Дело было в конце весны, когда бледные сиреневые почки только-только стали набухать на голых ветках. Я нашел ее на улице случайно. Худую, лохматую, маленькую. Все говорили — подохнет, оставь. А как оставить-то? Смотрит глазенками своими огромными, а в них весь ты отражаешься, с головы до пят... Дворняжка эта оказалось сукой. Да умной такой, словно раньше сама человеком была. И сидеть, и лежать, и лапу давать, даже тапки приносить умела. Так, бывало, сделает она все, а я ее за ушами чешу, даю вкусностей, а сам приговариваю: «Ах ты умка какая, ну что за собака! Золото, а не собака! Кушай, умка моя, кушай». Так и повелось. Стали мы с Умкой вместе жить.

А потом 41-й год, июль, немцы. Я на фронт добровольцем пошел, а Умку не взяли. И отдать ее некуда. А она, крошка такая совсем, сидит, смотрит так, будто все понимает.

— Вы, гражданин, что же, с собакой только прощаться будете?

— А нет у меня больше никого. Только Умка моя.

И видно, тронула четвероногая сердце человеческое. Думали они не долго. То ли судьба это была, то ли наказание какое, да только в районе подмосковного поселка Новогиреево (от нас рукой подать) уже год как располагалась одна из советских воинских частей по подготовке специальных собак — истребителей танков.

И пошли мы с Умкой учиться. Ужасное это было время. Целыми днями бедняжку морили голодом, а потом есть хочешь — под танк полезай. Мясо им там выдавалось из нижнего люка. Визжали кругом кобелюки трусливые, а сука моя еще и храбрая оказалась. Довольная вылезает, чавкает. А потом несет мне кусок. Делится.

Чудо, а не собака.

Пришла и наша очередь на фронт. Был это сентябрь месяц еще 41-го года. Четыре месяца обучения только, а говорят, готова твоя сука, мол, забирай. Ну, я и забрал.

Попали мы тогда под Карачев. В хорошие времена шесть часов езды всего, а тут чуть не сутки добирались. Но это ничего. Тогда не до счета часов было. Попали под бомбежку, кругом взрывы, стрельба. Упал я под дерево, а Умка моя сидит рядом, поскуливает, не убегает. Храбрится девочка. Да только хвост жмет. Я ее за ухом только трепал да приговаривал: «Ах ты умка какая, ну что за собака! Золото, а не собака! Потерпи, умка моя, потерпи немного».

А потом немцы обошли нас. Пути все отрезаны, остались мы без еды. Пошли вперед, наугад. Дым, трупы, вонь... Девочка моя, Умка, отбежит ненадолго, порыскает в округе и снова возвращается. Неделю уже не кормленная...

Они показались на горизонте неожиданно. Маленькие совсем. А потом стрелять стали. Грохот такой стоял, что у меня ладони сразу стали ледяные. Командир говорит:

— Давай собаку свою наряжай. Пора.

Ну, что ж... Пора так пора...

Умка как танки увидела, так оживилась сразу, приободрилась.

Выдали крепления эти, а там шесть килограмм взрывчатки. Собаки две всего было — Умка моя да еще кобель Дик. Тощие от голода. Умка мне ладони лижет, а я сижу зубами скриплю, держусь...

Закрепили мы взрывчатку на собачьих боках. Стоит рядом, ждет команду, а сама все на меня оборачивается и хвостом виляет, мол, смотри, хозяин, вот и я пригодилась, сейчас принесу нам еды, только теперь твоя очередь ждать...

Собаки побежали.

Давай, девочка, добеги...

Дик не добежал, упал, подкошенный пулеметной очередью.

Умка добежала.

Вспышка, взрыв, черный-пречерный дым...

Ребята в окопе закричали радостно, а я уткнулся лбом в землю. Теперь уже не сдерживаюсь, вою, размазываю грязь по щекам. И сердца-то у меня больше нет, и терять теперь нечего.

Прости, Умка. Золото ты, а не собака.