Конкурс имени И.С. Шмелёва «Лето Господне»

Международный детско-юношеский литературный конкурс имени Ивана Шмелёва «Лето Господне» проводится по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла Издательским советом Русской Православной Церкви при участии АНО «Центр духовно-просветительских программ имени святителя Филарета Московского» и Фонда президентских грантов с 2014 года.

Главная задача конкурса — выявление литературно одаренной молодежи, вовлечение ее в проблематику традиционной русской книжной культуры.

Каждый год на конкурс поступает более тысячи работ из России, стран СНГ и дальнего зарубежья.

В тематическом плане конкурса неизменным остается раскрытие евангельских начал русской литературы; в остальных темах, включая свободную, участники могут рассуждать о классиках и современниках, истории страны и родном крае, писать рассказы и стихотворения.

Конкурс проходит в два этапа в трех возрастных группах: 6–7-е, 8–9-е, 10–12-е классы. На первом (заочном) этапе, с 1 сентября по 20 декабря, осуществляется прием творческих работ объемом от пяти до 20 тысяч знаков. На втором этапе, который проходит в Москве в дни весенних каникул, избранные для прохождения финального испытания школьники пишут очную работу, по результатам оценки которой избираются победители сезона.

Федор Елисеенко

8–9-й классы

1-е место

Приветствую всех! Меня зовут Федор Игоревич Елисеенко. Я родился в городе Новосибирске, в котором и сейчас живу вместе с моими родителями. Учусь в математическом классе 22-го лицея «Надежда Сибири», но, что действительно очень радует, школа всегда нам идет навстречу, даже когда мы участвуем в непрофильных конкурсах или олимпиадах. А в свободное время я занимаюсь всем, что мне интересно: от чтения книг до работы над макетами зданий. Свою работу я вспоминаю с каким-то очень добрым, трепетным чувством, потому что писал в ней о дорогом сердцу моему. И конечно, человек, который меня учит писать, подправляет, советует, — это Маргарита Александровна Исупова, с которой у нас самое настоящее сотворчество.

Пасха

Рассказ

Вот и пришла Пасха!

Пять месяцев мы не были на колокольне. С ноября задувают холодные ветра, раздирающие, кажется, самую душу, не пускающие на открытую площадку. А в декабрьские морозы опаска берет — можно колокола разбить. Профессиональные звонари в это время звонят только до минус 25, берегут хрупкий металл.

А в Святую Пасху оживает и возрождается все, и колокольня ждет нас.

Открываем люк, и свежий весенний воздух, гонимый ветром, встречает особым запахом талого снега, набухающих почек, влажного дерева.

Нас, ребят, четверо, с нами звонарь нашего храма. На колокольне тихо, слышны только голоса прихожан, выходящих из храма, «Нива» урчит на дороге, и малыши гомонят во дворе. И вот удар, еще и еще один — трезвон! Пространство наполняется неповторимым, радостным пением колоколов. Живые, голосистые, они запевают простое и важное для каждого: любишь Бога — ходи в храм! В самую душу льются эти звуки, рожденные мягким движением рук мастера.

Радость какая: в пасхальные дни можно звонить и нам! Подходит мой черед, пробую. Сначала осторожно, потихоньку вспоминаю, а дальше — быстрее, проигрываю мелодию, знакомую, даже родную. Наконец трижды «во вся» и спускаемся по крутым ступеням вниз. Там крестимся как должно, благодарим Господа за благодать и светлую радость и бегом в трапезную есть куличи, крашеные яйца, пасочки. Христос воскресе!

Уже вечер, а чувство радости не отпускает. Вновь вспоминаются слова молитвы, прочитанной перед входом на колокольню: «Благовествуй земле радость велию, хвалите Небеса Божию славу...» Колокол — глас Неба, потому называют его живым, что он часть церковной жизни. Так и с человеком: без Бога, без любви к Нему и без Церкви он лишь «медь звенящая или кимвал звучащий».

* * *

Кто такие фарисеи, я узнал не сразу. Слышал о них на проповедях, понимал: недобрые люди. Теперь мне ясно: фарисействовать — значит лицемерить.

Думаю об этом и ужасаюсь. Как часто я в мыслях жалею своих одноклассников, которые далеки от Православия, от Русской Церкви! Они не ведают о грехах и покаянии, не знают причастия и помазания, не произносят слов молитвы. Порой с насмешкой или равнодушием слушают на уроке литературы о библейских сюжетах и героях, иногда горячо вступают в спор, отвергая очевидное и вечное. А ведь нет в моих мыслях ни любви, ни уважения, только одна гордость, одно ничтожное «я».

Но очень хочется помочь им, показать дорогу к храму, где любой может найти Истину и обрести радость и мир в душе. Стоит только как следует потрудиться.

И начинать работать придется именно над собой. Я часть нашего школьного класса и ничем не лучше других: и учеба не всегда дается, и шалости случаются на переменах, и лень порой одолевает меня.

Вот и трудись усердно, превозмогай соблазны и не фарисействуй, отрок Федор. В этом преподобный батюшка Серафим наставлял: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи».

* * *

Порой после службы сядешь на скамеечку около храма, а рядом друг или батюшка. Или подсядешь к знакомым с детства старушкам и неожиданно вспомнишь про помидоры, подаренные тебе восьмидесятидевятилетним дядей Ваней, выращенные с любовью к принимающему. Достанешь из кармана — духовитые, крутобокие, с зеленой веточкой! — предложишь — никто не откажется от такой щедрой красоты. И пойдут неторопкие душевные разговоры о близком и далеком, о житейском и вечном.

Выходит, эти спелые земные плоды объединяют нас. Не Господь ли в эти минуты так призывает продолжить общение, сердцами касаться друг друга, быть живыми христианами? Поэтому и говорят: «Трапеза — продолжение литургии». И в этом высшая мудрость любви ко всякому, кто делит с тобой хлеб. И это прекрасно!

* * *

Несколько лет назад узнал я Святейшего Патриарха Алексия II. В память о нем в день его смерти, 5 декабря, посмотрел фильм, и что-то открылось мне светлое и родное о нем.

Тогда же я прочитал книгу о детстве будущего Патриарха, подаренную мне нашим батюшкой. Скажу сразу: она для меня стала самым настоящим открытием православной литературы, много замечательного рассказала о Святейшем. Так начал я знакомиться с его первосвятительской жизнью. Дивный облик земного человека, нелегкая, но прекрасная, достойная судьба!

Год назад мне привелось побывать в Елоховском соборе Москвы, где был похоронен Предстоятель. Так я встретился с ним.

Патриарх Алексий служил в непростое, но особенное время, которое мы называем Вторым Крещением Руси. Вся жизнь его — пример подлинной любви к Богу и к ближним, любви к своей пастве. Святейший говорил: «Что такое Русская Православная Церковь, как не сам русский народ?»

Я вхожу в наш небольшой храм, жду начала литургии. Вокруг — спокойные лица прихожан. Я давно знаю каждого из них, называю по именам и искренне люблю. В нашем общем «Верую!..» нет отдельных «я», здесь только «мы». Этому научил меня сам святейший Алексий.

* * *

«Земле Русская!..» — сегодня мы поем всем святым, просиявшим в Русской Церкви.

Все в этот день, по русской традиции, создаваемой веками, с князя Владимира — крестителя Руси до наших времен, величественно! Богослужение особо торжественно и красиво, и ты стараешься положить самый лучший ладан, который будет соответствовать духу праздника. Хор поет стихиру «Земле русская», одну из моих любимых. Она всегда прекрасна, но однажды я слышал ее в исполнении хора под управлением архимандрита Матфея (Мормыля), замечательного регента и насельника Свято-Троицкой Сергиевой лавры, также очень дорогой мне. А составил праздничную службу святитель Афанасий (Сахаров), мощи которого находятся в городе Владимире. Каждый раз бывая там с родителями, я с благодарностью припадаю к ним.

А после службы мы идем звонить. Как чудно в теплую погоду на колокольне, какой простор открывается взгляду и сердцу — сибирская воля! Звоны получаются светлыми и торжественными, действительно во славу Божию!

В День всех святых, в земле Русской просиявших, когда мы все вместе поем Господу, по-особому радостно, что святые среди нас и что есть на земле Русская Православная Церковь. Чувствуется духовная общность, соборность, которую словами описать я не могу.

Этот день дорог всем: и памятью родных мне святых, и богослужением, и особым, непередаваемым чувством, что все мы — единая Христова Церковь, и красивым праздником в нашем приходе.

Будем всегда помнить и претворять в жизнь свою слова из стихиры: «Русь Святая, храни веру православную, в ней же тебе утверждение!»

* * *

Каждый раз, отправляясь к дочери на другой конец села, бабушка собирала полную сумку гостинцев. У нее было какое-то свое представление о них, потому что вместе с пряниками и леденцовыми петухами она пекла в русской печке яйца. Доставала их из золы коричневыми, с розовым белком, с удивительным, почти шоколадным вкусом.

Хотя деревня вытянулась вдоль тракта на семь километров, мы всегда ходили только пешком. И у каждого дома бабушка останавливалась и вела долгие разговоры с давними знакомыми о каких-то взрослых делах, непонятных мне. И всегда вокруг собиралась ватага ребятишек, и бабушка раздавала им гостинцы из своей сумки. И мне доставался какой-нибудь мятный пряник, и я вместе с другими мальчишками и девчонками, счастливый, сидел на чужой завалинке и болтал босыми ногами. Так было много раз. Но однажды я спросил бабушку, почему она так щедро одаривает всю деревенскую детвору. Бабушка посмотрела на меня строго и сказала: «Я накормлю — и моих накормят. Подаяние — великая милость». Не сразу я понял мудрость ее слов. А ведь подаяние родственно словам «дать», «одарить». Любая пища — Божий дар человеку, а поданная с любовью — втрое дороже.

Я и сейчас помню вкус тех мятных пряников и теплую завалинку чьего-то дома. Как весело было вместе с чумазой от карамели ребятней вкушать подлинный Божий подарок, заботливо припасенный бабушкой!

Елизавета Колдина

10–11-й классы

2-е место

Хочу представиться. Меня зовут Елизавета Александровна Колдина. Я родилась 18 декабря 2006 года в столице Узбекистана — городе Ташкенте. В 2012 году мы всей семьей переехали в Россию и выбрали для проживания маленький, но по-своему чудесный городок Подмосковья — Домодедово. Совсем недавно я с отличием окончила домодедовскую школу № 4 с углубленным изучением отдельных предметов. Три года занималась в Школе журналистики, где результатом нашей плодотворной работы был муниципальный журнал «Крылья», и целый год посвятила программе «Такие люди» на местном телеканале «ТВ-Домодедово». Журналистика и литература вдохновляют меня, каждый день я люблю узнавать что-то новое из мира новостей и книг. Я очень хочу стать универсальным журналистом, который может все, поэтому готовлюсь к поступлению! Тема рассказа «Как я стал поэтом» особенно близка мне, ведь в ней я впервые затронула собственные недостатки. Когда-то я, так же как и главный герой работы, старалась подражать другим поэтам и писателям, перенимала фирменные слова и фразы. Пока не поняла, что особый шарм и оригинальность творчеству придают не напыщенные и замысловатые метафоры, а искренность, чувственность и простота. Выражаю безмерную благодарность моему учителю русского языка и литературы Алсу Аббясовне Бахтеевой за поддержку, мотивацию и помощь в подготовке! Безусловно, она сделала весомый вклад в развитие моего творческого пути, и я очень постараюсь пронести этот «огонь души» сквозь года.

Как я стал поэтом

Рассказ

Одним воскресным утром я понял, что хочу стать поэтом. Мама говорит, что поэтами рождаются, а не становятся, но я считаю иначе. И вообще, мама бухгалтер, она в этом ничего не понимает. Поэтому я решил твердо: мне нужно выпустить книгу со своими стихотворениями, потом заполучить всемирную славу и признание, ну а дальше наслаждаться свободой и горонаром... гогораром... В общем, стабильным заработком за авторский труд. И словарный запас у меня неплохой, и по русскому твердая четверка. Но стремлюсь к пятерке! Единственная проблема — стихотворений у меня нет. И не было. Сейчас с этим беда — почти нет современных поэтов. Есть стихоплёты, стиходелы, стихолюбы. Короче говоря, дилетанты, графоманы и непрофессионалы. Вот как! Стоящие пииты, барды и мастера слова канули в лету, и надо как-то это исправлять. Эту миссию я и решил взять на себя. Кто, если не я?

Моим любимым поэтом всегда был Маяковский. Мама в детстве читала мне его стихи. Возможно, она все-таки что-то понимает в поэзии. По стихотворениям Маяковского я и сам учился читать. Вот тогда из произведения «Что такое хорошо и что такое плохо?» я взял свое жизненное кредо:

Если мальчик

                       любит труд,

тычет

        в книжку

                         пальчик,

про такого

                   пишут тут:

он

    хороший мальчик.

Сейчас я уже взрослый: как-никак учусь в пятом классе. И теперь мне нравятся другие его стихи:

Я

  земной шар

чуть не весь

                обошел, —

и жизнь

           хороша,

и жить

         хорошо.

Писать и для детей, и для взрослых — это настоящий талант! Да и вообще, талантливый человек талантлив во всем: Владимир Владимирович и художником был, и режиссером, и актером. Литераторы они все люди одаренные. Вот и я хочу быть таким же!

Решил: буду вторым Маяковским! Сегодня напишу за вечер, так уж и быть, один сборник, завтра в школе покажу Пантелею Федоровичу. Это, кстати, мой учитель по литературе и русскому языку. Мы не так долго знакомы, он хороший педагог. По технике чтения слов в минуту у меня первое место в классе! А после того как я попытался в первый раз выговорить имя Пантелея Федоровича, наверное, стало второе. Но это не беда!

Надо придумать название сборнику. Можно сразу — «Второй Маяковский»! Хотя... Быть Маяковским, конечно, очень почетно, но подчеркивать свою второсортность не хочется. Или вот, например, «Первые стихи». Нет, не звучит. Первые стихи обычно низкого качества, а я должен быть в глазах читателя профессиональным поэтом. И что с того, что у меня еще нет стихов? Я же чувствую, они будут безупречными.

Что толку от названия? Надо придумать первое стихотворение. Оно должно украшать сборник, как вишенка на торте. А название само приложится. Я взял синюю ручку в руки, достал лист клетчатой бумаги и по привычке написал: «Домашняя работа». Зачеркнул. Взял новый лист, на этот раз в линейку. Чернила вывели слова:

Мир огромив мощью голоса,

иду — красивый,

двенадцатилетний.

Осмотрел со всех сторон, проверил на ошибки, прищурился и сильнее открыл глаза. Нет, не то. Слишком уж похоже на «Облако в штанах». И вообще, никто не должен знать, что мне двенадцать.

Нужно писать о том, какой я хороший поэт. Или обобщенно: какие все поэты хорошие. Сидел я над этим долго. Мама три раза звала меня на ужин, даже несмотря на то, что я с первого раза сказал, что поэт должен быть голодным. Все же не понимает она ничего. Стихотворение не получалось, даже пришлось взять новую ручку: ту я разгрыз от стресса, хотя понял это, только когда на мой лист упало несколько капель темно-синих чернил. Волосы у меня торчали в разные стороны от негодования: как же сложно писать стихи! Вот бы Владимир Владимирович помог мне, своему товарищу и коллеге. Когда я увидел садящееся за горизонт солнце в своем окне, меня посетило странное чувство. Урчал живот, кружилась голова, перед глазами то и дело появлялись макароны с жареными котлетами. Уверен, это был не голод, а настоящее вдохновение! Ведь через два часа я прочел на своем исчерченном вдоль и поперек листке, на котором уже не осталось свободного места от исправлений и точечных зарисовок, эти строки:

Я — поэт!

Я сказал это маме,

брату,

бабушке,

старшей сестре.

Я — поэт,

и в своем поэтическом

храме

меж словами

я ставлю тире.

Я — хозяин здесь,

я же —

крестьянин.

И обязан

служить до конца.

Я — судья здесь,

и я — каторжанин,

повелитель лихого

словца!

Эти два часа стоили того! Я посмотрел на часы: они показывали без пятнадцати десять. Засиделся! Скоро мама позовет спать, а я даже не поел. Довольный, с листком в руке и пастой на щеке и руках я пошел на кухню читать маме свое произведение искусства. Она не сопротивлялась, но очень удивилась моему наполовину синему лицу и растрепанной шевелюре.

— Это Маяковский? — спросила она, зевая и поправляя очки в темной оправе.

— Нет, мама. Это я! — с улыбкой до ушей сказал я, выпрямляя плечи и стараясь казаться чуточку повыше. На самом деле мне оставалось каких-то пять сантиметров, чтобы перерасти маму.

— Молодец, сынок. Я все равно в этом ничего не понимаю, — протянула она и села перебирать какие-то документы.

Мама призналась сама, я даже не спрашивал. Хоть что-то! Но стихотворение я точно покажу завтра Пантелею Федоровичу, он должен увидеть зарождение сборника. Точно, сборник... Я ведь хотел написать его за один вечер. Трудной оказалась работа поэта! Но это ничего, меня уже не остановить.

Утром я проснулся бодрее, чем обычно. Меня переполняло вдохновение, ведь вчера я написал свое первое стихотворение! Значит, теперь я точно профессиональный поэт. Сам погладил себе белую рубашку, надел школьные брюки, затянул их большим ремнем, который мне отдал старший брат. Намочив гребешок, провел им по своим угольно-черным волосам и сделал себе ровный пробор посередине. Теперь я точно красивый, двенадцатилетний. В общем, вылитый Маяковский!

Как же долго тянулись уроки до заветной литературы! Но я вытерпел, выдержал, отсидел. Математику проспал на парте и проснулся от громкого звонка. Почему-то в этом году он стал бренчать длиннее, чем раньше. Это раздражало.

Прямо перед уроком я зашел в кабинет к Пантелею Федоровичу, пока мои одноклассники сидели в столовой. Поправив круглые леопардовые очки, он посмотрел на меня, откинувшись на спинку стула.

— Ну-с, мой друг, что на этот раз? Вы сегодня поразительно серьезны, — солидно проговорил учитель, и я старался перенять его тон.

— Я написал первое стихотворение!

— Неужели? Давно пора. С вашим интересом к литературе — точно. Что ж, слушаю.

Я прочел ему мое творение. Пантелей Федорович снял очки и протер глаза, после этого рассудив:

— Ну-с, для первого раза очень даже неплохо. Неплохо. Но вы сильно подражаете Маяковскому, друг мой. Так же и Лермонтов в начале своего творческого пути перенимал манеру лорда Байрона. Помните строки:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

А так неплохо. Но хотелось бы вас услышать, а не Владимира Владимировича. Я в школе давно работаю, я его вдоль и поперек знаю. А так неплохо, конечно, неплохо...

Я ничего не понял. Не знал, кто такой этот Бульон, и никаких строк я тоже не помнил. Ведь невозможно вспомнить то, чего не знаешь! Я понял только, что стихи у меня плохие, слишком «маяковские». Придется писать заново! Свои.

После школы я решил, что не буду делать домашнее задание по математике. Наверняка не спросят! Тем более я его не услышал и не записал. Мне было не до этого: я крепко спал. Все поэты должны спать: во сне им являются новые творческие идеи. А сейчас — время для плодотворной работы! Буду писать от себя. Волосы я опять растрепал, а вместо синей ручки взял простой карандаш. Так будет безопаснее, и щеки оттирать легче. Да и нравится мне этот карандаш, большой, красный, красивый. Сколько слов я им написал, и нужных, и ненужных. Он должен осилить еще несколько, и все должны быть нужными, полезными! Ведь поэзия это не только про подражание. Точнее, не про подражание вообще. Настоящая поэзия — внутри меня, и я чувствую, как она движет моей рукой и сама заставляет писать стихи! Хотя нет. Это я. Сам.

Когда истлеет день, как спичка, догорая,

В ту ночь, как растворится время в облаках,

Непризнанный поэт, навечно засыпая,

Оставит слово незабвенное в стихах.

Его тетрадь, должно быть, запылится,

Сотрутся кое-где следы его чернил,

Но его голос сквозь столетья сохранится

Для тех, кто только им одним и жил.

Те мысли сонные, что родились в ночи,

Стихотворения, что он писал народу,

Сквозь время смогут вновь пробить лучи

В сердца людей, как в сумрачную воду.

Но что творит с душой простое слово?

Ведь не дано ему все чувства передать.

Поэт лишь тот, кто из мучительного рёва

Меж ребер может сердце нам свое достать.

Страданьями прикован он к колодке боли,

Но в этом омуте мучений, горя, пыток,

Любовь к поэзии возникнет поневоле,

И возместит она в душе его убыток!

Любовь и слово, они вместе — монолит,

Рука в руке, в сердца войдут уверенно.

И даже если вдруг в груди болит,

Любви вокруг, как у поэта слов — немерено.

Спустя четыре часа карандашной войны и мокрых от усталости ладоней я смотрел на тетрадь и не верил своим глазам. Потому что это была уже далеко не простая тетрадь. Я написал что-то. Сам! И никому не подражал.

Я перечитал стихотворение и не нашел там ни одного слова «я». Как непривычно! Писал-то сам. Теперь вчерашний плод моего вдохновения казался мне таким искусственным, ненастоящим. Маяковский — очень хороший поэт, и я люблю его всем сердцем. Но он не я. Он сам по себе. И я тоже.

Показать Пантелею Федоровичу? Или он опять назовет меня каким-нибудь Гарниром? Покажу маме.

— Мама! Я написал стихотворение! — влетел я на кухню, стряхивая карандашные опилки с брюк и убирая тетрадь за спину, как в детстве.

— В тетрадке по математике? Уже второе подряд? Ты влюбился, Витя? — с улыбкой засыпала меня вопросами мама, поглаживая по голове.

— Мама, я поэт! Моя единственная любовь — слово! — встрепенулся я.

— А как же семья?

Тут я понял, что сказал глупость. Но надо выкручиваться.

— А это даже не обсуждается. Это больше, чем любовь. Поэтому, если ты меня любишь, ты должна послушать!

— Ну а что же мне еще остается делать? — устало спросила мама и села на стул передо мной. — Читай свое стихотворение.

И я прочитал. Под конец мама аплодировала мне дольше минуты. Она не привыкла нахваливать меня, но я понял по ее беглому взгляду, что я молодец. Значит, уже не Бульон.

В школу на следующий день я собирался впопыхах. Проспал, как обычно! Быстро кинув в портфель учебники и тетради, я поспешил на первый урок. Пришел через пятнадцать минут после начала урока.

— Витя, ты опять проспал? Проходи быстрее и сдай мне, пожалуйста, свою тетрадь с домашней работой, я уже у всех ребят собрала, — с ходу сказала учительница по математике.

Я спокойно прошел в класс, достал из рюкзака тетрадку и положил на учительский стол. Дальше день шел размеренно, намного медленнее, чем вчера. Наверное, потому, что я ждал русский язык не так сильно, как вчерашнюю литературу. Но все же ждал. И дождался.

— Пантелей Федорович, у меня снова стихотворение! — по привычке ворвался я в класс к любимому учителю.

— Уже второе подряд? — сказал он с интонацией, в которой я узнал свою маму.

— Именно! Послушайте!

Я резво поставил рюкзак на парту и начал искать тетрадь со своим стихотворением. Смотрел в одном кармане, в другом, заглянул между книжных страниц — нигде нет. Где же она?

И тут я вспомнил. Вместо домашней работы по математике я сдал на проверку свое же стихотворение! Теперь и двойки не миновать... А Пантелей Федорович ждет.

— Пантелей Федорович, простите, я его потерял.

— Ну-с, с кем не бывает... — тихо проговорил он и углубился в свои бумаги.

Только я начал показывать себя, так сразу неприятности! Видимо, этот мир жесток к настоящим поэтам.

Остальные уроки я сидел молча, уткнувшись головой в тетрадь. Не хотелось больше отвечать, и стихи писать не хотелось. Не быть мне поэтом! Заскрипела дверь в класс, и застучали учительские каблуки, на что я даже не обратил внимания. Ровно до того момента, когда услышал свое имя.

— Виктора можно ненадолго? — сказал строгий женский голос за дверью.

Я поднял глаза. Что-то ёкнуло в груди, а сердце забилось чаще. Никогда еще меня не вызывали посреди урока. И это была даже не моя мама.

— Да, конечно. Витя, выйди, пожалуйста, — сказала учительница по биологии.

Лучше бы у нас была какая-нибудь сложная контрольная работа, во время которой нельзя отвлекаться! Но я же мужчина. Собравшись с силами, я вышел за дверь, а строгий голос, как оказалось, принадлежал моей учительнице по математике. Наверное, сейчас наругает за невыполненное домашнее задание.

В коридоре рядом с учительницей я увидел директора нашей школы. Она была низкой женщиной средних лет, но все в школе ужасно боялись ее. Тут-то я и понял, что мне конец!

— Витя, сегодня ты вместе с классом сдавал тетради по математике с домашним заданием. Помнишь? — снисходительно спросила учительница по математике.

— Помню... — приглушенно ответил я. Голова кружилась, и я чувствовал, как краснеют мои уши.

— Я ожидала увидеть там задачи, которые дала вам на дом. Но то, что я увидела, поразило и меня, и директора...

У меня покраснели не только уши. Уверен, в тот момент я был похож на спелый помидор.

— Почему ты не говорил, что пишешь, Витя? Это же чудесно! В пятом классе сочинять такие стихи! Это может оказаться не под силу даже многим современным поэтам, — восхищенно сказала директор.

Тут я окончательно впал в ступор. Что хотят от меня эти женщины?

— Я показала твое стихотворение Пантелею Федоровичу и директору. Все в восторге от твоего творчества! Поэтому у нас к тебе предложение. Так как в этом году отмечается 130-летний юбилей Владимира Маяковского, ты можешь прочитать его перед всей школой на творческом мероприятии, — сказала учительница.

Я переводил взгляд то на директора, то на свою учительницу. Поэтам нужен сон. Может, я до сих пор сплю? Я незаметно потрогал себя за рукав пиджака. Нет, я живой, бодрствующий.

— Конечно, я согласен! — дрожащим голосом пролепетал я в ответ на это предложение.

Мое стихотворение услышала вся школа. Аплодисменты продолжались долго и не умолкали. Я слышал их даже в коридоре, когда после выступления пошел к маме делиться впечатлениями. Я решил продолжить писать стихи, несмотря ни на что.

Так я и стал поэтом. Не Маяковским, не Байроном (я все же запомнил, как его зовут), а поэтом, то есть самим собой. Не знаю, стал ли я им или родился, но ясно одно: поэзия родилась во мне в тот момент, когда я сам захотел делиться с другими частичкой своего внутреннего мира. Кстати говоря, недавно я нашел у мамы на полке книгу Владимира Владимировича Маяковского «Как делать стихи», которая могла бы помочь мне. Но я, наверное, не буду ее читать. Ведь, как сказал автор этой книги, «поэзия — это то, что невозможно объяснить словами».

Софья Ярославцева

8–9-й классы

Финалист

Дорогой читатель! Меня зовут Софья Антоновна Ярославцева. Я родилась в г. Вяземском Хабаровского края. Учусь в маленькой школе села Отрадного Вяземского района, перешла в 9-й класс. Моя школа мне очень нравится: у меня замечательные учителя, хорошие одноклассники. Особенно мне нравятся уроки литературы, потому что я люблю читать и всегда стараюсь «услышать» голос автора. Конкурс «Лето Господне» привлек мое внимание в первую очередь тем, что он дарит возможность участнику попробовать себя в роли писателя. Меня сразу заинтересовало направление, связанное с творчеством Н.В. Гоголя. Тема одиночества, тема «маленького человека», на мой взгляд, одна из самых «вечных» в русской литературе, и я попробовала представить двух гоголевских героев в одной обстановке: что могли бы сказать друг другу Поприщев и Башмачкин? Так родился мой рассказ «Тихо плакала шинель...», в котором я осветила проблему несправедливого отношения к людям и горечь человеческого одиночества. Я очень благодарна за помощь и поддержку моему педагогу-наставнику Тамаре Викторовне Ярославцевой, учителю русского языка и литературы МБОУ ООШ с. Отрадного Вяземского района, которая сопровождала меня на протяжении всей работы над моим произведением.

Тихо плакала шинель...

Рассказ

День подходил к концу, и вечер выдался особенно морозным. Ветер, жгучий, обжигающий щеки и руки, не переставал дуть с необычайной силой. Легкие снежинки поднимались в воздух и, кружась в стремительном танце, летели над землей легкой, тонкой, полупрозрачной шалью. Люди, встречающиеся на улицах, явно спешили домой, и глаза каждого прохожего, усталые и грустные, выражали единственное желание — оказаться наконец в атмосфере тепла и домашнего уюта. Ветер же, как настоящий враг всех обладателей тонких пальто и прохудившихся шинелей, упорно гнал прохожих и не давал им останавливаться ни на секунду.

Именно в такой морозный и неуютный вечер в одном из питейных заведений Петербурга встретились два человека. Оба были чиновниками, служили в департаменте, оба получали незначительное жалованье. Внезапное желание «выйти в свет» пришло к ним одновременно, но так как средства не позволяли «разгуляться» ни одному, ни другому, небольшой дешевый трактир с убогой, неприглядной обстановкой стал пределом их мечтаний в этот холодный зимний вечер. На вешалке рядом со столиком, за которым расположились приятели, висели старенькая шинель (подкладка ее совсем расползлась, отчего она стала совсем тоненькой) и новый вицмундир (судя по виду, его надевали всего раза два, но почему-то в кое-каких местах он был изрезан ножницами).

— Мне бы не здесь находиться, конечно, — промолвил один из собеседников. — Вот так захочешь вырваться из повседневной рутины — и ничего, кроме убогого трактира, не можешь себе позволить. Увы! Просто никто пока что не догадывается о том, кто я такой.

— О чем никто не догадывается, Аксентий Иванович? — робко спросил второй собеседник. Спросил — и сразу же втянул голову в плечи, как будто испугался собственных же слов.

— Как о чем, дорогой Акакий Акакиевич? — возмутился Аксентий Иванович. — Я же вам не единожды говорил об этом. Я высокопоставленное лицо, на меня возложена удивительная миссия. Я себе уже и мантию начал шить.

— Сам? — тихо спросил Акакий Акакиевич.

— Сам, конечно. Не доверяю портным: пренебрегают они своей работой. А я точно знаю, какая мантия мне нужна. Вот смотри. — Он подошел к вицмундиру, висящему на вешалке. — Я уже начал было создавать образ, но сегодня — так и быть! — ради встречи с тобой надел это как вицмундир в последний раз. В следующий раз ты увидишь меня в мантии!

Глаза Аксентия Ивановича заиграли яркими искринками.

— А я уж и боюсь что-либо шить, — вздохнул Акакий Акакиевич. — После того случая, как Петрович сшил мне то роскошное пальто, которое у меня украли... — Акакий Акакиевич всхлипнул.

— Да брось ты, — махнул рукой Аксентий Иванович и вернулся за стол, — далось тебе то пальто. Вот скажи мне, зачем оно тебе было нужно?

— Да как же... — Акакий Акакиевич воодушевился. Герой даже выпрямился, на щеках загорелся алый румянец. — Это же моя мечта... Я так долго к ней шел! Я же копил каждую копейку, ущемляя себя во всем. Сколько мне доставляло радости открывать мой маленький ящичек, в котором я хранил деньги! Темнота стала моей подругой, ведь именно она помогала мне экономить на свечах. Я стал реже отдавать белье прачке, чтобы оно не застирывалось. Демикотоновый халат стал моим другом: благодаря ему мои вещи не занашивались. Мысль о новой шинели грела мне душу, а должна была согревать только тело...

Акакий Акакиевич замолчал. По его лицу катились крупные слезы.

— Я ведь глубоко одинокий человек, Аксентий Иванович. В департаменте у меня товарищей нет, сослуживцы только смеются надо мной. Сочиняют небылицы про мою хозяйку... будто бьет она меня. А то возьмут нарвут бумажек и начинают мне сыпать на голову. Мешают мне заниматься моим любимым делом — переписыванием... А ведь это единственное, что у меня и осталось! Переписывая бумаги, я успокаиваюсь и чувствую полное душевное умиротворение... Ну вот еще и новое пальто — мечта, согревающая мне душу... Я, может, хотел доказать сослуживцам, что тоже что-то из себя представляю, что я тоже человек! И ничего из этого не вышло. — Акакий Акакиевич вздохнул. — И снова возвращаюсь после работы в полутемную комнату, и одиночество наступает мне на пятки... Ни жены, ни детей... Один как перст...

За столиком воцарилось долгое молчание.

— Да, брат, слушаю тебя и диву даюсь, — промолвил наконец Аксентий Иванович. — Ты прям один такой несчастный и одинокий. Я тоже одинок. Ни жены, ни детей, говоришь? Так и у меня их нет. Про мою неразделенную любовь ты знаешь, я сейчас и обращаться к этой теме не хочу. Но надо быть выше всего! Надо верить в себя! Я вот вообще не вижу смысла работы в департаменте. Ну пришел я туда, перечинил все перья (директор любит, когда много перьев), и что? Я скажу тебе так: если бы не благородство службы, я бы давно оставил департамент. А насчет сослуживцев, так это, брат, ерунда. Я все время смотрю на всю эту канцелярскую сволочь и думаю: «Что, если бы вы знали, кто между вами сидит?»

Снова воцарилось долгое молчание. Тишину прервал Аксентий Иванович:

— Впрочем, брат, порой тоска так одолевает... И одиночество наступает на пятки, верно ты подметил... Отчего я не титулярный советник? Ну почему я не он? И сослуживцы так же смеются надо мной, как и над тобой, Акакий Акакиевич. Они льют мне на голову холодную воду! За что они так со мной? Что сделал я им? Они меня не слушают и не слышат!

Аксентий Иванович схватил свой вицмундир и начал одеваться, судорожно застегивая пуговицы.

— Нет, я все равно докажу им всем! Я испанский король! Они просто не знают!

— Куда же ты, Аксентий Иванович? — робко спросил Акакий Акакиевич. Он снова сгорбился, как будто пугаясь собственных слов.

— Как куда? Домой. Нельзя медлить ни минуты. Я сошью мантию, и у всех откроются глаза! Они поймут, кто я! Прощай, Акакий Акакиевич, еще увидимся! — И Аксентий Иванович выбежал за дверь.

Снова воцарилась гнетущая тишина. За прилавком двое трактирных слуг вытирали посуду.

— Кто это? — недоуменно спросил тот, что помоложе, у своего старшего товарища.

— Ты о том, что выбежал? Поприщев, местный сумасшедший. Возомнил из себя короля... Впрочем, он одинок, а одиночество — плохой товарищ. Да вон посмотри на его приятеля. — Он кивком указал на Акакия Акакиевича, одиноко сидевшего за столом. — Даже удивительно было видеть их вместе. Этот, видать, тоже страдает от одиночества. Вот и спелись...

А Акакий Акакиевич вспоминал свое детство. Его матушка была чиновницей и слыла хорошей женщиной. Отца Акакий Акакиевич не помнил, однако носил такое же имя, как у него. Обрывочные воспоминания рождали в голове героя полузабытые картины детства... Обучение письму породило желание переписывать... Перо бежит по бумаге, выводя красивые буквы, и так лист за листом... Почему сослуживцы не приняли его? Ведь, казалось бы, с рождения судьба определила Акакию быть чиновником: при крещении он состряпал такую гримасу, как будто заранее предчувствовал и сам, что станет чиновником. Почему ему приходится терпеть насмешки сослуживцев, ведь он старателен и трудолюбив? Самое страшное — и пожалеть-то Акакия Акакиевича некому...

Он заплакал, и слезы, одна горше другой, полились по его щекам. Кап-кап-кап... Что это? В тишине приближающейся ночи герой все более отчетливо слышал эти звуки, но не реагировал на них. Кап-кап-кап... кап-кап-кап...

Тихо плакала старая, истрепанная шинель, оставленная Акакием Акакиевичем на вешалке в дешевом трактире...

Арина Долотенко

8–9-й классы

Финалист

Здравствуй, милый читатель! Меня зовут Арина Алексеевна Долотенко. Я рада познакомиться с тобой. Очень хочется рассказать о себе и, конечно, особое внимание уделить моей «зеленой» малой родине — Ставрополью. Родилась я в самом жарком городе края — Нефтекумске 1 ноября 2009 года. В тот вечер на уличных термометрах было 20 градусов тепла. Сейчас я живу в красивом краевом центре — Ставрополе. Учусь в МБОУ СОШ № 42, а также в Центре для одаренных детей «Поиск», где не только оттачиваю свои писательские навыки, но и изучаю лингвистику. Еще мне нравится заниматься генетикой в «Сириусе 26» и воплощать образы на сцене в театральной школе «Next» при Драматическом театре имени М.Ю. Лермонтова. После насыщенных занятий отдыху я предпочитаю хобби, например рисование. Когда я была помоложе, родители отдали меня в художественную студию, в которой меня учили творить на холсте восемь лет, теперь же я пишу картины или делаю дома зарисовки к своим произведениям. Еще я люблю в свободное время заниматься сочинительством, именно оно помогает мне выразить мысли и чувства в стихах или прозе. Кстати, рассказ «Господин Кольголь», с которым ты, милый читатель, уже знаком или хочешь познакомиться, был написан совершенно случайно, и некоторые детали мне даже приснились. Наверное, это Господь послал мне тот сон, чтобы я смогла закончить работу. Поэтому этот рассказ для меня особенный. Конечно, таким, каким его можно прочесть сейчас, он стал не сразу. Я хочу выразить огромную благодарность моей наставнице Наталье Александровне Яковлевой за ее поддержку и помощь в редактировании работы и за то, что она научила меня новым творческим приемам. Еще я хочу поблагодарить моего главного Учителя и Наставника — Бога. Если бы не Он, рассказа «Господин Кольголь» вовсе бы не было. Приятного чтения!

Господин Кольголь

Рассказ

Нет ничего лучше Большой Мещанской, по крайней мере в Петербурге. Когда с утра весь город пахнет свежими, только что выпеченными хлебами, улица словно светится: нет ни мужиков, спешащих по делам, ни сонных чиновников с портфелями под мышкой, особенно нет в это время хорошеньких дам, ведь в такой ранний час появляться на улице — для них моветон. Большая Мещанская не составляет ни для кого цели, служит лишь средством. К полудню она наполнялась разноголосицей юных гимназистов и строгих гувернанток, покинувших дома совместно со своими ученицами. А ближе к вечеру становилось так же тихо, как и утром. Еще более сонные чиновники наконец вытаскивают из-под мышек свои портфели и припадают головами к подушкам, а дамы совершают вечерний туалет.

Жить на Большой Мещанской было хорошо, даже в те дни, когда шел противный дождь или дул пронзительный ветер. Так думал маленький Саша Пискарёв. Но что взять с шестилетнего мальчика, переехавшего сюда после смерти отца и совсем не понимающего преступность Петербурга? Жили они с матерью бедно: половину заработанного женщина откладывала на обучение сына, а на остальное снимала узкую комнатушку в квартире какого-то господина. Саша видел его только раз и сильно испугался, спрятавшись за мамину юбку, поэтому из комнаты выходил редко, чтобы снова не встретить «большого страшного дяденьку». Мать часто смеялась над робостью мальчика, при этом обнимала сына и ласково целовала в белокурую макушку.

Однажды поздним апрельским вечером, когда ясные звезды, пробиваясь сквозь тучи, льют свой божественный свет на окна и подоконники домов, а все свечи давно потушены, шел по-весеннему теплый дождь. Мама ушла, чтобы поговорить об оплате за комнату, а Саша мечтал, лежа в кровати. «Послезавтра Вербное воскресенье, — вспомнил мальчик. — Мы с мамой пойдем в церковь. Наверное, в этот раз она все-таки разрешит поставить мне свечку самому, я же уже взрослый!» — планировал он.

Каждый православный праздник семья Пискарёвых отправлялась с утра на службу в храм. Маленький Саша любил запах воска, приглушенное пение хора и мягкий бас настоятеля. После смерти отца, когда мама часто горько плакала навзрыд, церковь стала им вторым домом. Мальчик навсегда запомнил отпевание. Горячие слезы обжигали ему щеки, в дрожащих пальцах едва горел огонек свечки, в голосах священников слышалось сожаление. «Не печалься об умершем, радуйся о живых» — так сказал отец Иоанн Саше, когда гроб отца засыпали сырой землей. Он сочувственно улыбнулся мальчику и протянул просфору. Важные слова и вкус этой самой просфоры навсегда остались в памяти. Вот и сейчас, спустя полгода, Саша вспоминал сказанное, ощущая во рту хлебный привкус. «А после службы мама даст просфорочку!» — с упоением думал он и облизывался, проваливаясь в сладкую полудрему.

Внезапно раздался стук в дверь. Поначалу мальчик подумал, что ему послышалось, но затем кто-то постучал снова. Саша, оторванный от накрывшего его сна, встал и резко дернул за ручку. На пороге стоял суровый на вид юноша лет девятнадцати. На круглом лице его играл еле заметный румянец, а под большим, словно у гусака, носом можно было увидеть редкие усики. Из-под шляпы с очень, как показалось Саше, широкими полями виднелись гладкие темные волосы, и локоны были уложены крупными завитками чуть ниже висков. В руках молодого человека был влажный кожаный чемодан, а из кармана намокшего пальто выглядывал край смятого листа бумаги с растекшимися от воды чернилами. Незнакомец, как бы извиняясь за поздний визит, смотрел в темную комнату поверх светленькой макушки мальчика, явно ожидая увидеть кого-то взрослого.

— Извините... — начал он и озадаченно умолк.

— Здравствуйте! — раздался сонный детский голос откуда-то снизу.

Юноша несколько секунд оглядывал комнату и только потом посмотрел на Сашу.

— Здравствуйте! — еще раз громко поздоровался мальчик, потирая глаза кулачками.

— Здравствуй! Прошу прощения, если разбудил. — Юноша на пороге ласково улыбнулся, сразу же растеряв свою былую суровость.

Саша пытливо смотрел на гостя.

— Скажи, пожалуйста, а где можно найти господина Иохима? Дело в том, что я только что приехал и хотел бы снять комнату, а...

Услышав знакомую фамилию, Саша испуганно распахнул глаза и попятился, глаза его наполнились слезами. Заметив это, юноша прекратил говорить и удивленно спросил:

— Что это с тобою сделалось?

— Господин Иохим! Он такой страшный, и усы у него огромные, колючие! Мама ушла к нему, а когда вернется, я не знаю!

— Ну не волнуйся ты так. Давай знакомиться? — Молодой человек сделал шаг в комнату. — У меня тоже вон усы. И что ж, разве я страшный? Как тебя зовут?

— Саша Пискарёв...

— А меня Коля Гоголь. Будем знакомы, господин Пискарёв.

Мальчик перестал плакать и уверенно ответил:

— Будем, господин Кольголь!

Молодой человек громко рассмеялся и, достав из кармана пряник, протянул его ребенку. Тот сделал неуверенный шажок и схватил его, будто дикий зверек.

— Николай Васильевич! — это вдруг донесся грубый мужской голос из коридора, и вскоре его обладатель показался в дверях комнаты.

В нем Саша узнал «большого дяденьку» Иохима и снова хотел было заплакать, но, увидев на пороге маму, радостно подбежал к ней похвастаться своим новым другом.

Женщина строго посмотрела на сына и отправила его в кровать. Гоголь подмигнул мальчонке и вышел из комнаты. Дверь закрылась, оставляя Сашу в кромешной тьме ночи. Он добрался до постели и, убаюканный звуками дождя и смехом взрослых за стеной, крепко уснул, сжимая в руке пряник.

Утром, когда мальчик проснулся, матери уже не было: она отправилась на рынок купить немного продуктов и вербы к завтрашнему празднику. Позавтракав стаканом молока и кашей с маслом, Саша слонялся по комнате, не зная, чем себя занять. Но что бы он ни делал, все вспоминал нового друга. Смотря из окна на дождь, мальчик представлял, как будет вместе с ним прыгать по лужам, разглядывая лики святых на иконах, думал, как они будут вместе сегодня на вечерней службе. «И фамилия у господина странная — Кольголь!» — отметил ребенок. Проведя в раздумьях всю субботу, Саша и не заметил, как наступил вечер. Мама взяла сына на службу. Вернулись они поздно, и усталый ребенок, пропахнувший ладаном и наполненный сладостным ожиданием завтрашнего праздника, лег спать.

И вот настало долгожданное Вербное воскресенье. За окном светило солнце, чирикали воробьи, и даже дождь, шедший три дня подряд, закончился, оставляя за собой только мелкие лужи. Освятив рано утром вербу вместе с матерью в церкви, счастливый Саша дожевывал просфору, смотрел в окно на птиц и любовался апрельским Петербургом.

— Саша! Отнеси-ка вербочку соседям и не задерживайся! Скоро будем ужинать.

Весело вскочив со стула и опрокинув его, мальчик схватил нежные веточки, поцеловал женщину в щеку и выбежал за дверь. Сначала он отнес вербу старушке, что жила на первом этаже, потом гимназисту, чья дверь была напротив. Настал черед поздравить господина Иохима. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу у двери, мальчик прислушивался к каждому звуку за ней. Было тихо, но потом что-то застучало, засопело и с грохотом повалилось на пол, отчаянно шипя, словно кипяток. Затем посыпались восклицания, и вдруг чей-то огромный кулак сердито стукнул по столу, грозясь переплавить какую-то кастрюлю. Испугавшись резких звуков, Саша как ошпаренный сорвался с места, быстро взбежал по лестнице, завернул за угол и открыл первую попавшуюся дверь, тяжело дыша.

— Ого, господин Пискарёв! — послышался за его спиной знакомый голос.

Саша обернулся. Перед ним была широкая комната с едва тлеющим камином. В углу стояла небольшая кровать, возле нее — старый кованый сундук, на стенах висели выцветшие картины, изображавшие каких-то дам в изысканных шляпках и их кавалеров. Возле другой стены стоял дубовый стол с чернильницей, перьями и старыми книгами, в углу покоился знакомый кожаный чемодан. На простыне, сундуке, подоконниках валялись какие-то исписанные бумаги. Гоголь, лохматый и непричесанный, одетый в рубаху с расстегнутым воротом и поношенные брюки, встал из-за стола и поднял с коврика одну из них:

— Прошу прощения за беспорядок, не ждал гостей, да и вы без стука! Проходи.

Саша, еще не отошедший от испуга, осторожно прошел в комнату, сжимая в ладони вербу. Он все не мог решиться вручить ее. Но, сделав пару выдохов, подошел и слегка ударил юношу веточками, а после протянул их с поздравлением. Николай удивленно оглядел гостя и взял вербу, явно не понимая, что только что произошло. Спустя пару секунд он все же спросил:

— А ты так всех бьешь или только меня?..

— Это традиция такая! Мама говорит, что если в Вербное воскресенье человека легонько ударить вербочкой, то здоровье на весь год будет крепкое! Что ж вы, разве не знали, господин Кольголь?

Гоголь, искавший все это время вазу для вербы, наконец поставил ее в стакан, поднял с пола лист и сел обратно за стол.

— Как ты говоришь? Традиция?! — воскликнул он и принялся что-то быстро записывать.

Николай то и дело закусывал кончик пера, отрываясь от письма, кряхтел и вздыхал, рвал лист и брал новый, снова что-то черкал. Потом он, казалось, вспомнил про мальчика, стоящего в комнате, и кивком предложил ему присесть на кровать. Саша опустился на перину и стал рассматривать Гоголя. Юноша то ворчал, то откидывался на спинку стула, бросая перо, то убирал его за ухо и снова ворчал. Внезапно спросил:

— А ты всем вербу подарил? Даже господину Иохиму?

— Нет, я испугался его и прибежал к вам! А маме скажу, что всем вербу раздал, и она мне еще одну просфорочку даст! — улыбаясь, сказал Саша.

Гоголь изменился в лице:

— Скажи, ты ведь ходишь с мамой в церковь и любишь Бога, да? А если ты любишь Бога, значит, и любишь все Им созданное, и Слово в том числе, но все же врешь своей маме. Так нельзя, господин Пискарёв! Обращаться со Словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку! Понимаешь?

И тут Саше стало так стыдно, что он покраснел до кончиков ушей и тяжело задышал. Николай подошел, мягко погладил его по плечу и улыбнулся, затем снова взялся за перо, советуя подумать над его словами и прося рассказать еще немного о службах в церкви и традициях. Саша согласился с удовольствием, проверяя каждое слово, перед тем как сказать его, мол, честно ли оно. Так они провели еще полчаса, и Гоголь наконец отложил перо. Юноша встал, взял из сундука пару конфет, звенящий мешочек и одну веточку вербы, вручив все это Саше.

— Конфеты можешь оставить себе, деньги — маме, а вербу отдай господину Иохиму. Только отнеси обязательно. Врать больше не будешь? — ласково спросил он.

После немого мотания головой, означавшего, что Саша врать не будет, Гоголь мягко улыбнулся и проводил гостя к двери.

— До свидания, господин Кольголь!

— До свидания, господин Пискарёв, приходите завтра!

Они шутливо раскланялись, дверь закрылась. Гоголь вернулся за стол и снова взял перо, задумался, но вдруг нарисовал на бумаге маленького человечка с вербой в руках. Рисунок подписал сверху: «Саша Пискарёв», встал и вложил лист во внутренний карман пальто.

Валерия Полякова

10–11-й классы

Финалист

Добрый день! Меня зовут Валерия Сергеевна Полякова. Я родилась 26 сентября 2006 года в городе Хабаровске. Сейчас я живу в этом городе с родителями и двумя собаками, однако планирую переезд во Владивосток ради учебы в университете на Русском острове. В этом году я окончила школу КГАНОУ «Краевой центр образования». Хотя учеба порой давалась тяжело, я благодарна своей школе за полученные знания и знакомства с интересными людьми. Помимо школы, я посещала занятия по китайскому и английскому, изучение этих языков я планирую продолжить и в университете. Также я увлекаюсь пением и сейчас занимаюсь с преподавателем вокала. Совсем недавно меня начало интересовать писательство, и за короткий промежуток времени это дело стало очень важным для меня, ведь это не только способ выразить свои мысли и донести их до других людей через какие-то произведения, но и прекрасная возможность разобраться в самой себе, в своих собственных мыслях и эмоциях. Важный вклад в начало моей творческой деятельности внесла моя учительница по мировой художественной культуре Елена Валерьевна Алейникова. Именно она открыла для меня «Лето Господне», поддерживала и вдохновляла меня на всех этапах конкурса, за что я ей безмерно благодарна! Без нее я вряд ли бы осмелилась на участие.

Рожденный вновь

Рассказ

Закат — и вот пылкое солнце снова сменила одинокая призрачная луна, а адская жара превратилась в лютый холод, пробирающий до самых сухожилий. Это последняя его ночь здесь, сороковая. Он шел по пустыне уже больше месяца, однако ему так и не удалось привыкнуть к вою ветра, похожему на страдальческие стоны людей, к песку, подымаемому этим самым ветром, больно бьющему по лицу и телу, к песчаному туману, похожему на облака пепла, к этому дикому холоду и невыносимой жаре, к миражам, так манящим своей красотой и безмятежностью. Ему часто казалось, что эти яркие картинки и есть цель, то, к чему он так долго стремился. Однако он никогда не поддавался соблазну, никогда не прекращал свой путь, его словно направляло что-то в глубине его души. Быть может, пустыня — это место, к пребыванию в котором привыкнуть просто невозможно. На самом деле это место пугало его, и дело было не в кошмарном климате и не в вечных песчаных пейзажах, которые, казалось, ничуть не менялись по мере его продвижения, то, что действительно пугало его, так это одиночество. Одиночество и безысходность, если быть точным, в этой пустоши не было ни одной живой души, кроме него самого, абсолютное одиночество заставляло человека задумываться.Зачем он здесь? Достигнет ли он своей великой цели? Найдет ли ответы? Быть может, он давно сошел с ума под гнетом своих грехов и этот путь лишь плод его воспаленного воображения? Ощущение безысходности стало его постоянным спутником, и это действительно удручало. Все же, несмотря на все свои страдания, он продолжал идти, ведь с ним была вера, пусть он не знал, когда и как, но он предчувствовал, что обязательно увидит Бога и конечно же найдет то, что искал, наверное, всю свою жизнь, даже не задумываясь об этом. А искал он самого себя, свое предназначение в этом мире. Обратиться за помощью к Богу было единственным решением для него. Он шел через пустыню, потому что знал, что это испытание, которое обязан пройти всякий, кто желает отыскать ответы на терзающие душу вопросы. А у каждого пустыня своя...

Человек уверенно продолжал идти, даже не зная, что ждет его впереди. Вдруг замер, и ему показалось, что чувство пустоты и страха в его душе внезапно растворилось и на смену ему пришло умиротворение, какого он еще никогда не испытывал ни за время, проведенное в пустыне, ни за время всей своей жизни. Блаженное чувство накрыло его с головой, и даже ледяной ветер, казалось, не мог противостоять теплу, которое проникло в его душу и тело вместе с этим светом. На деле холод действительно исчез из пустоши, однако жар, сменивший сей лютый мороз, сильно отличался от того, что исходил от палящего солнца пустыни. Он не прожигал кожу, не причинял боли, от него не хотелось скрыться, наоборот, он манил, завораживал, и человеку казалось, что именно это тепло станет его спасением от одиночества, грусти, безысходности, пустоты, пустыни — от всего. Путник посмотрел вперед. Воздух дребезжал и трясся, густая кромешная тьма вмиг рассеялась, и человеческому взору предстали яркие искры, они задорно скакали и, разгораясь с каждой секундой все больше и больше, сливались в одно целое могущественное ярко-алое пламя, его тихое потрескивание было четко различимо. В этом ласкающем человеческий разум звуке словно растворились устрашающие завывания ветра и мерзкие скрипы и шорохи песка. Постепенно пламя перед человеком начало принимать четкую форму: вот к мужчине уже тянулись не бесформенные языки пламени, а изящные нежные перья. В мгновение ока перышки превратились в сильные крылья, которые медленно расправлялись, словно лепестки цветущей розы, обнажая чарующий лик создания. Перед человеком во всей своей красе предстал шестикрылый серафим, его грациозное тело было скрыто за пылающими крыльями, видно было лишь его лицо, хоть и похожее на человеческое, но в то же время сильно отличающееся от него, лик серафима был чистым и непорочным. Человек невольно загляделся на посланника Бога, а в ответ на него глядели сотни глаз, сверкающих, словно звездчатые сапфиры, которые то и дело возникали на сияющих крылах.

Серафим окинул путника пронизывающим до самых прожилок взглядом. В ту же секунду Божий посланник коснулся легонько глаз человека, его прикосновение было нежным и невесомым, совсем как прохладный утренний ветерок. Перед глазами человека что-то ярко сверкнуло, ком подступил к горлу, и страх мигом опутал человека своими сетями. Очи человека округлились, а увиденная им картина и восхищала и пугала. Перед глазами быстро замелькали миллионы разных картинок и образов из уже давно забытого прошлого, из настоящего и из далекого будущего. В тот момент он прозрел, он увидел все то, через что человечество прошло, проходит сейчас и через что ему только предстоит пройти. Вскоре серафим коснулся ушей человека, и громкий тонкий звон пронзил человеческий слух. В разуме путника кружили сотни тысяч звуков: грохот молний, шум неистового ветра, шелест листвы, чьи-то звонкие и задорные, печальные и томные, злобные и громкие голоса, звон колоколов, какая-то музыка и многие другие. Все образы и звуки слились в одно целое, и различить хоть что-то в этом изобилии красок и гула сделалось совершенно невозможно. В тот момент человек ощутил то, что не ощущал еще никто до него и навряд ли сумеет ощутить кто-то после. Зарокотал гром, на небе что-то словно надломилось, треснуло, казалось, вот-вот — и небеса пошатнутся, с сильным грохотом свалятся прямо на землю и, как хрупкий хрусталь, разлетятся на миллионы мелких осколков. Небо тогда выглядело как полотно, вобравшее в себя картины всех когда-либо живших художников. Его словно залили множеством разных красок, на нем смешались все возможные цвета, а некоторые из них человеческий глаз и вовсе не смог бы различить, звезды на том небе сверкали, точно разноцветные драгоценные камни. Тут же человек узрел ангелов, пролетающих над пустыней, и чувствовал он, что тоже летит там вместе с ними, тело его казалось невесомым. Ощущение свободного полета, однако, продлилось крайне недолго, вскоре его тело стало тяжелым, словно осколок гранита, голова налилась свинцом, и его накрыло морской волной, взору предстал бескрайний подводный мир.

Взмах меча — на землю упала капля, багровая капля, горячая кровь начала мелкими струйками стекать по телу на землю. Из мира причудливых видений человека вырвала резкая, жгучая боль, пронзившая грудную клетку, она быстро разлилась по всему телу и полностью завладела его разумом. Серафим искусно провел мечом по груди человека, оставив рану, обнажающую тихонько бьющееся сердце. Оно, уставшее, оскверненное лукавством, злобой, горем, обидами и алчностью, билось действительно слабо, словно у него больше не было сил поддерживать жизнь в этом бренном теле, словно оно вот-вот остановится и душа путника покинет этот мир. Серафим протянул руку к груди человека и медленно вынул пылкое сердце прямо из его груди. Тогда на секунду человек вновь почувствовал нестерпимый холод и всепоглощающую темноту, которая охватила все оставшиеся мысли и чувства. Другой рукой ангел поднес к ране раскаленный уголь, все еще охваченный огнем, частью священного пламени. Серафим вложил уголь меж ребер человека. Обожженная рана вмиг затянулась, и от нее остался лишь шрам. Человека с головой накрыла новая волна боли, кровь его закипала, прожигая кожу и внутренние органы, уголь, заменивший ему сердце, все так же пылал. Жар овладел им, а пламя плясало внутри, явно желая вырваться наружу, ему казалось, что сейчас он сгорит и от него не останется ничего, кроме горстки безжизненного серебристого пепла. Огонь серафима начал медленно угасать, вскоре ангел совсем испарился, и наступила темнота.

Неизвестно, сколько времени человек провел во мраке; когда он открыл глаза, то не увидел ни святого пламени серафима, ни самого ангела. Он лежал на песке и смотрел на голубое небо и белоснежные облака. Все воспоминания о прошедшей ночи были мутными и туманными, в его голове мелькнула мысль, что все было лишь сном. Эта мысль, однако, исчезла так же быстро, как и появилась, когда он нащупал на груди прямой вертикальный рубец. Привстав, человек посмотрел вперед. Совсем недалеко от него, где-то в километре, виднелись несколько зеленых деревьев и хрустально-чистый родник.