На крайняк в Незавертайловке жил Антоха, армейский дружок. Антохин телефон должен быть в мобильнике. По памяти его дом отыскать вряд ли получится. Гостил у Антохи я только раз, и мы выдули столько вина, что незавертайловская топография обернулась чистым листом.

С собой все свое: загранпаспорт, заряженный телефон, немного денег. А с этим гиппопотамом еще поквитаюсь, без всяких фонариков, при ярком солнечном свете...

Шапка осталась где-то на льду, у полыньи. Сырой воздух выстуживал макушку. Будто кто-то прикладывал лед к ушибленной башке. Главное, что голова на месте, а там, как любил повторять наш старшина, Бог не выдаст, свинья не съест.

Тетя Зина на Васильев вечер готовит свиную голову. Целиком ее запекает. Перед разрушением Иерусалимского храма римляне принесли голову свиньи внутрь храма. Сделали это по наущению Пилата. Неужели прокуратор тогда уже отыскал ответы на вопросы, которые в Страстную пятницу задавал Сыну человеческому? Впрочем, ответы узнал он и раньше, в ту самую пятницу, ибо сам написал надпись, пригвожденную молотками к кресту. Инци-инцы...

В Новый год по старому стилю отмечают день памяти Василия Великого, составителя литургии, совершаемой только десять раз в год. Лишь единожды, в Васильев вечер, в драгоценном сем чинопоследовании, в храмах звучит бесценное нещечко — молитвенный гимн Пресвятой Богородице «О тебе радуется».

По слову Иоанна Дамаскина, человек помещен на границе между видимым и невидимым. Всевышний, вочеловечившись, испытал сию границу, стал, воплотившись, образом и символом Самого Себя. Дамаскин считал, что выйти за грань телесного мира можно с помощью воображения. А ведь кожа — та же граница.

Живодеры, что заживо снимают ее со своих жертв, к вопросу преодоления границ подходят буквально. Кожа за кожу. Не эта ли формула была вытиснена на обернутой кожей обложке записной книжки Ильзы Кох, жены бухенвальдского кума? Была ли у нее записная книжка, и вообще, умела ли эта фрау писать? Почему бы и нет, ведь тяга к изделиям из кожи у фрау Кох проявлялась в стремлении заполучить изысканные предметы: абажуры, перчатки, кошельки, ридикюли, обложки для книг.

Ильза Кох была дамой начитанной, значит, вполне могла и писать. По крайней мере, вести учет новоприобретенных абажуров, перчаток, кошельков, ридикюлей, обложек для книг, фиксируя их для памяти в записной книжечке с вытисненным на обложке: «Кожа за кожу». Сослуживцы супруга фрау Ильзы имели известную слабость к глубокомысленным фразам, тут и там наносили басманным тиснением в виде девизов: «Работа делает свободным», «Каждому свое»...

Уверенно утверждать можно то, что у фрау Ильзы был абажур. Тому есть неопровержимые свидетельства. Владелица его обожала настолько, что заключенные жену коменданта так и прозвали: фрау Абажур. Шедевр кожевенного искусства нависал над супружеским ложем четы Кохов и в ночи отбрасывал на их утехи узорчатый, подкопченный свет, едва пробивавшийся сквозь татуированную кожу. Ту самую кожу, снятую с тех самых заключенных, из которой изготавливали изысканные вещицы: перчатки, кошельки, ридикюли, обложки для книг.

До принятия пострига Иоанн Дамаскин в миру был Мансур ибн Серджун Ат-Таклиби, наследник всесильной династии дамасских налоговиков. Византийский император Лев боролся в то время с иконами, а министр финансов из Дамаска, возымевший влияние на умы христиан, посмел возвыситься словом в защиту образов Божьих. Приспешники всесильного царьградского еретика сварганили письмо за подписью Мансура Ат-Таклиби, в котором тот якобы предлагает императору Льву помощь в захвате Дамаска. Подлог удался. Калиф присудил отсечь казначею Мансуру правую руку, посмевшую начертать нечестивую просьбу. Дамаск любит кровью поить.

Приговор привели в исполнение, но сделалось чудо. По молитве оклеветанного иконе Пресвятой Богородицы его рука приросла. Признательный финансист в благоговении преподнес чудотворному образу руку из серебра. Сей драгоценный дар сотворил Царицу Небесную Троеручницей.

Мансур нечестивого письма не писал, за что был лишен руки, но стал через то Иоанном, написавшим исцеленной рукой Всеблагой в благодарность песнопение октоих.

Не может все быть просто совпадением. Или как там еще: случайность есть частность закономерности. Короче, не верю в непреднамеренные совпадения. Чтобы так, понапрасну, в самый пик ощущения отчаяния, боли, собственной заброшенности, позвонила вдруг Танька. Сто лет не звонила, а тут — бац, вернее — дзинь-дзи-линь, на самом подходе к градиницкой таможне.

Признаться, свои силы в планируемом марш-броске я порядком переоценил. Еле брел, то и дело норовя угодить под колеса машин, бьющих наотмашь ближнего ближним светом своих фар. Голова, и живот, и рука болели сильнее с каждым шагом, а добавилась еще и левая нога, на которую все больнее становилось ступать. И так стало муторно, что даже остановился, прямо на обочине, в виду этих нескончаемых чертовых слепней. И тут — дзинь-дзи-линь, как какое-нибудь инци-инци.

Оказалось, Танька. Как дела, спрашивает. Нормально, говорю. Поздравила с прошедшим Васильевым вечером. Спасибо, говорю, взаимно. Завтра, сказала, возможно, приедет. Хорошо, говорю, весьма. То есть очень хорошо. Ну, пока, говорит, я там скинула тебе эсэмэской один текст, посмотришь при случае. Ладно, говорю, посмотрю. Пока, говорю. А тут эсэмэска ее дзилинькнула. А там: «Дорогой Лёня, с Васильевым вечером! Вот тебе в помощь молитва!» Именно что «дорогой» и «в помощь». А ниже она: «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, Ангельский соборъ и Человеческий родъ, Освященный храме и раю словесный: Девственная похвало, из нея же Богъ воплотися и Младенецъ бысть, прежде векъ сый Богъ нашъ, ложесна бо Твоя Престолъ сотвори, и чрево Твое пространнее Небесъ содела; о Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, слава Тебе».

Стал я читать — про себя, потом шепотом. Даже в полный голос. Все равно машины шумят, не слышно. Шел и читал. Как-то легче стало идти. Мысли какие-то родились, даже не мысли — ощущения. Нет, еще бесплотнее. Надежды. Прозрачные такие. Словно сопельки света.

Про Таньку подумалось. Понимаешь не сразу, что кровь не водичка. Даже если это вино причастия, разбавленное теплотой. Обезглавленный, пророча распятого, был его дядей. Сыны грома Сыну человеческому приходились племянниками.

Надо с Танькой завтра обязательно повидаться. И еще: в сборную универа по футболу обязательно включусь. Книжки — это, конечно, хорошо, даже весьма. Но и форму надо держать. Чтоб во льдах и других пограничных местах не размазывать юшку. И к тому же с племяшками кто будет мячик гонять? Они это любят.