Феликс Данилович Горский не любил морщин. Всегда, сколько себя помнил, он спокойно относился к старости во всех ее проявлениях, кроме наличия у стариков морщин. Словно отвечая на это его свойство, природа не очень изменяла с возрастом его форму, существенно поработав только над содержанием, особенно потрудившись над лицом: глаза и рот уменьшились, а нос и уши, наоборот, увеличились, но морщин как таковых у него не было.

За почти десятилетний срок своей пенсионной жизни у Феликса Даниловича выработался ряд ритуалов, составляющих его повседневность. Ритуалов, которым он каждодневно следовал, практически никогда не отступая. Вставал он не позже шести утра, умывался, бодро фыркая над раковиной, рассеивая мелкие брызги на все окружающие предметы. Затем завтракал, всегда рисовой, пшенной или овсяной кашей, сметаной с сахаром и чаем с булочкой. Потом одевался и выходил на прогулку по бульварам, где сначала часа полтора шагал по дорожкам, а затем, если позволяла погода, еще около часа сидел, просматривая газеты, на скамье. Возвращаясь домой, читал книги, немного погодя обедал, после чего пару часов дремал на диване. Просыпаясь, пил чай с пирожками или печеньем и выходил на балкон, где просиживал многие часы, глядя на спокойную и уютную жизнь Яузского бульвара, который любил больше всего на свете. Вечером он ужинал, смотрел телевизор, затем принимал душ и ложился спать, в любую погоду обязательно приоткрывая окно, выходившее в неизменно безмолвный двор.

По понедельникам и четвергам приходила домработница Валентина, служившая у Феликса Даниловича столько лет, что он уже не мог представить, как бы жил, если бы ее проворные руки не наводили в его квартире порядок, не стирали и не гладили белье, не покупали все необходимое и не готовили еду. Валентина точно знала, что он любит, а что нет, и, четко следуя этим предпочтениям, организовывала его быт на том уровне, который считала необходимым, и надо отметить — уровень этот был весьма высок.

По воскресеньям Феликс Данилович обязательно ездил на рынок, где покупал матовых, желтых деревенских кур, крупные яйца, сметану, в которой стояла ложка, и все прочие дары натурального хозяйства, в изобилии представленные на длинных торговых рядах. Покупать он любил обязательно подолгу, торгуясь, разыгрывая целые спектакли перед торговцами, давно и отлично с его уловками знакомыми, так как делал покупки он у них годами. В итоге после театральных дебатов, в пылу которых участники, закатывая глаза и восклицая, призывали друг друга к совести, все расставались очень собой довольными, в ожидании следующей встречи.

Но главным занятием Феликса Даниловича были воспоминания. Он удивительным образом отчетливо помнил детали самых незначительных событий своей жизни, не говоря уже о значительных.

Женат Горский был один раз — на симпатичной, очень складной и умной женщине. Алла стала его женой, когда ему было немного за тридцать. Он уже тогда уверенно шел по карьерной лестнице и рассчитывал на приличный пост в Госстрое СССР. Познакомились они на даче у приятелей Феликса Даниловича, отмечая день рождения хозяина дома, и поженились довольно скоро.

Алла, хотя и была почти на десять лет моложе супруга, поразительным образом умела все, но самым главным ее талантом была способность создавать вокруг себя атмосферу покоя и комфорта.

Квартира Феликса Даниловича заметно преобразилась сразу после появления в ней обаятельной супруги: приобрела респектабельный лоск, но вместе с тем стала очень теплой и уютной. Алла любила искусство и книги, умела организовать любой праздник, приготовить какое угодно блюдо, нравилась практически всем без исключения и в обществе была, что называется, душой компании.

Супруг ценил все неоспоримые достоинства жены и с готовностью возлагал на нее вопросы по обустройству всех сфер их жизни. Детей он не хотел, да и Алла не настаивала, он так и не узнал, входили они в ее планы или нет. За одиннадцать лет брака он многого так и не узнал. Феликс Данилович даже не мог точно сказать, любил ли он когда-нибудь жену.

Он был консервативен и ни в чем не терпел экстравагантности, поэтому и роман на стороне имел классический — со своей секретаршей, бойкой и моложавой Альбиной. Словом, жизнь сложилась вполне комфортная и благополучная, где, как ему казалось, всё и все были на своих местах и вполне этим довольны.

О том, что не все так радужно, он узнал однажды, когда Алла вдруг неожиданно заявила, что уходит от него к зубному технику Дорфману. Феликс Данилович не в состоянии был серьезно воспринять то, что жена может предпочесть ему этого невзрачного, невысокого и картавого еврея, но факт оказался фактом. Алла не просто ушла к Дорфману — они жили с тех пор душа в душу, родили двух девочек, одна из которых стала прекрасной пианисткой, а вторая замечательным лингвистом, и теперь уже воспитывали внуков.

После ухода Аллы Феликс Данилович почувствовал, как восторженно напряглась Альбина, и привычный огонек надежды в ее глазах сменился яростным пламенем ожидания. Стало ясно, что придется расстаться и с ней. Вызвав к себе одного из замов, он распорядился за время своего отпуска подобрать нового человека на должность личного секретаря, делая вид, что не замечает понимающего оттенка во взгляде собеседника. После чего уехал в Кисловодск.

Появившись через месяц в своей приемной, он увидел за столом Альбины прыщавую девицу, временно переведенную на это место из машинисток. Заместитель доложил, что из всех рассматриваемых претенденток, на его взгляд, больше всего подходит одна дама, которую он переманивает с поста личного секретаря директора крупнейшего завода железобетонных изделий, и положил перед ним листок, на котором сверху было написано: «С.К. Репина», далее следовало резюме вышеозначенной С.К. Репиной, читать его Феликс Данилович не стал, но, повторив про себя несколько раз: «С.К. Репина, С.К. Репина», — подумал: «Скрепка какая-то!»

В назначенный день вместо прыщавой девицы за столом приемной сидела женщина, взглянув на которую Феликс Данилович сказал про себя: «И правда — вылитая скрепка!» Была она неопределенных лет, с признаками возрастной желтизны в волосах, кожа и зубы тоже были желтоватого оттенка, худая и какая-то гнутая.

Феликс Данилович остался недоволен выбором зама, но, вспомнив плотоядный блеск в глазах Альбины, сразу успокоился и решил пока пустить ситуацию на самотек.

Во всем, кроме внешности, Светлана Константиновна Репина оказалась настоящей находкой: работала она четко и слаженно, была в курсе всего, никогда не болела, ничего не забывала и не упускала из виду, всегда была на месте, пока там находился шеф, даже в отпуск уходила и возвращалась четко по его графику. Феликс Данилович мысленно многократно благодарил за нее своего вездесущего заместителя. Об Альбине он больше никогда не слышал, прекрасно понимая, что и за это нужно сказать спасибо тому же человеку.

Про себя он так и называл Светлану Константиновну Скрепкой, но вслух никогда этого прозвища не произносил из опасения, что непременно найдутся доброжелатели, которые ей это передадут. Он довольно быстро привык к своей Скрепке и как-то понял, что не может уже вспомнить, как было до нее. Да и было ли что-то до нее?

Шло время, менялось руководство, он потихоньку поднимался по карьерной лестнице, пока наконец не осел прочно в кабинете первого зама главы Минстроя СССР. Скрепка всегда была при нем, мысль поменять ее на более миловидное и доступное создание Феликсу Даниловичу никогда уже в голову не приходила.

Их отношения хотя и были крайне деловыми, все-таки со временем претерпевали некоторые изменения. Например, Феликс Данилович с удовольствием дарил Скрепке крайне дефицитные французские духи, пока однажды не понял, что от нее никогда ими не пахнет. Вопрос, куда Скрепка их девает, не отпускал, и он поинтересовался — может, она предпочитает какой-то конкретный аромат? Светлана Константиновна довольно сухо ответила, что считает неприличным пользоваться духами на работе. Он осекся и понял: личные подарки ей дарить больше не стоит, сколько бы лет она рядом с ним ни проработала.

Достигнув пенсионного возраста, Феликс Данилович не собирался уходить на заслуженный отдых, так как чувствовал себя еще вполне в силе. Да и потом, что ему делать на пенсии?

Однажды, вернувшись из отпуска, проведенного в Сочи, и в очередной раз оценив высочайшее качество медицинского обслуживания в советской санаторно-курортной системе, он обнаружил в своем кабинете все того же зама, который сообщил, что от своего приятеля из Совета Министров СССР узнал о скором назначении к ним нового министра. Человека достаточно молодого и прогрессивного, к тому же сына одного из... в этом месте он присвистнул и поднял указательный палец вверх. Из всего, что он поведал Феликсу Даниловичу, следовало: новый министр имеет не только желание, но и полномочия перетряхнуть все их министерство, расставив на ключевые посты своих людей. Значило это, что никому из старой гвардии ничего хорошего не светит.

Долго перемены себя ждать не заставили — уже через месяц с небольшим Феликс Данилович был торжественно отправлен на заслуженный отдых. Скрепка тоже стала пенсионеркой, а теперь уже бывший зам с повышением перешел в другое министерство, чем в очередной раз подтвердил свои незаурядные профессиональные качества.

Поначалу Феликс Данилович пытался изобрести себе новые занятия: увлекся приведением в порядок своей мебели из карельской березы — пригодилось личное знакомство с Борисом Кацем, лучшим в Москве антикваром и реставратором.

Подумывал даже построить собственную дачу, так как до этого всегда имел государственные. Однако любителем загородной жизни он не был, даже своими привилегированными дачами почти никогда не пользовался, поэтому идея затеять стройку быстро потеряла для него свежесть.

В мастерской у Каца он купил антикварный ломберный столик, желая завести обычай встречаться с товарищами и играть в шахматы или преферанс. Правда, в преферанс он играл плохо, а вот шахматы любил с юности и некоторое время принимал у себя старых знакомых или сам выезжал по приглашениям — к счастью, водитель с машиной по-прежнему были в его распоряжении. На шахматном интересе Феликс Данилович продержался около года, но потом понял, что надоели ему эти тоскливые турнирные встречи, посему ездить на них перестал и к себе по этому поводу больше гостей не зазывал.

Как таковых друзей он не имел, были скорее близкие приятели, все люди семейные, с сопутствующими этому статусу интересами, разговорами и проблемами. Скоро Феликс Данилович устал присутствовать при этих беседах и обсуждениях. Устал настолько, что отказался и от них. Теперь он встречался со знакомыми только по действительно большим поводам, что случалось нечасто и потому его не утомляло.

Родственники были только дальние, никого из них он не любил, да и не знал толком, поэтому общение с ними было редким и исключительно посредством телефона. Звонили всегда Феликсу Даниловичу, он сам — никогда. Чем старше он становился, тем больше сужался водоворот этой седьмой воды на киселе: все наперебой предлагали помощь, поддержку, да и просто свою компанию пожилому и весьма респектабельному родственнику. Родственник стойко сопротивлялся, вежливо, но категорично.

Скрепка, оказавшись на пенсии, не имела такого мощного напора со стороны родни — с семейными связями у нее все было предельно ясно: наследницей двухкомнатной квартиры на Большой Филевской должна была стать дочь двоюродной сестры. Кузина Светлану Константиновну не очень жаловала, поэтому не навязывалась, предпочитая заниматься внуками. Правда, однажды, когда бывшая секретарша только лишилась места в просторной министерской приемной, ее из сочувствия пригласили отметить юбилей супруга кузины в кругу семьи. Празднование это вылилось в сущую пытку для Светланы Константиновны, и она зареклась впредь так опрометчиво отзываться на приглашения.

Среди гостей был линялый и неухоженный человек с седыми бачками и обвислыми усами — его специально пригласили для того, чтобы представить одинокой родственнице. Утром следующего дня он позвонил Светлане Константиновне и пригласил ее на совместную прогулку. Они действительно погуляли в парке Фили, стараясь наладить диалог, который никак не удавалось перевести в состояние непринужденности.

Она узнала, что он доцент, преподает в МАИ, работу свою не любит, студентов ненавидит, был женат, но очень давно и недолго, имеет сына и внука, с которыми почти не общается.

После прогулки было еще два разговора по телефону, после чего доцент пригласил Светлану Константиновну в Камерный зал филармонии послушать музыку Палестрины и Пёрселла. Она не очень любила барочных композиторов, но сочла отказ невежливым и на концерт пошла.

К удивлению дамы, в какой-то момент кавалер стал упорно называть ее Надеждой Константиновной. Сначала она подумала, что он просто оговорился, но позже решила, что он так своеобразно острит, пытаясь придать их общению более неформальный оттенок. Правда, она не находила это забавным, но пришла к выводу, что просто утратила способность к самоиронии.

После концерта, когда они шли к метро по окутанной начинающимися романтическими сумерками улице, ее спутник вдруг остановился, схватил руку Светланы Константиновны и проблеял неожиданно высоким голосом:

— Надя...

Больше она уже ничего не слышала, поняв, что единственная ирония данной ситуации заключается в ее прогулках с этим поклонником Надежды Константиновны Крупской, которой она не могла простить такой популярности в мужском сознании.

На этом разоблачении общение с доцентом было закончено раз и навсегда. Светлана Константиновна утвердилась в понимании, что ей нужно поберечь и без того расшатанную нервную систему, а потому не стоит впредь бросаться в подобные авантюры.

Друзей у Светланы Константиновны не было, и, чтобы чем-то себя увлечь, она пыталась научиться вышивать и вязать, но оба эти занятия вызывали у нее жестокие приступы сонливости.

Она любила классическую музыку, обожала Скрябина и Прокофьева, а по телевидению ей нравилось смотреть игру «Что? Где? Когда?», британский сериал про мисс Марпл и программы Юрия Лотмана, но показывали их нечасто, поэтому телевизор она почти не включала.

Проведя некоторое время в компании своей старенькой, но еще отлично звучавшей радиолы «Ригонда» и перечитав все книги со своих книжных полок, Светлана Константиновна записалась в библиотеку и стала там одним из самых частых посетителей.

За чтением книги под тихое звучание Прелюдии № 4 ми минор Шопена ее и застал как-то солнечным майским днем телефонный звонок. Аппарат стоял рядом, но Светлана Константиновна сначала опасливо на него смотрела, думая, брать ли трубку, так как обычно ей никто не звонил. Телефон трезвонил долго, наконец она решилась, сняла трубку и пробормотала неуверенно:

— Слушаю...

К своему изумлению, она услышала голос Феликса Даниловича, который узнала сразу, несмотря на длительный перерыв в общении.

Он радостно пророкотал:

— Светлана Константиновна, добрый день!

— Феликс Данилович?! Здравствуйте...

— Очень рад вас слышать! Как ваши дела? Как здоровье? — И вдруг продолжил совсем непривычно: — Светочка, как вы?

— И я очень рада вас слышать! Спасибо, у меня все по-прежнему. Никаких изменений в лучшую, но, главное, и в худшую сторону тоже.

Они договорились встретиться и погулять сегодня же. И на следующий день тоже гуляли, и в последующие дни, продолжая встречаться сначала два-три, а затем четыре-пять раз в неделю. Вместе они посетили Третьяковку и Пушкинский музей, усадьбу Льва Толстого в Хамовниках, Дома-музеи Лермонтова и Гоголя. Ходили в театры и кино или просто гуляли по паркам и бульварам.

Во время одной из таких прогулок Светлана Константиновна вдруг спросила:

— Феликс Данилович, почему вы мне позвонили? Прошло ведь уже много лет с тех пор, как мы виделись в последний раз...

— А вы удивились моему звонку? Скажите честно.

— И да, и нет... Сложно объяснить почему, но хотя я и не ждала, что вы появитесь, когда это произошло, почему-то невероятного удивления не испытала.

— Накануне звонка я был занят своим письменным столом и поймал себя на мысли, что хорошо знал его содержимое только тогда, когда купил мебель для своего кабинета! Много любопытного и забытого там обнаружил, а кроме прочего, попался мне конверт, в котором лежали фотографии, сделанные на банкете в честь моего выхода на пенсию. Я тогда, видимо, этот конверт как сунул в нижний ящик стола, так и забыл про его существование. Начал смотреть фотографии и только тут понял, как давно все это было! Странное дело — вроде за это время не произошло никаких особенных событий, время бежало размеренно и однообразно, но получается, что я совершенно его не заметил.

— Я понимаю, о чем вы, сама периодически недоумеваю, как стремительно проносится время!

— Да, да... Именно стремительно... Я потом весь вечер вспоминал о том, как мы работали, сколько всего прошли вместе, а на следующий день решил вам позвонить. — Он помолчал минуту и продолжил: — Вы знаете, Светлана Константиновна, какой вопрос мне не давал покоя? Почему вы считали, что неприлично на работе благоухать духами?

Она улыбнулась:

— Как я тогда боялась этого вопроса!

— Отчего же?!

— Оттого что не знала, как на него ответить... Понимаете, Феликс Данилович, с этими французскими духами я попала в очень сложную ситуацию...

Он недоуменно посмотрел на нее и воскликнул:

— Вы меня заинтриговали!

— Нет, поверьте, все банально и глупо. Видите ли, у меня аллергия на духи. Довольно сильная!

— Так почему вы мне не сказали?!

— Впервые получив от вас такой дорогой и дефицитный подарок, я подумала, что это наверняка разовая ситуация, и не стала посвящать вас в свои личные, можно даже сказать, интимные проблемы. Но когда духи в качестве подарка стали делом почти обычным, я совсем растерялась и не знала, как быть: сразу не сказала, постеснявшись одного, а потом уже было неудобно по другой причине...

Феликс Данилович неожиданно засмеялся:

— Светлана Константиновна, да вы кокетка! Дело явно не только в стеснительности, но и в обычном для большинства женщин желании придать себе загадочности... Хотя в вашем случае с загадками и без того полный порядок!

Она тоже улыбалась, смущенно, но с доверчивой веселостью.

Так началась их дружба, глубокая и сердечная. Светлана Константиновна даже рассказала Феликсу Даниловичу о своей неудаче с доцентом и неожиданной конкурентке с базедовой болезнью. Он хохотал до слез, и она, почему-то совершенно иначе сейчас взглянув на эту историю, от души веселилась, поняв, что это и правда очень смешно.

Феликс Данилович даже полюбил аскетичную квартирку Скрепки, неуютную и стерильную. Готовить она не умела, и он пытался приучить ее ходить в рестораны, но, быстро поняв, что это бессмысленная затея, стал приезжать к ней, привозя с собой вина и деликатесы из любимого Елисеевского гастронома.

Домработница, как-то наводя порядок в кабинете хозяина, с изумлением обнаружила на письменном столе фотографию блеклой и несимпатичной пожилой женщины, которая смотрела на Валентину бесцветными, но умными глазами. Вскоре эта фотокарточка прочно заняла свое место на столе, облачившись в старинную серебряную рамку.

Немолодой кавалер впервые в жизни, по-настоящему привязавшись к женщине, открыл для себя, что совершенно не умеет ни создавать, ни поддерживать отношения. Не знает, как себя держать, и все время боится ее расстроить или разочаровать. Дело усугублялось тем, что Скрепка обо всем имела свое очень определенное мнение, и с этим необходимо было считаться. Например, хотя она и приглашала иногда Феликса Даниловича к себе домой, в его квартире бывать не любила. Ездить в гости к его приятелям тоже отказывалась, хотя он ее многократно приглашал, пытаясь упрочить ее место в своей жизни — не для знакомых, а для себя и для нее.

Однажды Феликс Данилович набрал номер Светланы Константиновны и, после того как она не ответила на четыре его звонка, пришел в такое волнение, что выскочил из дома без шляпы и зонта, несмотря на беспрерывный осенний дождь. Ловя такси, он выбежал на проезжую часть, чуть не бросаясь под машины, а когда приехал, не стал дожидаться неторопливого лифта, рванув на четвертый этаж, перешагивая через две ступени.

На звонок в дверь быстро отреагировал щелчок замка, и появившаяся в открывшейся двери хозяйка квартиры увидела Феликса Даниловича, белого как снег и испуганного, как ребенок. Он молчал.

— Феликс Данилович, дорогой, что с вами?!

Он молча шагнул за порог и, закрыв за собой дверь, вымолвил:

— Дайте воды, пожалуйста...

— Конечно, сейчас! Проходите! Вы весь мокрый и совершенно белый. Что произошло?! — суетилась она.

— Поедем в Ленинград? — выдохнул он вместо ответа.

— В Ленинград? При чем тут Ленинград? Что с вами, можете мне объяснить?

— Лучше скажите, что с вашим телефоном! Я чуть не умер, пока ехал, и всю дорогу думал, что, если все будет хорошо, мы обязательно должны поехать в Ленинград. Это мой любимый город, кстати. И корни у меня питерские, хоть я и живу всю жизнь в Москве. В Эрмитаж сходим, в Дом Пушкина на Мойке, в Русский музей! Поедем, пожалуйста!

— Хорошо, поедем, конечно, вы только не волнуйтесь... А телефон не работает со вчерашнего вечера. Я и не знала ничего, а сегодня утром пошла за почтой и встретила соседку, которая мне сказала, что на линии обрыв.

* * *

Они действительно съездили в Ленинград, где провели счастливую и беззаботную неделю. Там Феликс Данилович сделал своей даме сердца предложение, на которое она ответила в своем стиле:

— Зачем это нам?

— Как зачем? Зачем люди женятся?

— Обычно это имеет смысл из-за детей или внуков, а нам для чего? Друг у друга есть только мы, больше никого, какая разница, женаты мы или нет?

— Я хочу, чтобы ты наследовала мое имущество и привилегии, которые полагаются супругам, что греха таить, это не мало! Я буду знать: случись что со мной, ты будешь обеспечена, понимаешь?

— Я и так обеспечена! Больше того, что имею — мне не нужно! Это лишнее...

Феликс Данилович так и не смог ее убедить, как не получилось уговорить Светлану Константиновну переехать к нему или хотя бы поселиться в его районе. Он брал на себя все хлопоты и доплаты по обмену, но и тут получил отказ своей принципиальной Скрепки. Он скоро понял, что это не из упрямства или боязни перемен, а от страха, что если вдруг что-то не заладится между ними, то все прочие изменения в ее жизни окажутся настолько ужасающими, что пережить их она не сможет. Это как начать жить заново!

Как-то она сказала:

— Я не привыкла быть счастливой. Наверное, дело в этом. Все вызывает во мне страх, ожидание разочарований и ударов, которые сейчас уже кажутся совершенно неподъемными.

Через четыре месяца Феликс Данилович переехал на Большую Филевскую, в соседний дом. С четким намерением начать строить дачу, куда, возможно, Светлана Константиновна все-таки согласится поехать вместе с ним, — пока на теплое время года, а там кто знает? «Человек, не привыкший быть счастливым, все-таки счастья желает», — думал он и не хотел терять времени, которого у них нет...