* * *
Три раза проваливалась как в бездну.
В бездне встречались остатки воспоминаний.
Воспоминаний полезных и бесполезных,
чьих-то, о чем-то, когда-то хранимых знаний.

Станция «Чеховская».
— Только не надо идти туда,
где Горький.
У меня жизнь и так
не слишком сладостью отдает.
— Значит, у Пушкина?
А во сколько?
— Часиков в десять.
— О’кей, пойдет!

Его плотное тело
обтянуто в мягкий жакет,
в футболку с надписью «НЕТ!»,
а на руке у него браслет,
а на пальцах — кольца.
— Слушай, пойдем на пруды,
чтоб встречать рассвет.
Что ты дрожишь?
Я не трону... Не беспокойся!
—
«Охотный Ряд».
— Ты что, никогда не знала,
что с красной на синюю линию
тоже можно? —
И мы идем с красной на синюю.
Слишком мало.
Пытаюсь запомнить,
но только запомнить сложно.

И, взявшись за руки,
точно дети из детского сада,
несемся по длинному белому переходу.
А взгляд его стал для меня наградой,
которой хватило уже на годы.

Иду на зеленую — попадаю на синюю,
иду на красную — попадаю на синюю.
Услышать хочется: «Ты красивая!»
Следом доносится: «Невозможно!»
—
Станция «Римская»... «Да» или «нет»?
Хотелось бы «нет», а выходит «да».
Стоят холода.
Телефон мой тикает, будто сердце.
Правильный выход... Когда?.. Куда?..
В черное надо?.. Смогу одеться.

Лопата на кладбище. Мумия вместо лица.
Решетка на станции... Господи, в чем тут дело?
Время-метро удлинилось на полчаса.
Что я проехала?.. Что я еще успела?
—
Выход на «Чеховской»... Город... Простор... Огни...
Мысли о папе, о сыне, о тех далеких,
тех населявших былые дела и дни,
тех беспокойно упрямых и одиноких.

Мысли о смысле... Что делать?.. Когда?.. Куда?..
Снова в метро, и движенье домой по кругу.
Спутались мысли, и смыслы, и города,
слова «прощай» и «прости» и «люби» и «буду».


* * *
Что это было?.. Был мираж... был сон...
Была любовь?.. Теперь как не бывало.
А день развода — утро похорон,
как поезд, отъезжающий с вокзала.

Куда мне ехать?.. С кем мечтать?.. С кем быть?
Кому смеяться?.. С кем готовить ужин?
Чем карту одиночества покрыть,
раз никому никто нигде не нужен?

Мой поезд мчится (явно не туда),
но не мечтаю сделать остановку.
Там — позади — крутые топи льда.
Там — позади, — задумавшись неловко,
закутавшись и в шали, и в пальто
и губы от бессилия сжимая,
стоит она — теперь уже никто, —
любовь невоплощенная, живая.


* * *

А.Н.

Надо направо, а я выхожу налево.
Надо быть вовремя — я замедляю шаг.
Надо быть первой — но я не хочу быть первой.
Пусть те, кто хочет, толкутся, бегут, спешат.

Ты говоришь: «Тех, кто первый, оценят люди!»
Но для меня это — выдумка, дурь, пустяк.
Я не хочу строить жизнь для того, что будет:
сколько ни строй, а выходит всегда не так.

Я не хочу чуждых истин... Пускай рассудят
время и память, отчаянье и судьба;
и мне вольготней жить тенью средь чуждых судий.
Я не желаю быть первой — я не раба

чьих-то иллюзий, привычек, стремлений, взглядов.
Если судьба невзначай открывает дверь
к новому счастью, которого мне не надо,
что мне теперь?.. И куда мне идти теперь?

Точно одежду чужую надеть на плечи,
жить среди общих суждений, желаний, схем.
Может быть, так и надежнее, может, легче.
Я не сужу... Возникает вопрос: «Зачем?»



* * *
Наверное, это из сердца:
желанье вернуться домой.
наверное, это из детства
(неважно, весной ли, зимой):
вернуться туда, где любят,
вернуться туда, где ждут,
где утром опять разбудят
и радости, и уют.

Мне призраком дом являлся.
Придет — отступает боль!
И как он ни назывался:
«подумай», «прости», «позволь» —
но чем завершалось дело,
известно наверняка;
душа моя пела... пела...
рождалась к строке строка,

и дом превращался в прочерк,
во впадину, в глубину,
и сотни случайных точек
тянули меня ко дну.

Душа моя пела... пела...
а сердце просило: «Дом!» —
тревожно, легко, несмело,
стихи покрывая льдом.

Чем дальше — тем призрак реже!
Опять из-под топи льда
стихи проступают.
                          Где же
надежда, любовь?..
                          Вода

повсюду... Сплетенье строчек,
из всех моих топей лба,
бездомий и одиночеств
я чувствую этот почерк,
который зовут судьба.


* * *
Полночь... В разгулье бульваров
проблески желтых стен.
Кто-то гуляет устало
в поисках перемен.

Вот он ложится устало,
пялит глаза в небосвод,
старый, а вроде не старый,
счастье и ждет, и не ждет.

И средь бульварного гама
снится ему сладкий сон.
То, что зовет его мама,
ей улыбается он.

Снится далекое детство,
солнце на глади реки
и как вдали, по соседству,
тихо поют старики.

Мглисто бульварное лето.
Рядом машины гремят.
В бликах фонарного света
спит он — и счастлив, и рад.


* * *
Спросил меня: а что со мною стало?
И почему я больше не устала?
И почему я радостна опять?
Устать должна — но не могу устать?

И я сама себя тогда спросила:
«Идет война... Быть может, ты забыла?
И ты одна... Быть может, ты забыла?
И жизнь твоя как рваная тетрадь.

Неловко тронь — и полетят листвой
листки в десятках строк, пробелов, точек.
Но в сердце звук рождается живой
и больше погибать уже не хочет.

Рождается и горестный, как крик,
и, будто смех, то радостный, то нервный.
Ты говоришь, что знаю много книг.
«Об этом я не думала... Наверно...»

Как в этот день погода хороша!
Гремит гроза, но за окном красиво.
И так порой выходит, что душа
счастливее, когда на грани срыва.

Когда вокруг и темнота, и дождь,
то хочется все больше о прекрасном.
Ты спрашиваешь: «Как теперь живешь?»
«Живу... И точно знаю, не напрасно!»