Это случилось в конце октября 1993-го, недели через три после расстрела танками Белого дома. Да-да, без малого двадцать девять лет тому назад: другая страна, другая жизнь, другие люди, мы — другие... Так зачем же я вспомнил этот случай из своего телевизионного прошлого? Я отвечу в конце на этот вопрос. А тогда кадры нашего репортажа попали в новостные блоки иностранных телекомпаний...

...Мы припарковались на проспекте Калинина, у «Метлы», купить сигарет в одном из коммерческих ларьков. Я курил «Кэмел» без фильтра, режиссер программы Серёга Тырышкин — «родную» «Яву» в мягкой пачке, по две-три пачки в сутки каждый. И это минимум, если нет ночных монтажей.

Cерёга — вылитый Рокфор из мультика про вечно спешащих на помощь бурундуков: то же пузо, те же пышные усы и даже плащ неопределенного цвета, который он умудряется носить почти год напролет. Нет, понятно, Тырышкин предпочитал думать, что плащ делает его похожим на комиссара Миклована из румынских боевиков 70-х с Сержиу Николаеску в главной роли. Или — хотя бы — на детектива Коломбо...

Оператор Саша Смирнов, изрядно оглохший после боевой командировки в Нагорный Карабах, остался в рафике со свирепого вида рыжим водителем Максиняевым, неуживчивым и задиристым татарином, способным превратить обычный выезд на съемку по Москве в боевик с «подрезаниями», погонями и разборками. Перспектива схлестнуться с «братками» его, казалось, всегда только раззадоривала. «Я еще не разучился ломать переносицы...» — цедил сквозь редкие зубы Максиняев и, хищно подмигнув съемочной группе в зеркало заднего вида, устремлялся в автомобильный поток...

Ни у меня, ни у Тырышкина рублей в карманах не оказалось, и мне пришлось доставать из внутреннего кармана куртки заначку — зеленый полтинник.

— Ой, у меня рублей маловато, подождете пару минут, я к соседям сбегаю, поменяю ваши доллары? — спросили из недр палатки.

— Ва-а-ляй, — разрешил Рокфор-Тырышкин и зябко поёжился. — Продрог я чего-то, до костей пробирает, — озабоченно помассировал он свое пузо. — Слушай, Кость, у нас, кроме интервью с политологом Ольшанским по октябрьским событиям, на сегодня ничего не планируется? Монтаж у нас только завтра в ночь... Может, ко мне потом, после интервью? Посидели бы, а? По рюмахе бы... Да под соляночку...

Как никогда похожий на толстую усатую мультяшную мышь, режиссер криминальной программы вдруг вздрогнул.

— Выстрел! — отреагировал я.

— Может, снайперы шалят? — предположил, озираясь, Рокфор.

— На календаре конец октября, какие, к чертям, снайперы?! — поморщился я и тут же на противоположной стороне проспекта увидел невысокого, коренастого человека в синей пихоре[1] и ондатровой шапке, чуть сбившейся на сторону. Он балансировал у самого края тротуара, вцепившись одной рукой в воротник длинной красивой дубленки какого-то худощавого брюнета. Другая рука сжимала обрез.

Мы переглянулись с Серёгой и понеслись к рафику, истошно вопя: «Камеру! Камеру!» — и в непарламентских выражениях призывая нашего тугоухого оператора к немедленному исполнению своего профессионального долга. Волновались мы зря. Подбежав к машине, увидели идеальную картину: Саша с «Бетакамом» на плече снимал происходившее на той стороне проспекта, а наш водитель что-то сурово, но спокойно втолковывал появившемуся, но явно робевшему молодому гаишнику. Наконец тот коротко кивнул, поднял жезл и пошел перекрывать движение, создавая для нас «коридор».

— Я тут подумал, надо бы поближе подойти, — объяснил Максиняев.

— Молодец, слов нет... С нас бутыль! — похвалил Рокфор.

— Нет, нам, татарам, нельзя. Вера не велит, мы, понимаешь...

Но откровения водителя-трезвенника были прерваны вторым выстрелом.

— Есть! Попал. Я снял, как мужик из обреза во второго попал! — громко констатировал Саша и решительно шагнул в организованный гаишником коридор, не переставая снимать на ходу.

— Притормози, на ходу микрофон воткну. Вдруг понадобится? — Я оценивал ситуацию на тротуаре.

Раненный в бедро обладатель дубленки, зажимая полой рану, еле стоял на одной ноге. Он был невероятно похож внешне на товарища Саахова из «Кавказской пленницы». Стрелявший между тем что-то отчаянно пытался объяснить прохожим, будто просил их о чем-то. Но те, видя странного мужика с обрезом в руке, в ужасе шарахались в сторону.

— М-да, мужик, окропил ты снежок красненьким, — мрачно изрек Рокфор, когда мы подошли вплотную к стрелявшему.

— Скорую вызвали?

— Уже вызвали.

— Почему он стрелял в вас? — направил я микрофон в сторону «товарища Саахова», который уже не мог стоять, прилег и как-то боком, волоча простреленную ногу, пытался отползти от своего обидчика подальше, оставляя на снегу алую прерывистую полосу.

— Грабить, грабить меня хотел... Деньги отобрать хотел, — еле проговорил раненый, облизав пересохшие губы, с интонациями персонажа «Кавказской пленницы».

Подъехала скорая, следом — милицейский «москвич». Все время пытавшегося отползти подальше раненого погрузили в скорую. Стрелка же жестко стали «паковать», но, перед тем как запихнуть в «москвич», ненадолго чуть ослабили хватку. Он вырвался, подскочил к нам и отчаянно просипел:

— Помогите, хлопцы! Помогите! Вин меня взул![2] Вы же с телевидения, вы можете... Я сяду... И пропадут мои в Донецке без меня...

Два дюжих милиционера из местного отделения потащили «стрелка» к машине.

— Да!.. — Словно вспомнив что-то важное, он сделал последнюю попытку обернуться к нам. — Хлопцы, Груздев я! Груздев Иван Сергеевич... Шахтер я...

Наскоро отсмотрев в рафике отснятый материал, мы поняли: это удача! Момент выстрела Саша снял идеально: из ствола вырывалось багрово-желтое пламя, брюнет в дубленке эффектно складывался пополам и падал на колени, прохожие отскакивали в разные стороны... Словом, есть эффектный репортаж «с колес» в ближайшую программу! И продолжение, вполне возможно, последует!

— Да, Саш, — вспомнил я, — а что наш стрелок кричал прохожим, пока держал брюнета на мушке?

— Я не расслышал, Кость, — виновато пожал плечами Смирнов. — Но на пленке все должно быть, пушка-то взяла наверняка. На студии отсмотри внимательно...

...Успех репортажа со стрельбой на Калининском превзошел все ожидания. Звонки отовсюду, предложения от зарубежных телекомпаний продать исходный материал... А потом позвонил следователь Никулин и, сообщив, что я прохожу свидетелем по уголовному делу, предложил встретиться.

— Если честно, хреновые дела у Груздева... Потерпевший Магеррамов утверждает, мол, хохол хотел его ограбить, знал, мол, что тот при деньгах, видел, как в ресторане расплачивался. Я в это, если честно, не верю. Чувствую, врет он. Жулик, не работает нигде... А Груздев говорит, что заработал денег, решил обменять рубли на доллары, нарвался на этих «кидал». Они ему «куклу» подложили. Он сначала в милицию. Там его, понятно, послали куда подальше... Тогда он их нашел, а они его впятером отметелили... Вернулся Ваня домой в Донецк, у ружьишка охотничьего ствол спилил — и снова в Москву. Искал, выслеживал и нашел. А тут и вы случайно там оказались...

— Так чем мы можем быть полезны?

— Груздев настаивает на том, что там, на проспекте Калинина, пытаясь задержать Магеррамова, кричал прохожим, чтобы те позвали милицию. У вас в репортаже этого нет.

— Нет...

— Ну, жаль. Я подумал, может, вы записали случайно эти его призывы. — Следователь был явно расстроен. — И знаете, вот еще что: мне все время кажется, что я уже где-то слышал его имя, отчество, фамилию: Груздев Иван Сергеевич... Странно...

Первое, что я сделал, вернувшись от Никулина, — спустился с «исходниками» в монтажную. Еще раз просмотрел кассету. Ничего нового. Но ведь я точно помнил: Груздев, жестикулируя, что-то кричал прохожим... И тут в монтажную влетел Рокфор с бетакамовской кассетой в руке.

— Коста! Мне Сашка Смирнов сейчас сказал, что он начало нашего «выстрела» записал в конце этой кассеты. Глянем, что там?

Там было то, что интересовало следователя Никулина: там был Груздев, повторявший как заклинание: «Позовите милицию, товарищи! Позовите милицию! Уйдет ведь...» На мгновение камера крупно выхватывала его глаза, в которых были только отчаяние и боль... Я позвонил следователю.

— Здорово! Очень кстати! — обрадовался Никулин. — Час тому назад из больничной палаты сбежал Магеррамов. Объявлен розыск...

...Мы готовились к съемке в кабинете следователя Никулина, устанавливали камеру со штативом, осветительные приборы... Меня вдруг охватило ощущение дежавю, нараставшее с каждой минутой. В кабинет завели нашего «стрелка». Похудевший на десяток килограмм, он смотрелся почти стариком в свои тридцать четыре. В глазах, как несколько недель тому назад, уже не было ни отчаяния, ни боли. Только бесконечная усталость. И обреченность. Никулин, запинаясь и краснея, как юноша, начал читать. По лицу Груздева было видно, что он даже не пытается вникнуть в смысл того, что произносит следователь.

Дежавю, дежавю...

Оно все усиливалось, и Никулин, наконец закончив монотонно читать, смущаясь, произнес:

— Груздев Иван Сергеевич! Можете поблагодарить съемочную группу телевидения, ребят, которые очень помогли следствию и, вероятно, помогут в суде. До суда вы свободны.

В тот же миг до меня наконец дошло. Мы встретились со следователем взглядами.

— Вы тоже поняли, да? — Он радовался, как ребенок, хлопая меня руками по плечам. — Нет, но это же чудо какое-то! Это же удивительное совпадение! Я же все время мучился: откуда мне знакомы его имя и фамилия?!

— И отчество, — вставил я.

— Да-да! И отчество! Груздев Иван Сергеевич! Тезка артиста Сергея Юрского! Полный тезка! А вы, ваша группа — как бы в роли Жеглова с Шараповым, а? Ну разве так бывает?!

— Полный тезка персонажа, которого сыграл Сергей Юрский в фильме «Место встречи...», — уточнил я.

— Ну, это понятно, — отмахивался Никулин, наблюдая, как недавний без пяти минут зэк, оттаивая, обнимался с Рокфором и оператором, все время бормоча: «Хлопцы, хлопцы, ну вы даете...»

Он получил год условно и уехал в свой Донецк, где его ждали жена и трое детей. Весной, кажется в апреле, завалился к нам в редакцию в Останкине с двумя огромными баулами. Здоровенную бутыль с горилкой мы пытались опустошить чуть ли не неделю, закусывая вкуснейшими домашними колбасами, салом, бужениной и варениками...

Звонил. Поначалу часто, потом все реже и реже.

...Свои записные книжки я храню с 1987 года. В одной из них, за 1993-й, есть и его, Ивана, домашний номер. Донецкий. Этим летом я хотел набрать его. Да так и не решился до сих пор.