С недавних пор, отправляясь навестить родителей, он стал ловить себя на мысли, что любит их, пожалуй, даже больше, чем прежде, когда они еще были живы. Теперь он снова почти каждые выходные летел им навстречу, но все не мог до конца поверить, что это именно они — родившие его, Богдана Протокина, почти семьдесят лет назад на планете Земля. Да и шутка ли сказать: последние лет двенадцать мать с отцом встречали его в новом месте своего обитания заметно помолодевшими, словно в остановившемся возрасте слегка за тридцать — а сам он, по-земному вдвое старше их, постепенно дряхлел, грузнел и ощущал где-то впереди назойливо леденящую струйку чего-то конечного, неизбежного. Возможно, поэтому его и тянуло к ним, уже прошедшим свой путь до конца, а вернее — совершившим некий таинственный переход на другую планету — при его до конца не разгаданном соучастии.

— Услужил, брат. Ох, услужил! — благодарно тряс его руку отец, взмахивая гривой лоснящихся волос. — Помнишь, лысиной своей я вам с матерью всю плешь проел, а? Все лечил-лечил, да больше калечил. Вот смотри, до чего дошел прогресс, здесь я теперь все умею! — Отец внезапно напрягался всей своей квадратной фигурой, багровел лицом и выдавливал пушистые завитки то в одной, то в другой части головы, а затем, хохоча, втягивал их обратно.

— Видишь, даже здесь человек не меняется, — мягким грудным голосом, всегда готовым излиться в обволакивающее меццо-сопрано, констатировала мать, игриво хлопала мужа веером по носу и знакомым движением, которое Богдан так обожал, поправляла часики на тонком запястье, заставляя взглянуть на себя и мгновенно залюбоваться всей своей изящной фигурой.

Лишь не так давно Богдан с удивлением заметил, что на маминых часах уже не было цифр и стрелок, и их бархатное холостое тиканье замечательным образом подчеркивало, что они теперь стали в чистом виде аксессуаром, без претензий на большее. Но еще ценнее казалось то, что между родителями будто бы исчезла некая преграда, незримый заслон отчуждения, от которого так страдал Богдан, наблюдая в дверную щель то громкие, то немые семейные сцены — одинаково тягостные для него в те школьные годы, когда родители были примерно того же возраста, что сейчас, но казались недосягаемо взрослыми и несходными.

А теперь мать гладила сына по седым волосам своей ванильной рукой и молча вглядывалась в его изможденное, но все еще красивое, отнюдь не старческое лицо, вытирая отчего-то выступавшие слезы, от которых просто некуда было деться. Отец смущенно и слегка виновато отходил в сторону и, тихонько насвистывая что-то фанфарное, доставал из-за пазухи разноцветные мячики и начинал жонглировать ими, вспоминая свое лихое цирковое прошлое. С самого детства это было предвестием примирения: если мама в ответ улыбалась и запевала, это значило, что ссоре больше не жить, и отец, всегда старавшийся побыстрее оправдаться за свои фокусы и проказы на стороне, открывал шампанское и скреплял семейное воссоединение бравурным пенистым тостом. Маленький Богдан тут же распахивал дверь и выбегал к родителям в порыве вспыхнувшей благодарности за то, что страшное хотя бы на время, но миновало.

В такие-то минуты нежданного и оглушительного счастья, которые стоили многих забав его беспечного, вполне привольного детства, возможно, и стала созревать в белесой головке Богдана простая, в сущности, мечта сделать так, чтобы мама с папой всегда были вместе и всегда были рядом. К моменту окончания школы мечта стала чем-то вроде обета, а после инженерного института превратилась в конкретный жизненный план. С ходу, без раскачки, твердо став на ноги (солидная работа, понимающая жена, строго по ребенку в каждую пятилетку), Богдан разработал проект диковинного тоннеля для доставки людей и всего необходимого к новому спутнику Земли.

А началось все с того, что однокашник Богдана, мизантропический карьерист Томас, добравшийся до министерского портфеля в мировом правительстве, взялся за чистку земного пространства и первым делом решил освободить планету от трех главных «источников захламления»: кладбищ, библиотек и музеев. Обитатели этих учреждений не стали протестовать и вскоре потянулись организованными партиями на точное подобие Земли, сотканное по ее лекалам, — тут-то по-настоящему и пригодились позабытые нейросети, некогда списанные в утиль.

В результате на орбите замаячила планета-дублер Земли, по недоразумению названная спутником, а по сути, ставшая ее полновесной репликой. Земляне вздохнули свободнее, избавились от пылевой аллергии и изобрели новые способы безземельных захоронений. Для тех же, кто продолжал придерживаться старых технологий, возникла целая индустрия услуг по переброске покойников на «спутник», но это могли позволить себе только самые обеспеченные. Чтобы не вызвать ненужных социальных трений в покорно-вялом пост-, но все еще человечестве, Томас вспомнил Богдана, старого товарища по школьным плевательным упражнениям (горох — доска — окно), и поручил ему разработать такую трубку, при помощи которой можно было бы «доплюнуть» от Земли до самого ее двойника.

Тем временем этот пока еще безымянный «спутник» зажил собственной жизнью: библиотекари и музейные работники оказались настолько стойки и предприимчивы, что взялись за оцифровку миллиардов переносимых могил и захоронений, прежде чем заново предать их земле. Накопление материалов об извлеченном из гробов человечестве обернулось неожиданным следствием: руки ученых землян вновь потянулись к заброшенным было фондам и книгохранилищам, а ноги и умы сами собой устремились к новому «спутнику», переворошившему прежние представления.

Вслед за научным интересом проявилось туристическое и даже отчасти ревнивое бытовое любопытство: как-то они там поживают, наши сосланные земляки? Томас, цепко ухвативший запах расширяющихся возможностей, заторопил Богдана, но у того уже и так все было готово. Оперативно смонтированный по его чертежам галактический тоннель, как заботливая пуповина, связал Землю с ее двойником и, повисев пару недель в режиме пусконаладки, смог наконец принять первых пассажиров. Богдан не стал миндальничать и сам вызвался отправиться на «спутник», заодно прихватив с собой в тестовую капсулу гробы родителей и личную библиотеку.

В тот же день мировая пресса разразилась триумфально-пафосными заголовками, самым скромным из которых, пожалуй, был такой: «Семь секунд, которые потрясли мир» (да-да, без восклицательного знака). Разгрузив поклажу и доверив ее коллегии музеологов, Богдан не стал задерживаться на «спутнике» и в те же семь секунд вернулся обратно, рассчитывая в скором времени получить причитающийся гонорар. Однако уже на следующий день случилось непредвиденное: Томас вызвал его на ковер, протянул свежий выпуск влиятельного таблоида и угрюмо процедил:

— Скажи, зачем тебе это нужно? Мы так не договаривались!

Ничего не понимая, Богдан пробежался глазами по пестрой плазменной газетенке и зацепился за строчку, в которой сквозило невероятное: «...whose parents came out of their coffins alive after being delivered to the satellite»[1].

— Это что, шутка? — спросил пораженный Богдан.

— Скорее диверсия. С твоей стороны. А ведь я тебе во всем доверял. Признайся, ты нарочно это подстроил? — побагровел Томас. — Куда нам теперь столько ртов?

— Да пошел ты... — выпалил Богдан и выбежал из скучных министерских покоев с радостно стучащей мыслью в голове: «Мама с папой живы, папа с мамой — живы!»

На пусковой станции в тоннеле было не протолкнуться, но Богдан обогнул взбудораженную толпу, азартно прыгнул в капсульный отсек и даже не заметил, что у него на шлеме красуется свежая фирменная надпись. Через семь секунд он высадился на «спутнике» и сразу же почуял веяние чего-то уютного, практически родного.

— Добро пожаловать на Федоровку! — выкрикнул дежурный офицер с амбарной книгой на пропускном пункте.

— Как, как вы сказали? — не расслышал Богдан.

— Богдан Федорыч, так вы не знаете? А мы тут просто собрались и решили планету Федоровкой назвать, раз такие чудеса у нас завелись от вашего изобретеньица. Вот и вашего папеньку, что первым у нас ожил, не зря ведь Федором прозвали. Божий дар[2], не иначе! Да и у вас самих, посмотрите-ка, что на шлеме написано.

Сорванный с головы шлем сверкнул золотистым отливом: God Given Tunnel[3] — и Богдан безошибочно вспомнил один старый словесный трюк, поистине божественный кульбит, который делало его рассеченное надвое имя в переводе на английский. Этому фокусу Богдана давным-давно научил отец:

— Сынок, а ведь мы с тобой, считай, тезки. «Бог-дан» и «Тео-дор» — почти одно и то же, только на разных языках. Вспомни об этом, когда мы встретимся в одном неведомом, но прекрасном месте, о котором пока так мало знаем. Уверен, оно существует, и там мы больше никогда не расстанемся — ни с тобой, ни с твоей дивной мамой.

Июль 2024 года