Посвящается И.Х. Шируковой

В Подмосковье Дмитрий Сергеевич Ерёмин обосновался двадцать с лишним лет назад, переехав после смерти жены с Южного Урала. Жена умерла в тридцатипятилетнем возрасте, замены ей Ерёмин не нашел и воспитывал дочь с сыном в одиночку. Дети выросли, обзавелись семьями, но отца не забывали — звонили чуть ли не каждый день, приезжали по праздникам, а другой раз и без повода.

Среднего роста, не полный и не худой, с непримечательным простоватым лицом, Дмитрий Сергеевич над своей неприметностью при случае подшучивал: «В шпионы меня в самый раз, хрен запомнишь». За ним водились странности, правда, мало кто об этом знал. Большинство знакомых воспринимали Ерёмина как сдержанного, даже сурового человека, не подозревая о шальных завихрениях в его седой голове. Он, например, любил потанцевать — дома, в одиночестве. А когда Дмитрию Сергеевичу представлялся взгляд со стороны — старый, седой мужик, точно бесноватый, крутящийся перед зеркалом, — танец заканчивался хохотом. Не меньше веселился Ерёмин, пересматривая скачанный из Интернета мультсериал «Маша и медведь».

К странностям Дмитрия Сергеевича можно было отнести его нетерпимость к любителям покормить голубей и недобросовестным собачникам: не мог пройти мимо, делал замечания, вступал в диспуты. «Поймите, вы губите птиц, они все больше пешком ходят, скоро летать разучатся, — говорил он попечителям пернатых. — И болеют они от ваших булок». Кто-то из доброхотов прислушивался, кто-то начинал спорить, но Ерёмин не отступал. Приметив в парке не убравшего за питомцем собачника, он высказывался более резко: «Вы у себя дома грязь можете разводить, а здесь не смейте — тут дети гуляют». Обычно сконфуженные собачники ретировались, но некоторые, особенно мужчины, в ответ на замечание дерзили. В таких случаях Ерёмин делал вид, что готов вступить в рукопашную. (Драться он не умел и не любил, так что подобные эскапады с его стороны требовали изрядной решительности.) На счастье, охотников биться с пожилым гневливым педантом не находилось.

Главная же особенность Дмитрия Сергеевича заключалась в его феноменальной способности притягивать беду. И что того хуже, в сфере его «магнетизма» оказывались находящиеся рядом с ним люди. В этом крылся некий парадокс: благоразумный, осмотрительный аккуратист Ерёмин с завидной регулярностью умудрялся попадать в ситуации, чреватые увечьем, а то и летальным исходом. Он вываливался из окна, тонул, горел, его атаковали психопаты и пьяная шпана; выстрел Ерёмина в утку в клочья порвал бейсболку приятеля. Взрыв газовой горелки, превративший туристический бивуак в пепелище, также не обошелся без его участия, а поездка на мотоцикле с попутчицей закончилась жесткой «посадкой» в кювет. И это был далеко не полный перечень преследовавших его злоключений.

Удивительно, но из всех передряг Ерёмин, как и его потенциальные жертвы, выходил практически без ущерба. Такое везение или, как посмотреть, невезение не поддавалось рациональному объяснению. Конечно, можно было бы рассудить просто, без затей: вся эта история — цепочка случайностей, закономерная для косорукого недотепы. Однако Ерёмин слыл (и небезосновательно) человеком дельным, обстоятельным и осторожным. Сам он случайность отвергал категорически, склоняясь к метафизической интерпретации как своих злоключений, так и своей неуязвимости. То есть допускал вмешательство неких трансцендентных сил.

Все закончилось, когда Ерёмину перевалило за пятьдесят. Только после нескольких покойных — без всяких происшествий — лет он поверил, что напасть от него отстала. О пережитом Дмитрий Сергеевич вспоминал с недоуменной усмешкой: «Полжизни по краю ходил, балансировал между тюрьмой и могилой».

Львиную долю свободного времени Дмитрий Сергеевич посвящал литературе — читал и сочинял сам. Лет пятнадцать он писал нескончаемый роман, или, по его определению, притчу. «Около тысячи страниц получится — неплохо для притчи, а?» — усмехнулся он, когда однажды сын поинтересовался, как обстоят дела с рукописью. Ерёмин работал технологом на заводе при НИИ прикладной химии, который располагался в соседнем городе. Дорога занимала два с лишним часа, поэтому времени для «упражнений» оставалось мало. Выйдя на пенсию, он мог заниматься творчеством от зари до зари, но писал, как и прежде, два-три абзаца в день. Так уж у него повелось. Он хоть и отзывался о своем увлечении с иронией, называя свой труд пристрастием к письменным упражнениям, но в глубине души считал писательство своим призванием и печалился, что не понял этого в молодости.

Рукопись рассказывала о некоем Страннике, мужчине средних лет, поселившемся на окраине селения, в хижине на берегу реки. Герой Ерёмина не знал, в какой он находится стране, не знал языка, на котором разговаривали аборигены. О его прошлом не упоминалось; известно было лишь то, что он приплыл по реке на лодке и работал над книгой. Одиночество Странника скрашивала молодая привлекательная особа по имени Уна, которая учила его языку. Между учительницей и учеником возникла сердечная привязанность, и они поженились.

Уна владела старинным особняком с прилегающим к нему садом, но предпочитала жить в хижине Странника, уверяя, что ей лучше спится под умиротворяющий шум реки. В усадьбу они временами заглядывали: Уна хлопотала по хозяйству, Странник наведывался в библиотеку — просторную комнату с эркером, заставленную книжными шкафами. Под вечер они приглашали соседей, ужинали компанией, но к ночи всегда возвращались в свою глинобитную хижину.

Живописная долина, где располагалось селение, была окружена лесными массивами, поэтому связь с внешним миром была ограниченной. Раз в месяц по реке приходил пароходик, матросы выгружали товары, селяне в свою очередь приносили производимые ими продукты и ремесленные изделия, и начиналась торговля — по большей части в виде бартера. Еще реже по уходящей в глухие чащобы дороге в селение забредали торговцы.

По вечерам на открытых верандах кофеен под сенью акаций, лип и дубов собирался народ. Люди ели, пили, танцевали, а притомившись, дискутировали об устройстве мироздания. Большинство составляли метисы самых разных оттенков кожи. Одевались кто во что горазд: от классических и национальных костюмов до трудноописуемых лохмотьев, хотя нередко «оборванцы» были обвешаны золотыми украшениями. Всю эту экзотику скрашивали детская непосредственность манер и простодушные улыбки аборигенов.

В романе также фигурировали два семейства, конкурировавшие за влияние на общественную жизнь селения. Одна из семей выступала за сохранение статус-кво, другая — за расширение связей с внешним миром. Уна водила дружбу и с теми и с другими, а при обострениях разногласий выступала в роли посредника. Впрочем, большинство подобных «обострений» сводились к дебатам в каком-нибудь из кабачков. На таких стихийных собраниях поднимались вопросы о происхождении рода людского, о его предназначении, о смысле бытия. Страннику нравилось слушать доморощенных философов, чьи суждения отличались оригинальностью и полярностью взглядов. Однажды, например, ему довелось быть свидетелем диспута на тему сотворения мира: один из «ученых мужей» утверждал, что существующая реальность — это сон древесной лягушки, другой настаивал на концепции сотворения из слез Небесной юницы, чей плач был вызван щекоткой квантовых флуктуаций, третий оратор сорвал голос, отдавая лавры творца Логосу.

Странник привык к местному укладу жизни, к многообразию рас и культур, собранных в сравнительно небольшом селении. Единственное, что не переставало его удивлять, — это ночное небо, на котором светились две соседствующие галактические спирали. Такое расположение звездных систем почему-то казалось ему невероятным, даже противоестественным.

Дочь Ерёмина роман хвалила и называла экзистенциальной оперой. Сын критиковал:

— Пап, у тебя же, как я понял, не фантастика и не фэнтези. Зачем же ты эти галактики прилепил?

— Для красоты, — говорил Ерёмин, — и чтоб с дороги не сбиться в ночное время.

— А закруглять вообще собираешься? Или ждешь, пока мы с Дашкой на пенсию уйдем?

— Тут срабатывает некий психологический блок, — отвечал Дмитрий Сергеевич. — Подсознание, знаешь ли, штука тонкая.

Он, конечно, шутил, но в словах его была доля правды: концовка романа мучила его не один год. Ему хотелось завершить повествование мощной драматической коллизией, но он чувствовал, что такой финал не соответствовал бы контексту. Более нейтральные варианты казались ему слишком прозаичными.

Осенью у Дмитрия Сергеевича начала побаливать грудь. Особо он не встревожился: поболит, мол, и пройдет. Приблизительно через полтора месяца боль усилилась, мешала спать. Пришлось идти в поликлинику. Там ему сделали рентген и обнаружили объемистую опухоль в правом легком. «Фатум все же настиг неуязвимого ветерана и нанес смертельный удар», — невесело усмехался Ерёмин, шагая к дому по сырой аллее парка. Он не стал придумывать каких-то утешительных вариантов диагноза вроде кисты или другого доброкачественного образования, сразу понял, что это рак. Он курил много лет, к тому же от рака умерли его дед и мать, а также, выпадая из факторов, связанных с наследственностью, его жена. Короче говоря, он уже давно шагал по жизни рядом с неугомонной болезнью. Дмитрий Сергеевич не впал в уныние, лишь загрустил. Вместо пятнадцати лет жизни — столько он себе оптимистично отмерял — судьба оставила ему в лучшем случае года три.

Дети Ерёмина известие встретили без паники и причитаний, чем его порадовали: так он их и воспитывал.

Во время дальнейшего обследования его «взял к себе» довольно молодой амбициозный хирург, заведующий отделением крупного медицинского учреждения. Вот тут-то Дмитрий Сергеевич приуныл: в больнице ему решительно не понравилось — это был огромный холодный дом с помпезным портиком, высоченными потолками и ничем не завешанными окнами. К тому же он боялся предстоящей операции: вспоминался слушок о том, что под наркозом люди боль чувствуют в полной мере, только потом не помнят этого. Он представлял себя обнаженного, беспомощного, с безвольно отвисшей челюстью; представлял, как рассекают его плоть, а он визжит от непереносимой боли, но не может и пальцем пошевелить.

Ерёмин плохо спал: болела грудь, он потел и поминутно ворочался. Кое-как пристроившись на спине, он задремывал, но скоро просыпался и таращился в сумрачный свод потолка, представляя, что падает в бездонную черную яму под названием небытие. Он закрывал глаза и изо всех сил старался вообразить протягивающего к нему руку Христа. Получалось плохо: ясной картинки не возникало — темный силуэт да чуть более светлый абрис лица. Дмитрий Сергеевич не был особенно верующим, но обращение к Иисусу согревало его, успокаивало.

Однажды на очередном обходе ему сообщили, что операции не будет. Причиной, как выяснилось, оказалась болезнь сердца, о которой он даже не подозревал. Говорили что-то о пароксизмальной форме фибрилляции предсердий, но единственное, что Ерёмин уяснил, — у него обнаружили аритмию. Его выписали и чуть позже направили в Институт ядерной медицины для прохождения лучевой терапии. Лечение дало хороший результат — опухоль уменьшилась, боль утихла.

После окончания курса ему назначили иммунотерапию с применением заграничного препарата с неблагозвучным названием. Тут вышла закавыка: в клинике, где Дмитрий Сергеевич должен был продолжать лечение, нужное лекарство закончилось. Его направили в один из московских институтов, но и там препарата не оказалось. Затем ему позвонила неизвестная женщина, как оказалось, координатор (кем и когда назначенный, Ерёмин так и не понял), и «дала наводку» на обычную московскую поликлинику: туда, дескать, должны завезти. Появление Дмитрия Сергеевича в означенном учреждении восприняли как недоразумение — и даже поругались на коллег путаников. Впрочем, съездил туда Ерёмин не зря: ему указали на один из пунктов врачебного консилиума, в котором говорилось, что в случае отсутствия препарата пациента следует поставить на динамическое наблюдение. Другими словами, на основании этого документа врачи могли, не заморачиваясь, с легкой душой отправить его домой — с условием ежеквартального прохождения компьютерной томографии. Раздосадованный Ерёмин принялся за поиски самостоятельно: обращался во все специализирующиеся на онкологии медицинские центры, что попадались на глаза в Интернете, но все впустую — информация о наличии или отсутствии лекарства не разглашалась. Поразмыслив, он позвонил на горячую линию помощи онкологическим больным. Там ему объяснили, что все вопросы о продолжении лечения обязана решать поликлиника, к которой он прикреплен. Ерёмин записался на прием к онкологу и готовился, как ему советовали, отстаивать свои права.

Он зашел в кабинет, и все его дискуссионные заготовки разом вылетели из головы: врач — молодая женщина — была живым воплощением Уны, героини его романа. Надо сказать, Дмитрий Сергеевич себя обманывал: подругу Странника он представлял лишь в общих чертах, так ее и описывал: хорошенькая черноволосая девушка восточной наружности. Увидев врача, он тут же «срисовал» детали ее внешности, наградил ими Уну и простодушно решил, что встретил точную копию своего персонажа. «Плагиат» был спонтанным и бессознательным. Слегка ошеломленный, Ерёмин сумел более или менее внятно объяснить ситуацию. Врач без лишних слов взялась за телефон и, что приятно Дмитрия Сергеевича удивило, буквально упрашивала коллег принять на лечение пациента. Обзвонила она чуть ли не все Подмосковье, даже до Клина добралась, но, как Ерёмин догадывался, везде получала отказ. Пока девушка разговаривала, Ерёмин украдкой ее разглядывал. Она могла быть уроженкой как Кавказа, так и любой из стран Ближнего Востока и принадлежала к нечасто встречающемуся типу женщин, чья привлекательность не заслоняет интеллекта.

И еще Дмитрию Сергеевичу пришло на ум, что необычное сочетание миловидности и строгости черт делает ее похожей на иконописную Богородицу.

Доктор отложила телефон и сказала, что продолжит попытки, и, если все же у нее получится его пристроить, ему об этом сообщат. Это обещание Ерёмин воспринял как вежливый намек на то, что возможности врача исчерпаны. Он не огорчился, напротив, уходил из поликлиники в приподнятом настроении, настолько благотворно подействовала на него встреча с Уной — так он нарек красавицу доктора.

Она позвонила через два дня, попросила зайти. Через сорок минут Дмитрий Сергеевич постучался в ее кабинет. Врач все-таки сумела договориться с кем-то из коллег, и Ерёмина согласились принять в неподалеку расположенном городе. Она в этот день почему-то держалась подчеркнуто официально, однако нарядное платьице и немного косметики сделали ее еще краше. Ерёмин залюбовался. Девушка как раз объясняла, какие документы он должен собрать для прохождения лечения, и, по-видимому, заметив не соответствующий моменту настрой пациента, довольно резко его одернула: дескать, слушайте внимательнее.

Дмитрий Сергеевич вышел из кабинета, с трудом сдерживая улыбку: добрая весть от красивой женщины. Даже ее резкость показалась ему очаровательной. Ни о каких романтических сценариях Ерёмин, разумеется, не помышлял: доктор годилась ему в дочери, а он на дух не переносил возрастных мезальянсов.

На выходе с территории больницы он взглянул на расположенную неподалеку церковь и на минуту остановился, задумавшись. Дмитрий Сергеевич был человеком незамысловатым, но склад ума имел философичный, поэтому и мысль ему пришла соответствующая. Он, отчаявшийся и призывающий Христа, встречает женщину-врача, которая без всяких околичностей, закрыв глаза на двусмысленный пункт консилиума, берет на себя его заботу. И ему вдруг почудилось, поверилось, что она — орудие Божье.

Он не раз перечитывал Евангелие и, несмотря на специфический язык апостольских текстов, сумел увидеть в Христе живого, страстного, веселого человека. Дмитрий Сергеевич был убежден в историчности Иисуса, но ничего не мог поделать с сомнениями в Его божественном происхождении. Неспособность безоглядно уверовать в Бога Ерёмина огорчала, и он с этим как мог боролся. В итоге его усилия обернулись состоянием, сравнимым с квантовой суперпозицией, то есть он верил и не верил одновременно. Так вышло и с идеей об орудии Божьем: он бы и рад поверить, и уж было уверовал, но, как всегда, вмешался здравый смысл. «Ты чудишь, старина! Чего это ты воспламенился? Небесную посланницу в докторе узрел? — ёрничал знакомый голос. — Очнись, дурачина, и перестань за жизнь цепляться: потоптал землю, пора и честь знать».

Началось лечение. Каждый месяц Ерёмин сдавал анализы, затем ехал в соседний город, где ложился под капельницу. Домой возвращался с чувством облегчения: впереди ожидали три недели свободного от больничной хлопотни времени. Сбор анализов оказался делом муторным: вечные очереди, сутолока, неразбериха — все это Ерёмина нервировало, неощутимая прежде аритмия давала о себе знать. Тем не менее лечение проходило успешно — никаких побочных эффектов не наблюдалось.

Однажды после очередной процедуры ему сообщили, что в следующем месяце он может не приезжать: простите, мол, но ваш лимит исчерпан. Раздосадованный Ерёмин решил на все плюнуть. «Сдохну, а пороги обивать не стану», — думал он в сердцах. Обращаться за помощью к «своей Уне» он не хотел: она виделась ему частью таинства, дарованной благодатью, и он это хрупкое ощущение берег. Стоило ей сказать: «Извините, все, что могла, я сделала. Поставим вас на динамическое наблюдение», — и Ерёмин, только-только поднявшийся над постылой обыденностью, вновь оказался бы на тяжелой истоптанной земле.

В конце месяца ему позвонили от имени его покровительницы, велели зайти. Врач сказала, чтобы он срочно сдавал анализы и ехал по старому адресу, дескать, произошла ошибка и его примут. Ерёмина приняли, положили под капельницу, а на прощание уже официально заявили, что процедура была последней. Дмитрий Сергеевич снова расстроился, и снова на выручку пришла благодетельный врач. Она направила его в известную ему клинику, куда наконец завезли нужный препарат.

Ерёмин привык к тому, что при любых заминках в процессе лечения ему на помощь приходит врач, похожая на Пресвятую Деву. Это укрепляло его в мысли о Божьем Промысле. Он, разумеется, понимал, что у происходящего есть более простое и логичное объяснение — добросовестность и профессионализм врача. И все же, вопреки здравому смыслу, он этому объяснению противился, воспринимая свою болезнь как очередную подброшенную судьбой каверзу, как испытание, которое он, «по традиции», должен преодолеть. Вот он и противился отнимающей надежду логике, придавая сакральный смысл усердию врача.

Однажды, поддавшись соблазну, Ерёмин забил ее имя в поисковике. Нашлось немного: давнишняя посвященная ей статья да страничка в одной из социальных сетей. На странице, кроме фотографий глазастой кошки, цветов и интерьеров в стиле скандинавского минимализма, ничего не было. Такая нехарактерная для современных молодых женщин закрытость в общем-то мало о чем говорила, но для Ерёмина это стало откровением — социальная аскеза врача соответствовала придуманному им образу небесной посланницы.

Жизнь шла своим чередом: Ерёмин гулял в парке, читал, писал роман и о своем недуге почти не вспоминал. Конечно, забыть о болезни было невозможно. Она стала основополагающей его восприятия: впечатления, мысли, чувства — на все ложилась тень осознания скорой смерти. Дмитрий Сергеевич привык к этой мысли, но надежду не терял.

Каждый вечер, открывая файл с рукописью, Ерёмин неизменно возвращался к своей Уне — синтезу придуманной женщины и реально существующей. Он лелеял прелестную химеру, совершенствовал ее внешность, украшал милыми привычками и даже с ней беседовал посредством ее диалогов со Странником. Подспудно Ерёмин понимал, почему так происходит. Он смолоду был влюбчив и часто менял избранниц, хотя вело его отнюдь не вожделение — он искал чувств. Его потребность в любви утолила девушка, ставшая его женой. Ее утрату Ерёмин воспринял на физическом уровне — как болезнь, словно внутри него образовался пузырь, заполненный холодом. И ни одна из женщин, с которыми у него на протяжении жизни возникали отношения, не смогла избавить его от ощущения ледяной пустоты. Со временем болезненное чувство притупилось; Дмитрий Сергеевич заводил знакомства, чтобы, как он шутил, не растерять навыков. Тесные квартирки с запахом лекарств, освежителей, парфюмерии, обязательная бутылка вина, шансон — и затхлый дух ветхости, одиночества, подступающей старости. Часто такие встречи оставляли у Ерёмина чувство неловкости, будто он совершил нечто постыдное, какое-то скверное озорство. После знакомства с похожей на Богородицу доктором вся эта маета со свиданиями показалась ему ненужной пустой докукой. Отказавшись от набивших оскомину интрижек, он не мог избавиться от неистребимого, словно вернувшегося из прошлого желания любить. Вот и доставался весь запас его нерастраченных чувств книжному персонажу, «оживленному» нежданно отыскавшимся прототипом.

Ерёмин стал задумываться о наследии. Квартира, старенький «вольво» да мизерная сумма на счете, что останутся детям, на эту роль не годились. Рукопись никому не известного автора — ценность сомнительная. Книга-бестселлер, книга, переведенная на несколько языков, — это можно было назвать наследием. Дмитрий Сергеевич принялся идею обдумывать. Он не был графоманом: усердно изучал писательское ремесло на протяжении долгих лет, бесконечно правил написанное и безжалостно «резал» самые удачные фрагменты, если они не несли определенного смысла или выпадали из канвы сюжета. Он понимал, что его «долгострой» вряд ли увидит свет и даже в случае публикации книга не станет хитом продаж. Она была слишком на любителя: обилие размышлений, личных, малопонятных стороннему глазу переживаний, тягучее, без динамики повествование. Ерёмин задумался о создании новой книги, однако вскоре от такой затеи отказался. Мысль о том, что ему придется бросить труд пятнадцати лет жизни, показалась ему кощунственной, как если бы он задумал бросить своего больного ребенка. Нет, он создаст адаптированную версию книги для взыскательного читателя, сохранив при этом первоначальный смысл. Работа предстояла трудной и долгой, но его подбадривала цитата из «Сердца Пармы» Алексея Иванова: «Бессмертен любой, кто не доделал своего дела».

Поначалу, когда он принялся кромсать свое детище, безжалостно удаляя абзац за абзацем, у него ныло сердце. Затем, по мере возникновения трудностей при выстраивании новой линии сюжета, Дмитрий Сергеевич свои переживания оставил. Он выделил группу весьма противоречивых персонажей, причем общество разделилось на два лагеря. Возникли предпосылки к реорганизации существующего порядка. Харизматичной, нежной и мудрой подруге Странника предстояло стать умиротворяющей силой.

Увлеченный работой, Ерёмин редко вспоминал цитату о бессмертии, да, впрочем, и не воспринимал ее слишком всерьез. Ему не терпелось увидеть свой труд законченным, а дальше он старался не заглядывать. Он по-прежнему два-три раза в месяц приходил в церковь и всегда вспоминал своего врача — девушку с лицом Богородицы. Вера в то, что она связующее звено между ним и миром горним, по-прежнему жила в нем. «Пусть это глупая фантазия, но я попал в беду и буду верить во что мне хочется», — думал он. Вскоре он узнал, что врач из поликлиники уволилась. Такое завершение их знакомства показалось ему закономерным. «Появилась, согрела больных и сирых, утешила — и пропала, как и следует ангелу», — думал Ерёмин. Он корил себя за то, что не успел поблагодарить доктора, и уже раздумывал, не попытаться ли ее отыскать, но в итоге эту затею оставил.

Курс иммунотерапии подошел к концу, и лечение на этом закончилось. Ему сделали компьютерную томографию. Опухоль оставалась в прежнем виде, метастазов не появилось.

Он понимал, что рано или поздно болезнь возьмет свое, но ничего поделать с этим было нельзя, кроме как надеяться, что она будет «спать» долго. Он закончил свой роман и долго мандражировал, прежде чем разослал его по издательствам.

Прошло несколько месяцев, редакторы молчали. Стало понятно — рукопись отклонили. Ерёмин какое-то время переживал, строил предположения о причине отказа, потом смирился. Его стали донимать скверные сны, по силе эмоционального воздействия не уступавшие кошмарам. Снилась Уна: в одном варианте она представала перед Ерёминым в виде расхристанной, пьяной, раскрашенной как клоун девки; в другом — в образе его жены, которая после долгих лет любви и согласия вдруг становилась равнодушной, совсем чужой. Он просыпался с болью в сердце и долго не мог избавиться от чувства обиды.

Провал творческого дебюта сильно Ерёмина обескуражил, он захандрил — перестал выходить на улицу, лежал целыми днями, бесцельно листая распечатку своего романа. Сын с дочерью скоро поняли, что с отцом происходит неладное. Стали приезжать чаще, звали к себе, пытались растормошить. Дмитрий Сергеевич при детях оживлялся, однако прежняя веселость к нему не возвращалась.

Однажды в конце февраля ему стало плохо. Сознания Ерёмин не потерял, вызвал скорую. Выявили предынфарктное состояние. Он глотал прописанные таблетки и гулял в парке, стараясь не делать резких движений. К любителям покормить голубей и собачникам он больше не подходил.

Наступившая весна Ерёмина взбодрила, он собрался и уехал в уральскую деревушку, где у него имелся небольшой дом. Там он целые дни пропадал на речке — рыбачил или просто бродил по лесистым берегам. Вспоминал молодые годы, думал о закате своей жизни, но не грустил — ему было покойно и хорошо. Миновали три месяца, пришла пора делать очередную томографию. Ерёмин, который чувствовал себя вполне здоровым, решил обследование пропустить.

Как-то в конце августа, в девятом часу утра, Дмитрий Сергеевич сидел у окна, посматривал на улицу. Он ждал Машу Сорокину, девочку-подростка, которая два раза в неделю по утрам приносила ему молоко. Ерёмин платил за доставку, чтобы не слышать истеричного лая двух мелких бестий, охранявших двор Сорокиных.

Маша задерживалась. Дмитрий Сергеевич решил выйти во двор и только шагнул к двери, как в груди кольнуло — легонько, но Ерёмину почему-то стало страшно. Он прилег. Где-то через минуту снова кольнуло, да так, что потемнело в глазах. Дмитрий Сергеевич осторожно протянул руку, нащупал на тумбочке упаковку с лекарством, проглотил таблетку. Прошло полчаса, приступ не повторялся. Ерёмин поднялся, вышел во двор. Решив, что молока сегодня не дождется, он отправился на реку. Удочки с собой не взял, хотел просто прогуляться.

На берегу было тихо, безлюдно. Ерёмин прошелся по песчаному пляжу, потом стал подниматься по склону, чтоб зайти в лес. И тут заметил притулившуюся возле ивового куста лодку. Небольшая плоскодонка вот-вот могла отправиться в свободное плавание: корма едва держалась на песке. Это было странно: местные своих лодок на берегу никогда не оставляли. Ерёмин постоял пару минут, оглядывая окрестности, но никого не заметил. Прислушался к себе. Странно подействовал сердечный приступ: впервые за много лет он дышал полной грудью, от этого слегка рябило в глазах, в голове звонили неведомые колокольчики. Он подошел к лодке, взглянул: сухое дно, два весла на уключинах, обитое войлоком сиденье будто приглашали к путешествию. Вспомнившиеся рассказы рыбаков об удивительно красивой липовой роще вниз по течению решили дело. Еще раз оглядев пустынный берег, он шагнул в лодку, оттолкнулся и поплыл.

Через полтора-два часа Ерёмин перестал узнавать окрестный ландшафт, так далеко он еще не заплывал. С непривычки саднило ладони. О липовой роще он как-то подзабыл: живописные уголки встречались повсюду. Галечные пляжи сменялись песчаными, лесистые берега — обрывистыми, в монотонный речитатив реки вплеталось птичье разноголосие.

Ерёмин сложил весла, поудобнее умостился на корме, прикрыл глаза. Ветерок холодил лоб, поднимал легкую волну, лодку покачивало. «Сколько лет в городе безвылазно проторчал, глупая голова, — думал Дмитрий Сергеевич. — Почаще бы на природу выбирался — глядишь, и сердце не барахлило бы». Он задремал. Проснулся от холода. Воздух стал сиреневым, опускались сумерки. Плоскодонку прибило к лежащему на мелководье сухому дереву.

«Сколько же я проспал? И какого черта я делаю на реке, коли снасти не захватил?» — хмурился сонный Ерёмин. Он подгреб к причалу, стал привязывать лодку и — замер, склоненный: невнятная мысль о невесть откуда взявшемся причале, мелькнувшая и уж было пропавшая, вдруг вернулась, захлестнув его волной образов: города, люди, разговоры, плач, смех, чей-то последний вздох — все сплеталось в полотно чужой, но странно знакомой жизни. Видение оборвалось, оставив Ерёмину явственное ощущение сопричастности: будто это его рука тянулась к упаковке с таблетками, словно он сам чувствовал панику пополам с отчаянием, оттого что блистер выскользнул из пальцев и пропал в наползающей тьме.

Он поднял взгляд, и, когда увидел в ультрамариновой вышине две мерцающие галактические спирали, к нему пришло понимание. «Только бы Машка со своим молоком в дом не сунулась, — мелькнуло у Ерёмина. — Увидит девчонка, перепугается...» Беспокойство о Маше Сорокиной потеснили мысли о причудах судьбы, о тех, кого он оставил в прошлой жизни, о дарованной ему вечности и многом другом.

«Ну что же, Странник, ступай домой дожидаться свою Уну», — сказал он себе и пошагал к хижине, силуэт которой темнел на фоне звездного неба.