Глава двадцать вторая

Блаженная тишина

В первый день по приезде из Архангельского, раскидав наконец все дела, поздно вечером Павел Иванович вместе с Василием Артамоновичем ехал домой в Потаповский переулок. Шофер Гаврилыч радовался возвращению своего начальника, но при этом вздыхал:

— Думали, как отвалили немца от Москвы, так и дальше погоним. Да шиш с маслом! Силен проклятый германец.

После победы под Москвой, согласно плану, одобренному Сталиным, началось контрнаступление Красной армии на других направлениях. Ожидалось снятие блокады Ленинграда, рывок на Калининском и Западном фронтах с освобождением Ржева, Можайска и Вязьмы, на юго-западе — освобождение Орла, Курска, Харькова и Донбасса. Но на севере удалось только освободить Тихвин, и Ленинград оставался в блокаде. Ржевско-Вяземская операция приносила больше потерь, чем успехов. А на юго-западе отогнали врага от Рязани и Тулы, но наткнулись на сильную оборону немцев вдоль тысячекилометровой линии от Брянска до Ростова-на-Дону и застопорились. Сводки Информбюро больше не приносили радостных известий о новых и новых освобожденных городах и поселках.

— Одно хорошо, — продолжал водитель, — как второго и третьего января два раза поорала проклятая, так с тех пор молчит. Уж два месяца как затаилась.

— Кто? — спросил главный интендант Красной армии.

— Да воздушная тревога, будь она неладна. Сирена занудная. Шут его знает, почему так называется — сирена.

— А это, уважаемый Владимир Гаврилович, — принялся объяснять Драчёв, — в древнегреческой мифологии так назывались демоны, сверху по пояс дамочка, а ниже пояса — навроде домашней птицы, курицы или индейки. Они имели громкий, красивый и завораживающий голос, которым, сидя на утесах, привлекали корабли, и те разбивались о скалы.

— Красивый? А этот-то противный.

— Ну, это народ так в шутку придумал.

— Тогда понятно. Лучше ее голос не слышать вовсе. Больно гадко орет. Но с третьего января молчок. А помните, Палываныч, как нас с вами тогда чуть дважды не накрыло? Сперва у Центрального телеграфа, потом у Большого театра.

— Еще бы не помнить...

В Потаповском переулке главный интендант велел водителю подождать, отвел нового шеф-повара столовой в квартиру, показал, где что, поселил жильца в детской комнате:

— Располагайся, Василий Артамоныч, будь как дома. А потом мы с тобой на Тверскую-Ямскую переедем. Хотелось сегодня еще погутарить, но тебе выспаться надо, а я вернусь в управление, малость посплю, а утром еще дел по горло. Завтра за тобой к семи пришлю Гаврилыча.

— Да ладно, я сам как-нибудь...

— На костылях? Еще чего!

На обратном пути Кощеев удивлялся:

— Чего это вы? Спали бы дома. Я слыхал, сегодня Палосич отдыхает.

Палосичем звали личного сталинского шофера Павла Иосифовича Удалова, и если он отдыхал, значит, вождя в Кремль не привозил. В дни работы Сталина в Кремле всем руководящим работникам военного ведомства, включая главных интендантов, полагалось оставаться на своих местах до тех пор, пока не придет оповещение, что Палосич уехал.

В тот день, 5 марта 1942 года, Сталин и впрямь оставался на Ближней даче в Кунцеве, а посему можно было спокойно переночевать в Потаповском. Но Павлу Ивановичу не терпелось остаться одному и написать жене подробное письмо о важных событиях. Он вернулся в свой кабинет ровно в полночь, зажег настольную лампу, глубоко вдохнул и выдохнул, стряхивая с себя часть усталости, подошел к окну:

— Спокойной ночи, Василий Яковлевич.

Собор спал и никак не ответил на доброе пожелание. В полнейшей тишине Павел Иванович сел за письменный стол и стал писать:

«Дорогая Мария Павловна! Дорогие Наточка и Гелечка! Сердечно приветствую вас. Надеюсь, что все у вас там в Новосибирске хорошо и спокойно. Никакие самолеты врага до вас не долетают. Впрочем, как и до Москвы, с 3 января и по сей день в небесах стоит тишина.

Сегодня утром я покинул санаторий в Архангельском, где я провел дивные дни, если бы отсутствие моих самых любимых на свете не портило жизнь. Вернулся в Москву полностью здоровым и крепким, каковым вы всегда меня знали. Сразу же приступил к работе. И что же ожидало меня в сей знаменательный день? Вы не поверите!

Сначала меня вызвал к себе на прием Андрей Васильевич и объявил о моем новом назначении. Отныне я законно действующий главный интендант всей Красной армии. В должность вступил сегодняшним днем, 5 марта. Впрочем, прошу прощения, уже вчерашним, потому что миновала полночь и эти строки я пишу уже 6 марта, в начале первого часа ночи по московскому времени. А у вас в Новосибирске и вовсе начало пятого.

Далее события развивались как в сказке. Мне в торжественной обстановке вручили (приготовьтесь!) орден Красного Знамени. Как сказано в документе, “за особо значительные заслуги в поддержании высокой боевой готовности войск”. Верховный главнокомандующий лично хотел бы вручить мне его, но он, к сожалению, отсутствовал по неотложным делам...»

Тут Павел Иванович перечитал написанное. В общем, он немного приукрасил, но ни словом не солгал. Да, обстановочка была самая обычная, но то, что звенело в его груди фанфарами во время вручения награды, вполне соответствовало определению «торжественно». И про товарища Сталина. Если бы он написал «хотел вручить», было бы ложью. Но «хотел бы» вполне близко к истине. Иосиф Виссарионович хорошо знал Драчёва и вполне мог хотеть лично наградить выдающегося интенданта. При случае. Просто сей случай обошел церемонию награждения стороной.

Дальше благоверный супруг стал подробно описывать другие подарки судьбы: квартиру на Тверской-Ямской, появление Василия Артамоновича и всякие иные подробности, никак не отмеченные грифом «Секретно». Тут его стало клонить в сон, да и письмо, в сущности, уже подошло к концу: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...»

Но дальше он почему-то стал писать о том, что товарищ Сталин лично звонил, поздравлял, обещал в ближайшее время пригласить к себе на дачу, чтобы отправиться на ловлю немецко-фашистских сирен, которые в данное время получили по мордам и притихли, но, по негласным сведениям разведки, намереваются снова напасть на Москву, чтобы бомбить столицу любимой Родины... В этот миг из лесу и впрямь выскочила сирена, и это оказалась вовсе не дамочка с нижней частью от курицы или индейки, а черная, мерцающая в темноте пиявка, огромная, как тюлень, она набросилась на главного интенданта и громко завопила своим душераздирающим голосом, от которого все внутренности выворачиваются наизнанку...

Павел Иванович проснулся, и оказалось, что он уснул за своим рабочим столом над строчкой письма «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...». Но теперь тишина отреклась от царствования, а за окном выла сирена воздушной тревоги. Он собрался в нескольких строках закончить письмо, но едва обмакнул стальное перо в чернильницу и поднес его к бумаге, как тяжелейший удар едва не высадил стекла, рука подпрыгнула, и на слове «тишина» взорвалась клякса. Он вскочил, подбежал к венецианскому окну и сквозь косые кресты увидел, как по Спасской башне барабанят куски вырванной земли и грязного снега. По небу взволнованно бегали лучи прожекторов. В следующий миг в глубине Кремля раздались еще два взрыва, но уже не такие тяжеленные.

Хорошо, что Палосич вчера не приезжал, мелькнула мысль. Почему-то о своей безопасности не думалось, хотя человек благоразумный должен был бы поторопиться в бомбоубежище, обустроенное глубоко в подвале здания. Сирена продолжала нудно завывать, в ее нытье вплелись звуки пожарных машин, но следом за тремя взрывами не последовали другие, хотя прошло уже пять, десять, пятнадцать минут. Наверное, отогнали проклятое люфтваффе.

Постояв еще минут пять, Драчёв глянул на часы, они показывали половину второго, он сел за стол и задумался, как закончить письмо. Писать о случившемся? А надо так и закончить: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...» Весьма поэтично. К тому же сирена перестала надрывать душу, и тишина снова воцарилась. С чистой совестью он дописал: «С тем остаюсь ваш навеки любящий муж и отец — главный интендант РККА генерал-майор Павел Драчёв».

На следующий день удалось узнать, что по Кремлю ударили три бомбы, одна полуторатонная между Спасской и Набатной башнями, две пятисоткилограммовые: одна — около Архангельского собора, другая — напротив здания Управления коменданта Московского Кремля. Фасады зданий отделались легкими пробоинами, а люди — столь же легкими ранениями.

Однако через несколько дней просочилась другая информация, отнюдь не такая успокоительная. Полуторатонная бомба все же убила восьмерых бойцов полка специального назначения, укрывшихся в какой-то щели, а еще четверо потом скончались от тяжелых ран. Всего же раненых и контуженых оказалось более тридцати человек.

Вот вам и блаженная тишина!..

Глава двадцать третья

Интендант и повар

С фронтов перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось еще со времен чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически диалектное, но уходило оно с неохотой.

За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались еще в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.

— В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, — хвастался главный интендант. — Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.

Василий Артамонович и впрямь оказался прирожденным шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудреные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свекла превращалась в свекольную розу, картошка — в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста — в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копченостей.

Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.

— А так хочется погутарить подольше, — сказал как-то Павел Иванович.

— Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, — усмехнулся Василий Артамонович.

— Да уж, прицепилось слово, — пожал плечами Драчёв. — Жена даже издевалась. «Ты, — говорит, — еще начни говорить “кубыть” и “хучь зараз”». Это, конечно, не прилипло, а вот «погутарить» мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.

В коротких беседах они успевали сообщить друг другу скудные подробности жизни с тех пор, как вернулись из Франции, и до нынешних времен.

Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:

— Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река...

И Арбузов стал вспоминать:

— Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо все свое время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.

— Простая и святая истина! — поддержал его Драчёв. — Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.

И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привез в Кремль главного человека Страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:

— Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой...». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» — официальный гимн, а песня из «Встречного» — неофициальный.

— Да, собственно говоря, так и было, — кивнул Василий Артамонович.

— Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, — продолжал главный интендант. — Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь... Да мы вместе с тобой ее недавно же слушали по радио. «Ленинградская».

Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД-9 — супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырехлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД — семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!

Вновь накатила волна воспоминаний, он отчетливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:

— Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой...».

— На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.

— К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню еще тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание...

— Правда? Не знал.

— Ну и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! — Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: — А еще тогда же всюду у нас в Новосибирске тарзаны заулюлюкали.

— Это не только в Новосибирске, но и у нас расцвело буйным цветом, — усмехнулся шеф-повар. — Я тогда в Ленинграде жил. Работал в рабочей столовой. Бывало, идешь вечером с работы, и хочется спросить себя, где ты, в городе на Неве или попал в джунгли. Повсюду понавешали тарзанок и на них раскачиваются. И улюлюкают. У некоторых очень похоже получалось, как в фильме. Точь-в-точь. И знаешь, почему-то меня тогда это так веселило, что мое заледенелое горе стало потихоньку оттаивать. Я снова стал улыбаться, радоваться жизни. А потом даже засматриваться на женщин и девушек.

— Жизнь, как ни крути, берет свое, — поддержал друга Павел Иванович. — Иначе бы каждое горе вышибало людей из строя сотнями. И даже тысячами.

— Сотнями тысяч, а то и миллионами, — поправил Василий Артамонович. — Ведь сколько его, горя-то!

— Человечество исчезло бы, если бы все предавались горю. Помнишь, у Маяковского хорошо сказано: «Там, за горами горя — солнечный край непочатый».

— Это «Левый марш», кажется? Я Маяковского не люблю, но у него есть хорошие строки.

— Тарзаны, тридцать третий... — задумчиво стал припоминать Павел Иванович. — Гитлер как раз тогда стал рейхсканцлером Германии. Начал с указа о преодолении бедственного положения немецкого народа.

— Ловко привлек к себе сердца немцев.

— А Рузвельт, наоборот, отвратил от себя американцев. Все золото у населения изъял.

— Систему внутренних паспортов у нас тогда же ввели.

— Да, правильно. А моя Мария в институте училась. В Новосибирском плановом. Факультет планирования промышленности. В тридцать пятом закончила. Стала экономистом-плановиком в штабе СибВО.

— А вместо тарзанов все стали чапаевцами.

— Да, точно. «Чапаев» тогда вышел. Ребятня изображала психическую атаку каппелевцев, и их косила из пулемета Анка. Причем Анкой всегда назначали нашу старшенькую. А дворовые мальчишки шли под барабанную дробь. И им страшно нравилось погибать и падать эдак, разбросав руки. Охотно умирали, на радость советской власти!

— А потом еще выскакивал Чапай со своей конницей!..

Очень приятно было им вспоминать предвоенное время, особенно середину тридцатых, когда жизнь стала хорошей и еще не начались аресты, сперва при Ягоде, а потом, гораздо хуже, при Ежове.

— Помню тридцать пятый как нечто светлое и лучистое, — говорил Павел Иванович. — Наш последний счастливый год в Новосибирске. Маруся как раз институт закончила. Мы полны сил, спортивные, жизнерадостные... Спортом сильно увлекались. Зимой постоянно на лыжах, летом — плавание, по утрам бегали всей семьей, мне тридцать восемь, жене тридцать четыре, старшей десять, младшей восемь. Наш Новосибирск стремительно рос, каждый год население увеличивалось. А стадионы! Каждый год новые стадионы — «Спартак», «Динамо», «Сибметаллстрой», имени Менжинского. Два лыжных трамплина — «Динамо» учебный на десять метров и «Динамо» спортивный на двадцать. Спортплощадки! Одна — левобережной ТЭЦ, другая — института марксизма-ленинизма, третья — мясокомбината. На Оби две станции — водная и воднолыжная. Я летом знаешь как на водных лыжах — о-го-го! Красавчик! Двадцать четыре стрелковых тира. Я из них не вылезал. Как пойду сшибать мишени, не хватало призовых кукол. Стреляю превосходно. Тирщики при виде меня спешили объявить перерыв, да не всякий раз получалось. Однажды целых пять кукол и два мишки. Куклы две отдал дочкам, а остальное — шли и всем встречным девочкам дарили. А дети по природе жадные: «Зачем другим раздавать?» А я: «Без разговоров, а то и у вас отберу!» И заставлял их самих вручать другим детям. Потом они поняли, что это хорошо и приятно — с другими людьми делиться. А сколько ледяных катков! Загибай пальцы: на «Сибметаллстрое» — раз, при заводе «Труд» — два, на водной станции «Крайсовпрофа» — три, в саду «Свобода» — четыре, на стадионе Горсовета самый большой — пять. А если еще маленькие брать, то пальцев рук и ног не хватит. Мы все больше по лыжам специализировались, далеко от города уходили и назад возвращались усталые. Но и на коньках катались отменно.

— Я тоже коньки любил, — признался Артамонов. — На катке и с Зиной познакомились.

— С Зиной?

— Было дело. — Шеф-повар глубоко вдохнул и широко выдохнул. — Как раз в тридцать пятом. Январь. Дней через пять после встречи Нового года. В Детском парке, бывшем Юсуповском. Бывал там?

— Я вообще, к своему стыду, ни разу в Ленинграде не был, — виновато заморгал глазами главный интендант РККА.

— О, это великий парк. В тридцать пятом я уже там работал в сосисочной. Изготавливал сосиски собственного рецепта. Будут необходимые ингредиенты, я непременно приготовлю. О, это особенные сосиски! Арбузовские.

— Представь себе, — перебил шеф-повара главный интендант, — хорошо помню, что у нас в Новосибирске тоже в тридцать пятом стали особо вкусные сосиски изготавливать, и я их для СибВО в огромном количестве закупал. А младшая дочка Гелечка придумала для них прощаться.

— Это как?

— Сосиски были маленькие, с палец величиной. Положишь девочкам по три-четыре штучки, Ната без сюрпризов ест, а Геля накалывала одну сосиску на вилку и говорила: «Прощайтесь, больше не увидитесь». И заставляла наколотую с другими сосисками прощаться, целоваться, а потом съедала. Оставалось две. Снова печальное прощание. Оставалась одна. Эта уже поскорее в рот просилась — настолько ей невмоготу было жить на тарелке в одиночестве. Геля ее жалела: «Бедненькая! Сейчас я тебя к подружкам отправлю». А однажды прочувствовалась и не стала есть, заплакала: «Не могу, жалко их!»

— Да, смешно, — равнодушно отозвался Василий Артамонович из глубины своего заветного воспоминания и продолжил: — Каток бывшего Юсуповского парка — колыбель русского фигурного катания. Там даже чемпионаты мира устраивались, не говоря уже о чемпионатах России. Помнишь, Петр Чернышов? Ну как же! Главный инженер Ленинградского металлозавода и одновременно знаменитый фигурист, чемпион СССР в одиночном мужском катании. Как раз на катке в Юсуповском парке второе золото завоевал. Правда, не в тридцать пятом, чуть позже. Но это не важно. Короче говоря, место знаменитое. И трест «Ленглавресторан» открыл там точки питания — бутербродную, бубличную, пирожковую, еще несколько, в том числе и мою сосисочную. О ней очень быстро распространилась слава. Узнали, что я Арбузов, даже вошло в обиход говорить: «Пойдем в Детский парк на каток, заодно к Арбузову заглянем». К своим особым сосискам я подавал десять сортов пива, включая три собственного пивоварения, и в мой ларек очереди выстраивались. Что ты! Приятно вспоминать! От треста мне выдали почетный значок «Ленглавресторан — Сталинский трест» за номером сто пятьдесят один. Когда освободят Ленинград, непременно покажу.

— Хорошо, что ты под блокаду не попал, — вставил слово Драчёв.

— Я в первый день войны пошел добровольцем на фронт записываться, — сказал Арбузов. — Хороший повар на войне на вес золота. Как меня с Ленинградского фронта в Московский военный округ перебросили — особая история. Сейчас о другом. — Он замолчал.

— О Зине, — сдвинул его с молчания Павел Иванович.

— Да, о Зине, — вздохнул Василий Артамонович. — Однажды в первых числах января тридцать шестого я оставил помощников управляться с ларьком и решил полчасика на коньках покататься. И мы с ней буквально врезались друг в друга. Сшиблись! Волосы рыжие, буквально огненные. Берет из сине-зеленых шотландок и с красным помпоном. Глаза — два изумруда. Я влюбился в одночасье. Она ушибла коленку, и, хотя сама была виновата, я принял вину на себя, повел в свою сосисочную угощать. «А, — говорит, — вы, что ли, тот самый Арбузов и есть?» — «Так точно, я и есть, извольте сосисочку съесть», — отвечаю я. Это только так принято говорить, мол, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. У женщины та же тропа. Только у женщины она сопровождается говорильней, ибо женщина, как говорится, любит ушами.

— Это я прекрасно знаю. Помню, как свою Марусю охмурял, — засмеялся главный интендант Красной армии.

— Вот и я тоже, — кивнул шеф-повар. — Вспомнилось, как жена меня обидно променяла на крупного деятеля индустрии, а сын с ней увязался, предал меня. И давай им назло шпарить напропалую. Язык-то у меня изящно подвешен. Слово за слово, и на третьем свидании крепость пала к моим ногам. Только представь, я, сосисочник, в ее глазах превратился чуть ли не в киноартиста. К тому же после Франции довольно сносно шпарю по-французски, а она просто обмирала при звуках французской речи. И мы стали встречаться... Я жил в одной из комнат бывшей квартиры Римского-Корсакова, превращенной в коммуналку. И беспардонно врал Зине, что именно в этой комнате находился кабинет, в котором великий композитор написал «Царя Салтана», «Садко» и все свои остальные оперы. Она верила. Называла меня Дон Базилио, как в «Севильском цирюльнике» у Россини, а я ее в ответ Зина-Розина. И просто Розина. Мы встречались не часто, два-три раза в месяц. И поскольку Дон Базилио служил при Розине учителем музыки, наши свидания она придумала называть уроками музыки.

— Остроумно.

— Что ты, она была очень остроумная. Даже в интимной сфере: «Смотри, какой у нас тут зверь голодный, воспрянул род людской, надо его покормить, а то всех перекусает. Иди, зверь, покушай». На самом деле, это она была на любовном фронте ненасытная. И это меня еще больше влюбляло в нее. Я был счастлив, как никто. До определенного момента. Вскоре, где-то в марте, выяснилось, что она замужем, сыну девять, дочери шесть. Муж служит в штабе ЛенВО, хороший человек, достойный гражданин общества, часто бывает в командировках, и тогда-то как раз она имеет возможность приходить ко мне на эти наши уроки музыки...

— Но ведь это... Не сказать, что очень хорошо, — мягко выразился честный Павел Иванович.

— Да это просто очень плохо! — воскликнул Василий Артамонович. — Но, во-первых, я не сразу узнал, что она замужем и двое детей. А когда узнал, то, конечно, дал себе отчет, что поступаю подло.

— Наверное, надо было мгновенно дать от ворот поворот...

— Наверное. Но я смалодушничал. Я сильно полюбил Зину и не имел сил так вот взять и расстаться с ней. Мы продолжали тайно встречаться.

— Любовный треугольник... — с укором вздохнул Драчёв.

— Да уж, он самый, — с печалью вздохнул Арбузов. — Но выглядит он смешно лишь в анекдотах. «Муж возвращается из командировки...» На самом деле это ад. Причем ад для любовника. Муж ничего не знает, жена спит с мужем и встречается с любовником, а любовник... Ему достается пить горькую чашу. Если он равнодушен к любовнице и встречается с ней только ради удовлетворения похоти, то его все устраивает. Особенно когда в двадцатые годы имела хождение теория стакана воды. Но я любил Зину и, когда муж возвращался из командировок и я знал, что в такой-то час она... Ну, ты понимаешь. Меня жгло так, будто я шашлык на углях. А если точнее, то сосиска по-арбузовски. Ведь я свои знаменитые сосиски на углях поджаривал. В них какой главный секрет — вымачивание в особом рассоле. Потом только две минуты на углях с одной стороны и две минуты с другой. Сосиска готова. И она получается сочная, брызжет во все стороны горячим соком. Но в такие ночи, когда Зина была с мужем, меня жарило не две и не пять минут, а часами. Я вертелся на углях ревности так, что поутру странно было видеть себя в зеркале не обугленным.

— Меня, к счастью, судьба миловала, — посочувствовал интендант.

— А меня всю жизнь бьет! — воскликнул повар и нервно рассмеялся. — Но представь себе, дорогой Павел Иванович, сейчас я вспоминаю это со смехом. И после того как все разрешилось, недолго страдал. Сумел на все посмотреть сатирически.

— Как же все разрешилось?

— Будешь смеяться, но опять с помощью сосисок.

— То есть?

— Роман с Зиной у меня начался в январе, а осенью того же тридцать пятого все и закончилось. Вообрази, она явилась в мою сосисочную вместе с мужем и детьми, на моих глазах изображала сильнейшую любовь к своему семейству, а на меня бросала такие особые взгляды. Мол, мы-то все знаем, а эти дурачки даже не догадываются.

— Это нехорошо, — снова дал мягкую оценку интендант.

— Это вообще подло! — воскликнул повар. — В тот день я сильно разочаровался в предмете своей любви и решил все оборвать. Но когда она в очередной раз явилась ко мне домой, не смог. Ее рыжая красота действовала на меня завораживающе. Потом она снова явилась со всем семейством: «Ваши колбаски всем так понравились!» И мне захотелось подсыпать в свои сосиски яду всем четверым.

— Это уже... — пробормотал Павел Иванович.

— Это уже сумасшествие, — договорил за него Василий Артамонович. — А уходя, она мне: «Дон Базилио, завтра Фигаро отправляется в командировку, и ваша Розина сможет вас навестить». И я вдруг увидел всю пошлость наших отношений. «Простите, — говорю, — не знаю, о чем речь». — «В каком смысле?» — «А в таком, что я вообще не знаю, кто вы такая!» — сказал я с надрывом, как у Достоевского. «Вот как? — удивилась она. — Ну, тогда прощайте». И, дернув плечиком, удалилась.

— Это ты правильно поступил, — похвалил Павел Иванович.

— Не спеши меня воспевать, — возразил Василий Артамонович. — Да, в тот день я поклялся, что все кончено. Мне стали вспоминаться разные пошлые моменты. Например, как она говорила, что моя собственная колбаска такая же горячая, как те, что я готовлю. Но те — для публики, а моя личная принадлежит только ей. Раньше мне это казалось остроумным, а теперь от подобного сравнения тошнило.

— Да уж...

— Да уж, да уж, товарищ генерал-майор. У тебя в жизни все было чисто, честно... Кстати, как хорошо в русском языке эти два слова похожи — «чистота» и «честность».

— Это ты верно заметил.

— А еще чеснок. Не смейся. Он все вредные бактерии убивает. Я, как повар, имею право чеснок возвеличивать. При правильном использовании этот продукт незаменим. Но надо знать, сколько и в какое время приготовления какого блюда его нужно добавлять. Так вот, тогда мне казалось, что все в жизни — будто когда чеснока слишком много съешь: от всего тошнило, все вызывало душевную изжогу. Мне не хотелось больше уроков музыки, и в то же время я страдал, тосковал по Зине-Розине.

— Надеюсь, ты сумел это преодолеть?

— Увы, мой дорогой генерал, нет.

— Как же так?!

— Вновь наступила зима, открылся каток, и моя огненно-рыжая разбойница вновь появилась. Как и все посетители, прямо в коньках заехала в мою сосисочную, заказала сосиски и пиво по-арбузовски. А улучив момент, стала мне нашептывать: «Дон Базилио, я больше не могу без уроков музыки!»

— Забавно, что я когда-то сравнивал себя с Фигаро, а жену с Сюзанной, а у вас были другие персонажи того же Бомарше, — усмехнулся Павел Иванович.

— У нас с тобой много близких попаданий, — согласился Василий Артамонович. — Но не совпадений. В чем-то мы даже антиподы.

— Но при этом родственные души.

— В чем-то.

— И что же, ты снова подпал под ее чары?

— Увы, мой дорогой Фигаро. Наши уроки музыки возобновились. Но теперь, после того как я видел ее мужа и детей, меня, кроме ревности, жег на углях сильнейший стыд. Они все трое были очень симпатичные. Хорошие. А мы с их женой и матерью — подлецы.

— Страсть она и есть страсть, — желая хоть как-то оправдать собеседника, произнес главный интендант Красной армии.

— А страсть и любовь разные понятия, как думаешь? — спросил повар. — Вот у вас с женой любовь. А у меня с Зиной скорее страсть, чем любовь. Правильно?

— Возможно. Тебе надо было настоять и жениться на Зинаиде. И превратить страсть в любовь.

— Я предлагал. Даже предлагал дочку взять к нам, а сына оставить отцу. Хотя, если честно, стать укротителем чужого ребенка не очень хотелось. Но она ни в какую. Ее все устраивало. Жить в хорошем доме для высокопоставленных военных, при хорошей зарплате мужа, не травмируя детей, ездить в санатории на Черное море... Ну и все такое. Или все это разрушить, жить с каким-то сосисочником, пусть даже интересным, в коммунальной комнатенке. А когда такая жизнь станет отвратительной, неизвестно, захочет ли муж взять ее обратно.

— Да уж, положение!

— Хуже некуда. Когда Зина исчезала, я жил в аду, клялся себе бросить ее, но тосковал по ней. Когда она являлась на наши занятия музыкой, наступал рай. Но рай грешный. Рай посреди ада. Рай, в который изо всех щелей сквозил ад.

— У тебя такая образность мышления! Тебе бы писателем.

— Пробовал. Плохо. Язык хорошо подвешен, а писательского дара ноль. Писательство бы спасало...

— Но ты ведь не только тосковал с утра до вечера? А любимая работа?

— Это конечно. Работа — мое бомбоубежище. А в тридцать восьмом жизнь моя неожиданно изменилась к лучшему. Весной тридцать восьмого меня пригласили шеф-поваром не куда-нибудь, а в бывший «Люкс», который после революции стал «Метрополь». На той же Садовой, что и Юсуповский сад, но в двадцати минутах ходьбы, рядом с Невским проспектом, в районе Гостиного двора.

— Даже не представляю, где это, — усмехнулся Драчёв.

— Ну конечно, не ленинградец же, — с пониманием отнесся Арбузов. — А главное, дали отдельную однокомнатную квартиру в районе Николаевского вокзала, при советской власти — Октябрьского. И тут я не мог не воспользоваться ситуацией. Ничего не сказал Зине. Она — в Юсуповский сад, а там в моей сосисочной уже другой работает. Она — в квартиру Римского-Корсакова, а там в моей комнатенке уже другой жилец.

— Так все и кончилось между вами?

— На тот момент да.

— То есть? А потом...

— Потом — другая история. Ты, Павел Иванович, уже носом клюешь. Так что в следующий раз дорасскажу свою плутовскую жизнь.

— Это правда. Клюю. Хотя и очень интересно тебя слушать. У нас, надеюсь, еще много вечеров будет.

Но только они разбрелись по своим комнатам, как за окнами заорала сирена воздушной тревоги, застучали зенитки. До чего ж не хотелось вставать, бежать в бомбоубежище, сидеть там невесть сколько!

— Давай полчасика хотя бы подождем, — предложил Арбузов, пока еще не освоивший ходьбу на протезе, пусть даже искусно сработанном.

Подождали полчасика, потом еще полчасика. Сирена не стихала.

— Придется вставать, — пробормотал Драчёв, но сам тотчас провалился в сон.

Арбузов слушал вой, намереваясь разбудить главного интенданта РККА. Но воздушная тревога, начавшись в половине одиннадцатого, в полночь затихла. Он посидел еще немного в комнате генерала, со вздохами вспоминая любовную историю своей жизни, да и отправился спать в отведенную ему детскую.

Глава двадцать четвертая

Отечественная война

На другой день, придя на работу, Павел Иванович узнал о новой ночной бомбардировке Кремля. Фугасная бомба упала в Тайницкий сад напротив Безымянной башни и точно угодила в грузовик со снарядами и винтовочными патронами, взрывной волной выбило стекла в здании Кремлевской комендатуры. К счастью, никто не пострадал, но появилось тоскливое ощущение, что прошлогодняя осень возвращается и снова будет отступление, потеря подмосковных городов, паника, снова станут каждый день бомбить.

На Юго-Западном фронте до конца марта шла наступательная операция, так и не достигнувшая поставленной цели — овладения Мариуполем ради выхода к Азовскому морю. Немец, который под Москвой показался дрогнувшим, теперь согнал с себя спесь, на всех фронтах сосредоточился, и становилось понятно, что летом снова пойдет в наступление.

И в этой обстановке тягучего ожидания главный интендант Красной армии получил от своего прямого начальника совершенно неожиданное задание.

Вызвав его к себе на Гоголевский бульвар, Хрулёв первым делом пригляделся к своему любимому подчиненному:

— Молодец, Повелеваныч, выглядите на ять, не то что в декабре и январе. Мне бы тоже не помешало в Архангельское.

— Рекомендую, Андрей Васильевич, хотя бы на несколько денечков.

— Подумаю. Тут вот какое дело. Вчера ко мне лично сюда заезжал Верховный. Я доложил о том, как у нас дела с тылом. Отметил, что обеспечение войск после провалов сорок первого года поставлено на должную высоту. Благодаря тому, что у нас есть такой главный интендант.

— В частности.

— Не перебивайте, пожалуйста. Говорили в целом об обстановке на фронтах. Иосиф Виссарионович считает, что фронты стабилизировались и, несмотря на то что успех в битве за Москву развить пока не удалось как хотелось бы, впереди нас ждут новые успехи и беспокоиться не о чем.

— Радостно слышать.

— Вот. У товарища Сталина родилась идея создания новой боевой награды. «За воинскую доблесть». Но не медаль, как «За отвагу» и «За боевые заслуги», а орден. Чтобы при взгляде на него сразу было видно человека, проявившего героизм именно на нынешней войне.

— Это очень мудрое решение.

— Несомненно. Орден двух степеней. Первая степень подвесная, вторая — винтовая. Вот, собственно, и все. Желательно завтра получить эскизы.

— Слушаюсь! Разрешите идти?

Вернувшись в дом на Красной площади, Драчёв сразу же вызвал к себе Кузнецова и Дмитриева.

Александр Иванович Кузнецов родился в Петербурге, в семье известнейшего портного-закройщика, окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, работал зарисовщиком моделей, в Гражданскую воевал на Польском фронте, потом снова стал художником-моделистом. Павел Иванович привлек его к себе на работу, и с недавних пор Кузнецов исполнял в техническом комитете Главного интендантского управления должность старшего художника. Приятная для Драчёва фамилия, памятуя о том, что Павел Иванович стал Повелеванычем не где-нибудь, а в конторе «Губкин–Кузнецов и Ко».

Сергей Иванович Дмитриев уже давно работал в техкомитете, именно по его эскизам в 1938 году появились три первые советские медали — «За отвагу», «За боевые заслуги» и «ХХ лет Рабоче-крестьянской Красной армии».

Объяснив обоим художникам задачу, Павел Иванович добавил:

— Сделайте несколько эскизов. Что там должно изображаться, не мне вас учить. Но у меня еще есть одна идея. С самых первых дней войны появилось для нее наименование — Отечественная. По аналогии с Отечественной войной двенадцатого года, когда прогнали Наполеона.

— А еще про нее поется: «Идет война народная, священная война», — напомнил Кузнецов.

— Вот-вот. Сделайте несколько эскизов, где, помимо слов «За воинскую доблесть», будут слова «Отечественная война», «Народная война», «Священная война», что-нибудь еще в этом духе. Дайте волю фантазии. Хоть завтра и воскресенье, сегодня останьтесь на всю ночь, а если Верховный главнокомандующий одобрит вашу работу, я вам по неделе отгулов дам каждому. Да, и еще... Сергей Иванович, набросайте несколько эскизов нагрудного знака «Гвардия».

— Слушаюсь.

В эту ночь Драчёв и сам не уходил из Второго дома Реввоенсовета, поскольку, с тех пор как вечером Палосич привез хозяина Кремля, этот хозяин до пяти утра не покидал свои чертоги. На рассвете 12 апреля главный интендант заглянул в технический комитет и застал там двух измученных художников в задымленном помещении среди вороха изрисованных листов бумаги.

— Ну, что у вас, ребята? — спросил он по возможности бодрым голосом и подошел к эскизам, стал разглядывать один за другим, откладывая одни налево, другие направо. — Это сразу нет. Это нет. Нет. А вот это неплохо. И это. Это вообще замечательно.

Больше всего ему понравилась кузнецовская красная звезда с золотыми лучами и гербом Советского Союза, вокруг которого надпись: «За воинскую доблесть».

— Вот это то, что надо. Только, Александр Иванович, сделайте еще вариант полаконичнее, вместо герба просто серп и молот. А вот это мы тоже предложим, — одобрил он два дмитриевских эскиза. На первом — меч и знамя, внизу надпись: «За воинскую доблесть», а сверху: «Великая Отечественная война 1941 г.». На втором — «Великая Отечественная война» вокруг герба СССР, а «За воинскую доблесть» внизу, над мечом.

— «Гвардию» я тоже набросал. Вот тут четыре эскиза, — сказал Дмитриев.

Еще через пару часов собрали все лучшие эскизы: четыре основных и штук десять запасных. Драчёв позвонил Хрулёву, тот тоже не ночевал дома, оставался в своем кабинете. Договорились ждать сигнала от Сталина.

Пятый день не орала в Москве сирена. Над Красной площадью занимался солнечный апрельский день, озаряя силуэты Василия Блаженного и двух спасителей Москвы.

Весь этот день Павел Иванович был, что называется, на взводе. Нехорошее предчувствие угнетало его. А когда закатное солнце укатилось за Кремль, звонок Хрулёва так ударил по голове, что после услышанного сообщения главный интендант невольно улыбнулся в зеркальце, проверяя, не перекашивает ли у него рот.

— Мы со Сталиным сейчас заглянем к вам, — сказал главный по тылу. — Но вы еще пока об этом не знаете.

Это было необъяснимо и странно. Зачем Сталину лично заезжать в ГИУ, когда он может просто вызвать к себе в кабинет? Но если пути Господни неисповедимы, то пути Сталина и подавно, подумалось Павлу Ивановичу, и он стал лихорадочно наводить порядок. Впрочем, у такого педанта и чистюли, как он, в кабинете всегда царил порядок, папки и бумаги не громоздились, как у некоторых, Альпами и Памирами, все имело свое законное место, письменные принадлежности в скромном гарнитуре без каких-нибудь там малахитов, фигурок и украшений, и лишь пепельница, хранившаяся в ящике для курящих посетителей, теперь услышала призыв к пробуждению и нехотя выставилась на самом видном месте стола.

Приготовившись к визиту вождя, Павел Иванович отправил мысленную телеграмму в небеса: «Я спокоен, мне не о чем волноваться», сел за стол и продолжил начертание доклада о деятельности в течение первых трех месяцев 1942 года: «Большие потери колесного обоза были восполнены за счет поставок из народного хозяйства обывательским обозом, в большинстве своем сильно изношенным. В течение зимы...»

Как раз в это мгновение открылась дверь, и вошли Сталин и Хрулёв. Павел Иванович изобразил сильное удивление, но не вскочил, а спокойно поднялся со стула и с достоинством вышел навстречу гостям.

— Здравствуйте, Повелеваныч, — хитро прищурившись, пожал ему руку Сталин. — А мы тут с Великим комбинатором решили заглянуть к вам, проведать. — И он ничтоже сумняшеся уселся за письменный стол главного интенданта, достал трубку, посмотрел на приготовленную пепельницу. — Можно курить?

— Конечно, товарищ Сталин, вот пепельница, я нарочно для курящих гостей держу.

— А сами не курите?

— Простите, не завел такой привычки.

— Тогда и я потерплю до своего кабинета. Знаю, как некурящие плохо переносят дым. Хотя сам я, мне уже кажется, никогда некурящим не был. Так и родился с трубкой в зубах. Товарищ Хрулёв мне докладывал о вашей титанической работе по исправлению катастрофического положения, сложившегося летом и осенью сорок первого года в сфере снабжения войск Красной армии. Орден вы по заслугам получили. Скажите, так ли все лучезарно в вашем королевстве, как мне докладывает Великий комбинатор? Неужели нет в чем-то недостачи?

— Недостачи, конечно, есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но пока нам удается чем-то их замещать.

— Например?

— Например, есть нехватка колесных полевых кухонь, но мы их заменяем переносными очажными. Это временно. К лету надеемся полностью наладить поставку полевых.

— А почему получилась такая нехватка?

— А тут нечего греха таить, товарищ Сталин, стремительность отступления. Много чего досталось врагу, не только полевые кухни. Но что утешает — немцам в основном достались устаревшие варианты кухонь 2-КО, от которых мы после Финской войны отказались. Благодаря Андрею Васильевичу. Именно он приказал разработать новые модели.

— А ведь я ни черта не знаю о полевых кухнях! — откровенно признался Сталин. — Помнится, когда я воевал, у нас были какие-то маргуши и какие-то выжимайлы. Это что такое было?

— Это, товарищ Сталин, так в просторечье назывались кухни Маргушина и кухни Грум-Гржимайло.

— Ах вот оно что! А кто вообще придумал полевые кухни?

— Насколько мне известно, первые чуть ли не при Наполеоне. Большой бак наполнялся водой, внутрь вставлялся медный бачок, снизу — дровяная печка. Замечательное изобретение. Благодаря водяной бане пища в котелке не пригорала, а кипяток использовался для чая. Наша армия тогда варила пищу только на кострах, а наполеоновская кухня ставилась на одноосную коляску с подвеской Кардана — и нате вам, пожалуйста, можно готовить во время передвижения. Драпая, французы бросили все обозы, и множество таких кухонь досталось нам в качестве трофея.

— И тогда?..

— И тогда они долго лежали бесхозными, и лишь при царе Александре Втором начали ими заниматься, усовершенствовали. И к концу прошлого столетия в российской армии полевые кухни считались лучшими в Европе.

— Все-таки у нас немало головотяпства, а при царях гораздо больше было. Это ведь Салтыков-Щедрин такое слово придумал? — сказал Сталин.

— Совершенно верно, — кивнул Драчёв, — в «Истории одного города» фигурирует древний народ головотяпы, от которого и произошли глуповцы.

— Читаете русскую классику?

— Он такой книгочей, каких мало, — сказал Хрулёв.

— Я тоже, знаете ли, — усмехнулся Сталин.

— А правда ли, что вы по две книги в день прочитываете? — поинтересовался Павел Иванович.

— Брешут. — И Сталин почесал нос. — Только пролистываю. Но если впечатляет, прочитываю внимательно.

— А можно спросить, какие ваши самые любимые книги?

— Любимые?.. Роберт Виппер, к примеру. Читали? У него исторические — Древний Рим, Древняя Греция, средневековая Европа, Восток. Бориса Андреева «Завоевание природы». Не читали? И конечно же «Тихий Дон». Да, еще был такой писатель Булгаков. «Белая гвардия» — по-своему весьма интересный роман. И пьеса его шла с успехом — «Дни Турбиных». Я несколько раз ходил на спектакли.

— «Тихий Дон» мы с женой увлеченно читали, а вот Булгаков мимо нас прошел, — признался Павел Иванович.

— Он вообще мимо всех прошел. И умер, бедняга. Так что там дальше про полевые кухни? — спросил Сталин. — Мы как-то отвлеклись.

— К Русско-японской войне вся российская императорская армия была оснащена кухнями, в основном системы Богаевского, — продолжил Драчёв экскурс в историю. — А вот уже после Русско-японской появились и получили одобрение как раз ваши маргуши — облегченный образец однокотловой пехотно-артиллерийской системы Маргушина. Еще существовали вьючные кухни системы известного путешественника Грум-Гржимайло, ими снабжались горно-артиллерийские части. Потом уже в Красной армии появились двухкотельные 2КО и 2КО-У, чтобы можно было одновременно варить и первое, и второе. А уже во время Финской кампании Андрей Васильевич обратил внимание на то, что при использовании этих кухонь с максимальной нагрузкой от медного котла в течение трех-четырех месяцев сходил тонкий слой олова, так называемая полуда. А это, знаете ли, грозит отравлениями. И приняли решение заменить медный котел чугунным. Хоть он и значительно тяжелее, но не требует лужения. Так появились кухни-прицепы ПК-Ч-40. Наиболее совершенной была кухня, позволявшая одновременно готовить три блюда, имевшая духовку с двумя противнями. Но она оказалась слишком тяжелой, и уже накануне войны ее заменили на однокотельную КП-41. Ими мы сейчас оснащаем армию. Но уже разработан самый мобильный и удобный вариант, он будет называться КП-42, это вообще мечта любого фронтового повара! Ирбитский завод уже вовсю их производит. Вот, взгляните, какая красоточка. — И главный интендант Красной армии быстро нашел в ящике стола фотокарточку, протянул ее Сталину.

— Да, — улыбнулся гость. — Хороша. В такую сразу влюбишься. Полненькая такая. Стало быть, в течение лета с полевыми кухнями проблем не будет?

— Уверен, товарищ Верховный главнокомандующий.

— А у немцев какие полевые кухни?

— Тоже хорошие. Гробе фельдкухе Хе-Фе тринадцать называются.

— Гробе? — усмехнулся Сталин.

— «Гробе» значит «грубые», но было бы неплохо, чтобы они их гробили.

— А почему грубые?

— Ну, типа не домашняя. В центре конструкции двухсотлитровый котел с двойным дном, заполненным глицерином. Глицерин предотвращает пригорание и остывание. Слева от основного котла другой котел, на девяносто литров. Этот для кофе.

— Вот он все знает, — посмотрев на Хрулёва, щелкнул пальцами Сталин. — Настоящий интендант.

— Работа такая, — ответил Андрей Васильевич. — Хочешь не хочешь, а все знай.

— Приходится все в этой библиотеке держать. — Драчёв постучал себя по голове. — Еще один бак для приготовления сосисок и картофеля. Одна такая Гробе фельдкухе способна накормить двести человек и даже больше.

— А наши?

— Столько же. От двухсот до двухсот пятидесяти.

— А вот вы говорите, у немцев котлы оснащены особой системой и не пригорают. А у нас?

— У нас пригорают, но в этом ничего нет страшного. Сейчас шеф-поваром в нашей столовой работает выдающийся кулинар Василий Артамонович Арбузов. На фронте получил тяжелые ранения, когда пытался доставить на передовую бак с гуляшом, потерял ногу. Он рассказывает следующее: опытный кашевар так сварит кулеш или кашу, что пригар получается вкусным, его аккуратно снимают со стенок и дна и раздают в виде как бы таких блинов. Бойцы довольны.

— Как интересно! Вот бы попробовать!

— Это только на передовой. Только там получается особо вкусно.

— Еще бы! А макалка это что?

Драчёв подробно объяснил.

— Хорошо бы попробовать, — улыбнулся Сталин. — А скажите, те кухни, которые забраковал Великий комбинатор, они в больших количествах достались немцам?

— В значительных.

— А немцы знают, что при отслоении полуды могут быть смертельные отравления?

— Немцы не дураки, товарищ Сталин. Думаю, у них тоже нашелся свой Хрулёв.

— А кто у них Хрулёв?

— Полагаю, таковым можно считать генерала от инфантерии Георга Томаса, руководителя отдела экономики и вооружения в командовании вермахта. Он, кстати, предупреждал Гитлера, что по состоянию снабжения вермахт не может одержать победу в молниеносной войне. Но Гитлер не прислушался к его предостережениям.

— А кто у них Драчёв?

— Это, конечно, генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Он, кстати, тоже высказывается о неполной готовности немецкого тыла для проведения войны на Востоке. Вообще, непосредственным снабжением у немцев занимается рейхсминистерство снабжения, которым до недавнего времени руководил Фриц Тодт, но, по данным нашей разведки, в начале февраля он потребовал от Гитлера сесть за стол переговоров с вами, после чего самолет, на котором Тодт возвращался из «Волчьего логова», при взлете взорвался.

— Все-то вы знаете, Повелеваныч. — Сталин достал трубку и закурил.

— Иначе мне грош цена была бы, — вздохнул Драчёв. — Я даже знаю, кто был главным интендантом в армии Наполеона.

— А я, к своему стыду, нет, — удивился Сталин. — Кто же?

— Генерал-интендант Гийом-Матьё Дюма.

— Родственник Александра Дюма?

— Однофамилец. Наполеон его весьма ценил. Как и всю интендантскую службу. Главным по тылу, если можно так сказать, являлся пасынок Наполеона...

— Евгений Богарне.

— Он самый, а Дюма ему подчинялся, как я генерал-лейтенанту Хрулёву.

— Понятно. Образцовая эрудиция. Вы мне лучше скажите, кто лучше питается на данном этапе войны — мы или немцы?

— Это сложный вопрос, товарищ Верховный главнокомандующий, но тем не менее попытаюсь на него ответить. В прошлом году, безусловно, вермахт был лучше обеспечен питанием, чем Красная армия. Но, как известно, сорок первый у них в стране оказался неурожайным, и сейчас мы сравнялись. А если бы не Украина, то у немцев с питанием сложилась бы ситуация хуже, чем у нас. Оккупированная Украина хорошо снабжает Германию. Собственно говоря, весь Восточный фронт Гитлера питается за счет Украины.

— Стало быть, нам надо во что бы то ни стало скорее освобождать Украину?

— Хотелось бы, конечно.

— М-да...

— Это что касается объемов продовольствия, а в отношении качества и калорийности, должен прямо признать, у нас дела обстоят лучше.

— Так-так?

— У нас питание бойцов гораздо разнообразнее. Немцев чем кормят? Гуляш, отбивные, мясные биточки, в огромном количестве сосиски и колбаса, в основном состоящие из клейковины, украинские ветчина и шпик, яйца, сыр, но в основном его соевый эквивалент. Очень много кофе, причем тоже не настоящий, а эрзац. Много картофеля и других корнеплодов. Хлеб, разумеется. Тоже весь украинский. Но их почти не кормят фасолью, горохом, рисом, макаронами. В крупах и овощах содержится клетчатка, необходимая для работы кишечника. Манная крупа и пшенка это вообще то, что фрицам неведомо. А у нас пшенный кулеш все бойцы обожают. Гречка богата магнием, марганцем, медью, железом, фосфором. Все это поддерживает нормальную работу кишечника. А немцы, как и вся Европа, к гречке относятся брезгливо и вообще ее не употребляют. Во многом гансы умны, а тут ведут себя как дураки, считают, что гречка — корм для скота и людям ее употреблять не пристало. Смеются: русские скоты, вот и жрут свою гречку. Кстати, турки — большие любители гречки.

— Я люблю гречневую кашу, — отозвался Сталин. — Кто же я, скот или турок?

— В понимании Гитлера, вполне возможно, первое. Но благодаря крупам у нашего солдата гораздо устойчивее работа желудочно-кишечного тракта, а немцы чаще страдают от поноса, чем наши. У них вообще с кишечником беда, всем известно, какие немцы пердуны.

— Пердуны?

— Так точно, пердуны, товарищ Сталин. Пердят почем зря. И ничуть не стесняются. Даже при женщинах. А все из-за неправильного рациона питания. Но и это не всё. Рыба, товарищ Верховный главнокомандующий! У нас на одного бойца полагается килограмм рыбы в неделю. Причем рыбы разнообразной, от селедки до судака. А у фрицев в неделю в лучшем случае баночка рыбных консервов. При виде вяленой соленой воблы немец с отвращением морщится, а у нашего солдата она всегда под рукой, весит всего ничего. Достал, почистил и либо так съел, либо супчик сварганил: в котелок воды набрал, картошку туда — вот тебе и уха.

— Надо же, какие тонкости!

— А кофе! У них к нему такая любовь, что они без кофе проснуться поутру не могут. Вот и поят их дрянью, у которой только запах кофе, а так — поганое пойло. Эрзац, одно слово. А у нас что? У нас натуральный чаек. В основном, кстати, с вашей родины, грузинский. Он, конечно, не английский колониальный, но тоже отменного свойства. К нему полагаются сушки и сахар. Иногда мед доставляют. Так что вот...

— Ну, теперь я спокоен за пищевое обеспечение наших бойцов.

— Это лишь краткий экскурс, товарищ Сталин. Было бы время, я бы вам много интересных подробностей поведал.

— При следующей встрече поведаете. А скажите, как обстоят дела с поставками от союзников?

— Перевоспитываются союзнички.

— Это в каком смысле?

— Да поначалу считали нас за олухов царя небесного. — И Драчёв вкратце рассказал о том, какие претензии он высказал в декабре прошлого года американскому представителю в Москве Льюэллину Томсону.

— Вот разбойники! — возмутился Сталин. — Непременно норовят обмануть. Мне товарищ Хрулёв уже вкратце докладывал.

— Но в этом году исправились. К последним конвоям у нас уже никаких нареканий.

— Тогда ладно. Но если опять будут присылать... Как вы сказали? Спам?

— Спам, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Вы мне лично его направляйте, и я этим спамом при встрече накормлю и Рузвельта, и Черчилля.

— Мало того, они стали присылать коробки — паек американского солдата. И, вообразите, в каждом одноразовом комплекте добавлен, смешно сказать что...

— Гондон, — вымолвил Андрей Васильевич и засмеялся.

— То есть... — в свою очередь захихикал Иосиф Виссарионович. — Каждый американский солдат, как только покушает, сразу идет совокупляться?

— Не знаю, как у американцев, — едва сдерживая смех, продолжал Павел Иванович, — но у наших солдат, получающих паек американского солдата, этих резиновых изделий накапливается в избытке. Возможно, у американцев к пайку прилагается соответствующая леди, но нам-то они их не присылают...

— Не присылают? — хихикал Сталин. — Жаль. Ну и рассмешили вы меня, товарищ главный интендант! Вы умеете повысить настроение. Гляжу, у вас в ведомстве много чего есть смешного. Дайте-ка я займу ваше место, а вы — мое. У вас тут так уютненько, Минин и Пожарский из окна видны. А у Сталина окна выходят на Арсенал, скукотища. Вы согласны?

— То есть вы будете главным интендантом, а я вместо вас?

— Правильно поняли.

— Не получится, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Как так?

— Вы человек добрый, мягкий, людей слишком любите. А главный интендант должен быть суровый, жесткий, людям не сильно доверять. Иначе его вмиг объегорят.

— Павел Иванович! — испугался такого ответа Хрулёв.

— Он прав, — заступился за главного интенданта Верховный главнокомандующий. — Сталин мягковат. Хоть и зовется Сталиным. Спасибо, Повелеваныч, что все мне разъяснили. А теперь давайте осмотрим ваши предложения по ордену.

— Извольте. — И Драчёв выложил перед ним заготовленные четыре эскиза.

Сталин стал внимательно рассматривать каждый, вдруг нахмурился. Неужели не нравятся? Как бы не получить от этого мягкого и доброго да по загривку!

— Кто придумал выделить особо слова «Отечественная война»? — наконец сурово спросил вождь.

— Осмелюсь доложить, я, — взял вину на себя Драчёв.

— Отечественной войной в России называли империалистическую войну, которая окончилась революцией, — медленно произнес оценщик, и у Павла Ивановича похолодело в животе. — Но отечественной называлась и война тысяча восемьсот двенадцатого года, — продолжил Сталин так же медленно. — А она закончилась изгнанием Наполеона и в итоге взятием Парижа. То же самое будет и с Гитлером. Мы изгоним его орду из пределов Отечества нашего и возьмем Берлин. А поскольку французы снова воюют против нас, то и до Парижа дойдем. Правильно, товарищи?

— В этом нет сомнения! — уверенно ответил Андрей Васильевич.

— До Ла-Манша дойдем! — сказал Павел Иванович.

— Что ж, — подытожил Иосиф Виссарионович, — мне понравилась идея переименовать орден. Пусть он так и будет называться: орден Отечественной войны. За образец берем этот. — И он ткнул мундштуком трубки, которую так и не закурил, в вариант со звездой, лучами и серпом-молотом. — Только надпись вокруг серпа и молота не «За воинскую доблесть», а «Отечественная война». Пусть подготовят окончательный эскиз, и я его подпишу.

— Слушаюсь, товарищ Верховный главнокомандующий, — радостно воскликнул Драчёв. — «Гвардию» будете смотреть? Художник Дмитриев подготовил четыре эскиза. — И он разложил перед Сталиным рисунки.

Внимательно рассмотрев их, Иосиф Виссарионович ткнул трубкой:

— Этот. Вот только изображение Ленина... Не заменить ли?

— Согласен с вами, — кивнул Драчёв. — Знак нагрудный, рельефное изображение будет стираться и превращаться в нечто непонятное.

— А если вместо Ленина просто слово «Гвардия»?

— Если его залить эмалью, будет сохраняться практически без изменений.

— Так и сделайте. И не бойтесь, Владимир Ильич не обидится, уж я-то его знаю. — Сталин поднялся с его кресла, медленно пошел к выходу. Остановился. — Спасибо, Повелеваныч, за полезную информацию. Теперь я уверен, что пост главного интенданта Красной армии занимает самый нужный на этом месте генерал. Скажите, есть ли у вас какие-либо личные просьбы?

Драчёв знал: просить что-либо у Сталина лично для себя означало навлечь гнев вождя. Да и о чем просить, если и так все есть?

И вдруг он выпалил то, что первым напросилось:

— Товарищ Сталин, я недавно был на излечении в Архангельском и познакомился там с нашим выдающимся авиаконструктором Туполевым. У меня к вам о нем просьба. Андрей Николаевич и его соратники — настоящие патриоты нашей страны, истинно болеют всем сердцем за дело коммунизма. Во времена Ежова они незаслуженно пострадали. Я хочу попросить: пусть такое больше не повторится. Простите...

Сталин вмиг помрачнел, стрельнул в главного интенданта огоньком орлиного глаза и жестко ответил:

— До свидания, товарищ Драчёв.

Когда высокопоставленные гости ушли, Павел Иванович почувствовал слабость, сел за стол и слепо смотрел на пепельницу, из которой все еще шла тоненькая струйка дыма от сгоревшего табака. А когда она умерла, хотел убрать пепельницу, взял, но передумал. Все-таки пепел от сталинской трубки! Пусть так и стоит.

Глава двадцать пятая

Тревоги и сомнения

В эту ночь Сталин долго оставался в Кремле, и отбой дали только в три часа ночи. В следующие две повторилось то же самое, и после отбоя главный интендант не видел смысла тащиться домой, оставался ночевать в кабинете, чтобы с первыми лучами рассвета поздороваться с Василием Блаженным, Мининым и Пожарским. Лишь в среду, 15 апреля, Сталин находился в Кремле днем, покинул свой кабинет в половине седьмого, и уже в семь часов вечера Гаврилыч привез Драчёва и Арбузова в Потаповский переулок. Они сели пить чай и беседовать. Павел Иванович не выдержал и поделился с другом:

— Представь себе, Василий Артамонович, в воскресенье ко мне в кабинет приезжали Хрулёв и сам хозяин Кремля.

— Да ты что! Неужели сам Кремлёв и хозяин Хруля?

— Истинная правда. И нечего тут ёрничать!

И Драчёв подробно пересказал разговор со Сталиным.

— После этого я с трудом заставлял себя работать. Меня жгла досада. Я ведь знал, что Сталин сердится не только когда для себя выпрашивают, но и когда за кого-то просят. Мол, я сам знаю, кого мне наказать, а кого помиловать.

— Но, с другой стороны, ведь ты поступил благородно, — возразил повар. — Совесть подсказывает нам, когда и перед кем заступиться за другого человека.

— Так-то оно так... Но... Словом, посмотрим, как все обернется. А ведь и то сказать, как обошлись с Туполевым и его сотрудниками, это же верх несправедливости! Пусть меня расстреляют за мои слова, но разве так можно? Какая-то изуверская теория. Мол, заключенный специалист будет больше приносить пользы, работая в шарашке, чем на свободе. Взять тогда Молотова, Берию, Маленкова, Микояна, Кагановича, посадить под замок, и пусть больше приносят пользы.

— Ты только своими рассуждениями ни с кем больше не делись, — предупредил Арбузов.

— Да и не верю я, что раб или полураб лучше и продуктивнее работает, чем свободный творец, — продолжал возмущаться Драчёв. — Когда при Ягоде, а потом еще в десять раз жестче при Ежове стали преследовать людей, я, как и большинство наших граждан, верил в злой умысел тех, кого арестовывали. Но постепенно стал сомневаться: почему же так много злодеев, откуда они повылезли в начале третьего десятка лет советской власти? Вдруг в тридцать восьмом узнаю, что расстрелян Петин. Прекраснейший человек! Выправка, спина прямая, усы в разные стороны, взор настоящего воина, умница. Его при мне назначили командующим войсками Сибирского военного округа. До него был Лашевич. Между нами говоря, откровенная сволочь и троцкист. Когда Ново-Николаевск переименовывали в Новосибирск, добивался, чтобы переименовали в его честь — Лашевичград. Слава богу, не послушались. Но сколько улиц, площадей, деревень получили его имя. Даже пароход. И все его ненавидели. А пришел Петин, и словно солнышко засияло. Из офицерской семьи, сам окончил Николаевское инженерное, потом Академию Генштаба, воевал и в Японскую, и в Германскую, революцию встретил полковником. И встретил приветственно, с первых дней перешел на сторону большевиков. Именно он разработал и провел Шенкурскую операцию, благодаря которой белогвардейцам и американцам не удалось закрепиться на севере, под Архангельском. Его сам Врангель через генерала Махрова пытался переманить, предлагал высокую должность в Белой армии, а Николай Николаевич по радио ответил Врангелю, что никогда не предаст Красную армию, а дни белогвардейцев сочтены. Орден Красного Знамени, потом орден Ленина... СибВО руководил так, как никто другой. Поскольку в Германскую был квартирмейстером, в интендантской службе хорошо разбирался, с первого раза понимал все мои требования. Его все любили. Мы между собой называли его Ник-Ник. Сколько раз я вот так же дружески и тепло беседовал с ним, как сейчас с тобой. Несколько раз вместе на лыжах катались. Он Сталина боготворил. Я ни разу не заподозрил в Ник-Нике чего-нибудь этакого. А сколько книг мы с ним одновременно прочитали и обсудили. И вдруг... Уже в Монголии. Узнаю. Расстрелян. Да не один, а вместе с двумя сыновьями, такими же бравыми, как он. За что? Якобы за причастность к троцкистскому военному заговору Тухачевского, Уборевича, Якира и остальных. Как так?! Я же прекрасно помню, что Ник-Ник ненавидел Троцкого, презрительно отзывался о Тухачевском, называл его Наполеончиком. И расстрелян за якобы связь с ними. У меня в голове не умещалось такое! Неужели я мог так сильно ошибаться в человеке? Нет, я не мог. Я очень редко ошибаюсь в людях. Можно сказать, почти никогда не ошибаюсь.

— Уж я тебя знаю, — польстил повар, а главный интендант продолжал:

— А, вот еще важная деталь! До Петина, перед Лашевичем СибВО возглавлял латыш Эйдеман, бывший эсер, переметнувшийся к большевикам. Ник-Ник и о нем был невысокого мнения. Называл его пень колодой. А тут Эйдеман оказался тоже расстрелян по делу Тухачевского. Вместе с Петиным. Невозможно их сопоставить, понимаешь?

— Понимаю.

— Чтобы Николай Николаевич сидел за одним столом с Наполеончиком, пень колодой, Якиром и другими и заваривал с ними вместе кашу против Сталина, которого очень высоко ставил! Не сходится это, не сходится. Ошибка? Но ошибка чудовищная. Да еще и с двумя сыновьями, один другого лучше. Неужели Ежов так сумел обмануть Иосифа Виссарионовича?

— Говорят, он редчайший интриган был.

— Но все равно. Какие нужно было предоставить чудовищные доказательства причастности Петина?

— Он мог.

— Ладно, я сжал сердце и старался забыть свое горе по поводу расстрела моего дорогого Ник-Ника. Там же, в Монголии, узнаю, что расстреляны Лапин, Каширин, Сергеев.

— А это кто такие?

— Это такие люди, Василий Артамонович! Их должны в веках помнить потомки. А их поставили к стенке и предали забвению. Каширин Николай Дмитриевич. Из казаков Оренбургского казачьего войска. В Германскую воевал так, что шесть орденов с мечами и бантами за храбрость. А при этом уже с двенадцатого года участвовал в революционной пропаганде. В марте семнадцатого стал председателем солдатского комитета. Красавец! Я с ним познакомился, уже будучи квартирмейстером тридцатой стрелковой дивизии. Он стал начальником дивизии вместо Блюхера. И сразу определил, что мне лучше не лезть в драку, потому что такие интенданты, как я, на дороге не валяются. Только я все равно лез в драку.

— Ну еще бы, ты же Драчёв, — рассмеялся Арбузов.

— Это да. Но я о Каширине. Два ордена Красного Знамени, из Сибири его перебросили в Туркестан, потом в Крым. Корпус Каширина захватил Мелитополь, Геническ, а в ходе Перекопско-Чонгарской операции взял Керчь и Феодосию. И такого героя тоже прилепили к Тухачевскому!

— А ты говоришь, Блюхер. Может, за то, что он с Блюхером был связан?

— Они дружили. Но вот в чем удивление: Василий Константинович Блюхер входил в состав суда, вынесшего смертный приговор по делу Тухачевского. И Николай Дмитриевич Каширин тоже входил в состав того же суда. То есть они вместе подписали смерть в том числе и Петину. Ну как такое возможно? А проходит год, и сначала арестовали и расстреляли Каширина, а потом Блюхера. Я до сих пор не могу этого понять! Я просто твержу, как заклинание: «Это и не надо понимать, иначе с ума сойдешь».

— Может, в таком разе сменим тему?

— Нет. Прости, Артамоныч. Мне надо выговориться. Сергеев. Евгений Николаевич. После перевода Каширина в Оренбург тридцатой дивизией командовал он. Блестящий военспец. Выпускник Николаевской академии Генерального штаба. Под его командованием мы взяли Омск. Ты понимаешь? О-о-омск! Столицу Колчака. Мы выгнали его оттуда, голубчика, и он побежал дальше на восток, а Колчак далеко не худший военачальник. За Гражданскую Сергеев тоже получил два ордена Красного Знамени. В тридцатые преподавал в Академии Генштаба. Руководил кафедрой оперативного искусства и стратегии. Расстреляли. И все по тому же громкому делу. Я не знаю, может, он и спутался там с Тухачевским да Гамарником. Но на какой почве? Не верю, понимаешь, дружище, не верю!

— Понимаю.

— А Лапин...

— А что Лапин?

— Альберт Янович, латыш, самый молодой командарм Красной армии. Я о нем думал: «Ах ты щенок, на два года моложе меня!» Однако стал после Сергеева командиром нашей тридцатой дивизии. Его вообще под Челябинском в девятнадцатом ранило в позвоночник, списали со службы, на костылях ходил, потом костыли отбросил, сжимал зубами боль и командовал. Железный парень. Настоящая фамилия Лапиньш. С ним мы брали Ачинск и Красноярск, от нас бежали отборные части колчаковцев. Потом — Иркутск. И все, был Колчак — и нет Колчака. Потом Лапина перевели на Западный фронт, его бригада форсировала Западный Буг, разгромила поляков и вышла к Варшаве. Четыре ордена Красного Знамени, че-ты-ре! Я вот остался жив, так до сих пор лишь до первого дослужился. А у Лапина четыре. А в тридцать шестом — орден Ленина. А в тридцать седьмом он вдруг враг! Конечно, служил в разное время под Тухачевским... Его и приклеили к Наполеончику. Бедолага покончил с собой в Хабаровской тюрьме. Ему и сорока еще не исполнилось. Такой герой, и на тебе — враг!

— М-да... Поневоле задумаешься.

— Ты понимаешь, все трое, с которыми я шел под знаменами, брал с ними вместе колчаковскую Сибирь, которым я доверял, в которых верил самозабвенно, и вдруг одновременно оказались не теми. Может, их подменили? А? Как ты считаешь?

— Честно говоря, впервые вижу генерала Драчёва таким возбужденным.

— А как ты думал? За Туполева заступился. Ну-ка, ну-ка, что это такое ваш Драчёв? Так он в окружении врагов народа воевал в Сибири. И начхать, что эти враги Сибирь от Белой армии очистили. Это давно кануло в Лету. А где ваш Драчёв был в тридцать седьмом, в тридцать восьмом? Ах, в Монголии? Повезло гаду, не попал под жернова. А из Монголии-то его Жуков вышвырнул? Понятненько!

— Павел Иванович, ты что, испугался? Генерал!

— Испугался. Честно говорю, положа руку на сердце, испугался. За жену и дочечек своих. За интендантское ведомство, которым лучше меня никто не сможет распоряжаться. Скажу по секрету, даже Хрулёв не такой спец, как я. Одна надежда на Хрулёва, он не даст меня расстрелять. Да и Сталин понимает, что такое надежный главный интендант Красной армии. Но проверку устроить может. И если бы сейчас был жив Ежов, то не посмотрели бы на мои выдающиеся способности. Становись к стеночке, Павел Иванович. Извини, иначе нельзя.

Он вдруг замолчал, и шеф-повару удалось наконец сменить пластинку:

— А ведь с Зиной у нас заново закрутилось после того, как ее мужа арестовали. Тоже, как ты говоришь, приклеили к Тухачевскому.

— Что, правда? Вот оно как?

— Представь себе.

— Так вы все-таки сошлись с ней?

— Сошлись. К тому времени у меня была другая женщина, и я даже подумывал о женитьбе. Единственное, что останавливало, — отсутствие сильного чувства. Хорошая, привлекательная, добрая. Тамара. Готовить не умеет, но это и не нужно в семье повара. Я вообще не знаю, смог ли бы сойтись с женщиной, умеющей готовить...

— Забавно, — усмехнулся Павел Иванович. — Моя Маруся так готовит, что я бы не побоялся выставить ее на поединок с самим Арбузовым. И еще не уверен, кто бы из вас одержал верх, допустим, в приготовлении пельменей. Насчет колбасок не знаю, но в искусстве пельменей ей нету равных. А еще пирог! «Танец живота» называется.

— Хорошее для пирога название. Ты будешь смеяться, но именно пельмени свели меня снова с Зиной, — горько улыбнулся Василий Артамонович. — Сначала сосиски, а во второй раз пельмени. В «Метрополе», он же бывший «Люкс», я изобрел пельмени с шиком. Начинка из осетрины и под соусом бешамель с тонким букетом приправ: белый перец, анис, мелисса, майоран, душица. Но каждого по чутчуточке. Стоили они недешево, но успех имели огромный.

— Вот бы отведать!

— Придет время, отведаешь, обещаю.

— В первый день после Победы.

— Договорились. Так вот, однажды осенью тридцать восьмого наш метрдотель — фамилия его была Троянский, и, конечно, все его за глаза называли конем — является ко мне на кухню и объявляет, что один из посетителей просит подойти, хочет лично поблагодарить за пельмени. Я надел особый для таких случаев колпак, выхожу, Троянский конь ведет меня к одному из столиков, и я вижу, что за столиком сидит моя Зина-Розина с каким-то подвыпившим человеком в полосатом американском костюме с накладными плечами. Но не муж, мужа я запомнил. Он что-то мне говорит с восторгом, протягивает деньги, а я ничего не вижу и не слышу, а лишь смотрю дикими глазами на Зину.

— А она?

— А она на меня. Сверкает своими изумрудами глаз. И говорит: «Ваши пельмени — самое вкусное, что я ела в своей жизни, если не считать сосисок по-арбузовски. Можете нам их в следующий раз приготовить?» Отвечаю: «Разумеется, только они у нас называются сосисками по-балтийски». — «Это не важно, — говорит. — А еще напишите мне, пожалуйста, ваш адрес, по которому я могла бы завтра доставить для вас отдельный подарок от меня».

— И ты написал не свой адрес?

— Нет, не угадал. Во мне все вспыхнуло с прежней силой, и я написал свой новый адрес.

— И что же она прислала? Бомбу?

— Конечно, бомбу. В виде самой себя.

— А, так это и был ее подарок?

— Ну, конечно. Она нагрянула в тот же день, точнее, в ту же ночь. Часа в два ночи. Была пьяна, благоухала шампанским и французскими духами «Шалимар». С порога бросилась мне на шею, потом влепила пощечину: «Негодяй! Как ты мог!» Потом жадно стала целовать...

— И у вас снова все завертелось?

— Да, но уже совсем с другим привкусом, совершенно другим. Уже наутро она мне рассказала, что муж арестован, а тот, с которым она приходила в ресторан, обещает добиться его освобождения. Но за это ей приходится... Сами понимаете что. Еще фамилия у него такая была отвратительная. Похоже на вонючку. Я его так и звал — скунс. Только он Кунц.

— Случайно не Станислав Юрьевич?

— Так точно, Станислав Юрьевич. Позволь, а откуда ты...

— Потрясающе! Чуть больше месяца назад имел счастье общаться с ним в военном санатории «Архангельское».

— И что же он?

— Его арестовали у нас на глазах.

— Как арестовали?!

— В присутствии меня, Туполева и Фалалеева. Приехали синие фуражки с красным околышем, посадили его в черный воронок и — тю-тю!

— Не может быть!

— Я когда-нибудь вру?

— Никогда... Но мне трудно в это поверить. Это самый подлый человек, какого я знаю в жизни. Говорит одно, а делает другое. Клянется в советском патриотизме, а сам только о своей шкуре печется. О своей семье. Жена, сын. И при этом налево ходит как нате-здрасьте. Попадет в плен к немцам, им служить будет, станет верным слугой великой Германии. Можешь не сомневаться.

— Ну вот чтобы подобного не случилось, его и замариновали, — усмехнулся Павел Иванович.

— Он три года Зину мариновал! — воскликнул Василий Артамонович. — Обещал, что ее мужа вот-вот выпустят, а сам палец о палец не ударил. Врал ей, что ее тоже должны были арестовать, а детей отправить в колонию для малолетних. И якобы этого не случилось только потому, что он заступился. Да этот Станислав Юрьевич никогда ни за кого не заступался, потому что за свою шкуру боялся. Он и Зине однажды сказал: «Для меня в жизни самое главное это благополучие моей семьи». А Зина мне все рассказывала. Как он считал себя волком, а на самом деле был серенький волчок, который укусит за бочок, подлый шакал. Он даже требовал, чтобы она называла его «мой волк».

— И она называла?

— Называла. Ей жалко было мужа. Ну и, конечно, за себя боялась, за сына, за дочку. Квартиру потерять. А квартиру не отобрали только потому, что этому скунсу удобно было туда к ней приходить на свидания раз в неделю.

— Бедный ты, Василий Артамонович! — искренне посочувствовал Драчёв. — Каково тебе пришлось! В такой ситуации и не мог ее снова бросить.

— Не мог. Но ситуация адская. Раз в неделю она ко мне приходила, и раз в неделю к ней приходил мерзкий, кривоногий Станислав Юрьевич.

— Это точно, он кривоногий. И какой-то плюгавый.

— Я мог бы списать свое отвращение к его внешности на счет своей к нему ненависти, но видишь, тебе он тоже запомнился плюгавым и кривоногим.

— Типичный мерзавец, как их в кино изображают, — усмехнулся Павел Иванович. — Меня это всегда коробит. Мол, если подлец, то и внешне должен быть отвратителен. А на самом деле большинство негодяев либо обычные люди, либо и вовсе даже привлекательны.

— Согласен, — кивнул Арбузов. — Но, кстати, доля обаяния и в этом скунсе присутствовала, он артистично рассказывал анекдоты, читал стихи, умел сказать женщине... Даже моя Розина не каждый раз о нем говорила с отвращением.

— М-да... — тяжело вздохнул Драчёв. — И чем же все кончилось?

— Войной.

— То есть до самой войны?!

— Представь себе. Я раз в неделю встречался с женщиной, которую любил, но которая желала возвращения из-под ареста мужа и раз в неделю встречалась с этим шакалом. Прекратить свидания с ней я не мог, потому что в жизни являлся для нее утешением. И тут вдруг война. Как мое единственное спасение от всего этого кошмара. Я тотчас подал просьбу о зачислении меня фронтовым поваром. В ресторане меня прокляли. Зина пришла в неописуемый ужас. А я с легким сердцем отправился кормить тех, кто отныне более всего нуждался в хорошем питании.

— А с Зиной вы переписывались?

— Да. Она писала, что Кунц уехал. Впрочем, перед отъездом он помог ей и детям вовремя эвакуироваться в Свердловск. Но из Свердловска от нее пришло лишь одно письмо. А потом я оказался в госпитале. Из госпиталя писал ей, но она почему-то больше не отвечала, и я вот уже восемь месяцев не имею о ней никаких сведений. Ума не приложу, что могло произойти! И меня это удручает. Все-таки я люблю ее.

— Хоть одно доброе дело этот Станислав Юрьевич сделал, что помог эвакуироваться.

— За это, конечно, гаду спасибо. Вот, Павел Иваныч, такова моя истуар дамур, как говорят наши неблагодарные французы.

— Да уж, неблагодарные, — вздохнул Драчёв. — А уж как мы, русские дураки, их вечно облизывали! Аж тошно. Все эти цари да дворяне только по-французски, им, видите ли, русский язык неблагозвучным казался.

— Для крепостных и простолюдья, — хмыкнул Арбузов.

— Чтобы их народ не понимал. Иные так и вовсе русскому языку не обучались. Помнишь, как пушкинская Полина? В библиотеке не было ни одной русской книги, одни французские, которые она знала наизусть. «Любовь к отечеству считалась педантством».

— Полина, Полина... — задумался Арбузов.

— Из неоконченной повести Пушкина «Рославлёв», — подсказал Драчёв.

— К стыду своему, не читал.

— Обязательно прочти. Хорошая вещь, жалко, что Александр Сергеевич ее не дописал. О том, что как бы русский человек ни любил Европу, сколько бы он ни изъяснялся по-французски, по-английски, а в страшную для Родины минуту русское из него выйдет наружу и заслонит всю европейщину. Если он, конечно, настоящий русский, а не какой-нибудь Кунц. Что за фамилия такая?

— Зина узнавала, — вмиг оживился Василий Артамонович. — Он сказал, что от польского слова «кунец», что значит «кузнец». Отец поляк, потому и Станислав, а мать татарка. Хотя это он ей говорил, мог и наврать, сволочь.

— Конечно, наврал. Может, я ошибаюсь, но по-польски «кузнец» будет «коваль». Кунц — что-то немецкое.

— Кунцкамера?

— Нет, она Кунсткамера.

— Сынок его тоже на татарке женился, фамилия у нее какая-то, типа Содомитова.

— Не может быть такой фамилии!

— И вместе с ней выступает против исконных русских ценностей.

— Как это?

— А вот так. В журнале «Безбожник» печатаются. Вот у тебя из окна кабинета Минин и Пожарский видны, а они требуют этот памятник снести.

— Да ты что!

— Да, да. Мол, Минин и Пожарский служили царизму, и, в то время как польско-украинские войска несли на Русь демократическую свободу, они их разгромили и тем самым ввергли Русь обратно в пучину самодержавно-православного мракобесия.

— Ишь ты!

— Требуют фигуры русских героев убрать. Мол, когда идут парады и демонстрации, кощунственно, что их встречают два буржуазных экстремиста, у одного из которых на щите морда Христа. Именно так и пишут, подлецы: «морда Христа»!

— О господи! — ужаснулся главный интендант и аж перекрестился.

— И храм Василия Блаженного требуют снести, — продолжал Арбузов. — Мол, этот атавизм церковнобесия назван в честь сумасшедшего, который ходил голым и благословлял царя Ивана Грозного рубить головы прогрессивной оппозиции.

— Неужто правда так пишут?

— Сам читал и не верил глазам своим. Эта Содомитова, или Содометова, я уж не помню точно, даже предлагает собственный эскиз скульптуры вместо Минина и Пожарского. Там же, в «Безбожнике» опубликовано. Называется «Победившая свобода» и выглядит как куча непонятно чего. И эта куча будет встречать наши парады и демонстрации!

— Безобразие! И что же, статья имела воздействие?

— К счастью, нет. Как-то пошумели, пошумели да и забыли.

— Уж конечно. Я уверен, Сталин не допустит, чтобы какая-то куча вместо Минина и Пожарского. Да он и в своей речи во время парада седьмого ноября говорил: «Пусть вдохновляют нас образы Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Суворова, Кутузова...» А главное, Василий Блаженный, Минин и Пожарский встречали парад наших войск и благословляли их на ратные подвиги.

Ночью Павел Иванович спал плохо, одолевали мысли о том, сколько же у нас таких подлецов, как эти Кунцы. Действительно, какая-то Кунцкамера. Это ж надо! Так про Минина и Пожарского. Ну, ничего, если папашу сцапали, может, и за сыночка с его женушкой возьмутся. От жгучих мыслей подскочило давление, и пришлось принимать сильное лекарство, которое Виноградов расхваливал как недавно изобретенное и велел использовать при резких скачках.

Стараясь успокоиться и не думать о подлецах, Драчёв принялся размышлять о том, зачем судьба послала ему Арбузова с его историями про Зину, и решил, что здесь есть свой промысел: чтобы лишний раз показать Павлу Ивановичу, какой он счастливый в семейной жизни. У него не было и нет подобных проблем, жена его любит и очень довольна, что у нее такой муж. Она бы не ушла к другому, каким бы тот другой ни являлся, хоть сам Сталин.

Тут главному интенданту Красной армии сделалось смешно, когда он представил себе, как Верховный главнокомандующий ухлестывает за его Марусей. Да и умеет ли Иосиф Виссарионович ухлестывать? Горец, натура пылкая, стопроцентная вероятность, что умеет. В воспаленном воображении Драчёва родилась кинематографическая картинка: Сталин в национальном костюме джигита выплясывает перед Марией с кинжалом в зубах. Лезгинку. На мысочках. Смешно! Нет, не с кинжалом, с яркой розой в зубах. Припадает перед Марусей на колено и протягивает ей розу. Она принимает цветок, нюхает, закатывает глазки: «А запах!..»

Ну хорошо, не Сталин, — повернулась мысль от смешного к тревожному. Мало ли других прохиндеев? В том же Новосибирске сколько их околачивается. И при больших должностях. Сбежали в эвакуашку и давай там за чужими женами волочиться. А Маша? Нет, она крепость неприступная. В ее непоколебимой стойкости он уверен больше, чем в товарище Сталине. Хорошо, что на Лубянке еще не изобрели аппарат, умеющий на расстоянии подслушивать мысли.

Однако с женой он не виделся уже почти год. Как ей живется без мужской ласки? Ну, товарищи, извините, точно так же, как ему без женской. Война есть война. Да и в мирное время моряки уходят в дальние плавания. И жены ждут их. «Жди меня, и я вернусь». Великолепно сочинил Симонов! В долгой разлуке любовь крепнет, а нелюбовь проявляется.

«И все же...» — проскрипел кто-то злой в расшевелившихся мыслях Павла Ивановича. Да что «все же»-то? А то и все же, что все же. Баба Дора проповедует: женщины любят правильных, а страсть испытывают к неправильным. Аккуратные в быту и в поведении мужчины скучны. В семье любят хорошего старшего брата, но обожают младшего, хулигана и забияку. Конечно, Мария, безусловно, любит своего мужа. Павел Иванович положительный, добрый, мужественный, интересный, высококультурный человек. С ним есть о чем поговорить, выслушать его мудрое мнение. Но вдруг, словно из-под земли, выскакивает эдакий хлюст, в сущности, пустышка, но умеет обворожить, денег у него много, неведомо откуда, может, даже жулик. Пыль в глаза пускает. Она налево отвернется, он слева к ней подлаживается, она направо, он уже справа нарисовался. Ресторан, кино, а вот уже и танцы-обниманцы. И танцует он изящно, не лезгинку на цыпочках, конечно, но всякий там пасодобль, «Рио-Риту» эту, которую почему-то не запретили, несмотря на то что ее по-немецки поет своим слащавым голосом то ли Марек Вебер, то ли Эдди Саксон. И Маша видит, что перед ней прохвост, но женское сердце не перехитришь. Где ты, вечно правильный и аккуратный Павел? В Москве. На расстоянии три тысячи километров. А этот вертифлюй тут, рядом, и всем своим подлым существом предлагает услуги.

«Стыдно тебе! — сказал самому себе Павел Иванович, но думать не перестал. — Взять хотя бы эту самую Зину. Почему она поддалась чарам Арбузова? Потому что Арбузов в некотором роде тоже вертифлюй. Как он мог бросить кухню и отправиться, рискуя жизнью, тащить бак с гуляшом на позиции? Безрассудство? Конечно. А если бы его убило? Бойцы потеряли бы великолепного повара. Так они его и потеряли в итоге, хоть его и не убило, а изранило всего, без ноги остался. И теперь великолепный повар не бойцов на позициях обеспечивает, а служащих интендантского ведомства. В том-то и досада, что женщины часто любят безрассудных вертифлюев, в них они бросаются как в омут головой. А рассудительных и порядочных любят без жаркой страсти. Та же Лариса из “Бесприданницы”. Ведь ясно, что Паратов сволочь и никогда на ней не женится. Но он обворожителен. А ты, главный интендант Красной армии, обворожителен? Можешь вскружить женскую голову и завоевать женское сердце не своей правильностью, воспитанностью, умом, интеллектом, а чем-то эдаким, хлестаковским, возмутительным в своем фанфаронстве? Нет, не могу», — горестно признался самому себе генерал-майор Драчёв.

Да, на таких, как он, фундаментально держится мир. А есть великолепные шалопаи, типа того летчика, про которого рассказывал Фалалеев, что как пьяный, так обязательно возвращается с победой, а как трезвый, то ни хрена. И от этого вертопраха бабы наверняка без ума. И Моцарт в «Маленьких трагедиях» у Пушкина такой же. А порядочный и благоразумный Сальери ему завидует.

«Ну, нет, Павел Иванович, вы, конечно, не Сальери, это вы слишком далеко в своих горестных раздумьях шагнули! — думал главный интендант, споря сам с собой. — Но способны ли вы вдруг раз — и влюбиться в огненно-рыжую Зину? Нет, не способны. Потому что зачем? Чтобы потом, как Арбузов, мучиться, терзаться, изъедать себя ревностью? Нет уж, не надо, увольте. “Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни!” — сочинил Горький про сокола. А я что, не сокол? Я что, по-вашему, уж? Получается, Жуков, швыряющий армиями во врага, сокол, а я, без которого эти армии сдохли бы с голоду и перемерзли бы намертво в морозах, всего лишь уж интендантский? Нет, товарищи, позвольте с вами решительно не согласиться. Я тоже умею биться с врагами, и, когда мы Колчака через всю Сибирь гнали, я впереди всех шел. А попробуй-ка ты, товарищ Жуков, обеспечь воинство русское всем необходимым! Кишка тонка будет. Свяжи-ка ты бесчисленные линии поставок имущества и продовольствия так, чтобы ни одна нить не оборвалась, чтобы еда и вещи прибывали куда надо и когда надо. Ничего у тебя не получится. Разозлишься, стукнешь кулаком по столу и заорешь: “Пускай этим интенданты занимаются!” Так что, знаешь ли, иди-ка ты...» И Павел Иванович снова, как тогда в Монголии, послал Георгия Константиновича Жукова к одной особе японской национальности. И согрелся гордостью оттого, что безрассудно осмелился грубо ответить новому командующему 57-м особым армейским корпусом РККА на территории Монгольской Народной Республики, за что мог и под трибунал пойти, но защитил свою честь офицера и отделался лишь увольнением и переводом на преподавательскую работу.

И Мария тогда сказала ему: «Я горжусь тобой. Ты поступил неосмотрительно, но по-мужски». Это Мария сказала, его жена родная, а не какая-то там Зина-Розина, вертифлюйка порядочная. И Павлу Ивановичу такая даром не нужна. Потому что у него есть настоящая русская женщина, Мария Павловна, которая любит его за то, что он такой, а не пустышка донжуанишка. Любит по-настоящему, а не в восторгах сладострастья, не в пене шампанского, не под музычку «Рио-Рита». И пусть он не безрассудный Вронский, а скорее рассудительный Каренин, но он не сломает неосмотрительным движением хрупкий позвоночник своей лошадке и не доведет любимую женщину до самоубийства своим неумелым с ней обращением. И не пойдет потом искать легкой смерти на войне, оставив дочку круглой сиротой. Потому что Павел Иванович Драчёв по-настоящему любит и жену, и детей своих.

На душе у него от этих умозаключений стало гораздо легче, и он рассмеялся, представив, как Маша делает подножку вращающемуся вокруг нее ухажеру и тот, собака, падает плашмя на зашарканный танцующими парами пол, из носа у подлеца хлещет кровь, он воет от боли и уже не представляет никакой опасности для замужних эвакуированных женщин.

Глава двадцать шестая

У-у

Эх, Маша, Маша... Как же великолепно блестели лучи солнца в ее чайных глазах, жадно взирающих в вагонное окно на байкальские виды! Не так давно проехали Иркутск, и она была счастлива, что хотя бы проездом побывала в родных краях. Щебетала:

— «Объясняйте да объясняйте...» Иной раз начинаю им объяснять, а они не слушают, им мои объяснения до фонаря. А просто скажешь: «Так надо!» — и не нужны никакие объяснения. Спрашивается, почему надо любить отца и мать, родную страну, природу, жизнь? Тут можно месяцами впадать в бесконечные объяснения. Это аксиомы, не требующие доказательств. Когда человек голоден, ему не нужно объяснять, в чем польза еды. Или зачем надо дышать воздухом. Это и без доказательств понятно. А я, видите ли, не должна заставлять девочек делать уроки, а должна объяснять им, что будет, если они их не станут делать. Да пока я буду объяснять, они за это время успеют десять раз все уроки сделать.

— Или другой случай, — продолжил ее мысли он. — Как-то раз тебя не было, я их накормил, спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Они: «Конечно, папа, кто же еще!» Ну ладно, они играют, я мою посуду. Потом пошли в магазин, я спрашиваю: «Для кого мы сейчас будем все покупать?» И тотчас сам себе отвечаю: «Конечно, для папы, для кого же еще!» Задумались и всё поняли. Теперь спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Мгновенно отвечают: «Мы, кто же еще!» Вот тебе и вся педология.

— И это точно. А то эти бесконечные дискуссии, нужна нам педология или не нужна. Конечно, не нужна. Нас как-то без нее воспитывали, и ничего, нормальными людьми выросли. И наказывали нас за дело, чтобы навсегда усвоить, что хорошо, а что плохо. А то, видите ли, нельзя ребенка никак наказывать.

— Кого не наказывают родители, того наказывает жизнь.

— Попробуй скажи это сторонникам педологии, враз заклюют.

Да, май тридцать шестого, счастливейшее времечко, страна на подъеме, быт обустраивается, жизнь все лучше и лучше. Уже полтора года, как убит Киров, но еще не арестовывают и правых, и виноватых, и будущее дело Тухачевского пока в стадии первичного брожения. Мировые тучи где-то там, на горизонте, и темами дискуссий еще служат не карательные меры, а нужна ли нам генетика в виде вейсманизма-морганизма или нужна ли нам эта самая педология, особенно теперь, когда ее главный защитник Луначарский вот уже третий год в гробу.

Семейство Драчёвых — отец, мать и две дочки — едут в новые места работы, тревожась, как там будет, в этой Монголии, которую поневоле побаиваешься, памятуя о монголо-татарском иге.

— Или взять случай с корками, — подкинул дровишек в разговор Павел Иванович. — Как начнут из хлеба мякиши выедать, стыдобища, особенно при людях! А корочки с презрением отбрасывают.

— Зажрался народ, — согласилась Мария Павловна. — Давненько не голодал. Вот будет, не дай бог, война, они эти корочки с любовью вспомнят.

— Так уже исправились. После моей педологии.

Исправил Павел Иванович это дело следующим образом. В очередной раз, когда сели обедать, он сразу сказал: «Мякиш ешьте, а корочки ни в коем случае. Корочки — самое вкусное, и вся польза хлеба в них. Так что вы корочки мне откладывайте, а я вам свой мякиш». Первой не выдержала Геля. Ната ей: «Гелька, ты что! Папа же сказал, корки ему». А она: «Ну вот еще! Я тоже хочу самое вкусное и полезное». Тут отец усилил педологию: «Ни в коем случае! Детям положено есть мякиш, а корочки только взрослым». Тогда и Ната стала с корочками есть: «А я уже взрослая, мне уже в этом году двенадцать будет». Так они обе и перестали мякиш выковыривать, а корочки отбрасывать.

То же самое с пирожками и пирогами. Завели моду разламывать пирожок надвое, начинку съедать, а кончики отвергать или в пироге серединку съедают, а краями пренебрегают. Мать возмутилась: «Зачем же я стараюсь, стряпаю!» — И стала им отдельно начинку класть, а отдельно — испеченное тесто. Подействовало.

Педология, о которой шла речь, появилась в девяностых годах девятнадцатого века в Америке, и вскоре по всему миру раструбили о рождении прогрессивного направления в педагогике. В России в ее пользу высказывались даже такие светила, как Бехтерев и Россолимо, а вот академик Павлов и его соратники восприняли новомодное течение в штыки. Но после революции на мнения Павлова махнули рукой и стали насаждать педологию повсеместно. Рьяно старался нарком просвещения Луначарский, называвший педологию детоводством. Его стараниями в Москве при Российском психоаналитическом обществе открыли Дом ребенка. А самыми рьяными поборницами новомодной науки стали жена Отто Шмидта Вера Шмидт и в особенности психоаналитик Сабина Шпильрейн-Шефтель. С конца двадцатых обе фурии развернули активную деятельность по внедрению новейших методик воспитания детей в духе идей Зигмунда Фрейда, основанных на сексуальном влечении и влечении к смерти.

Бездетные семьи и знать не знали педологических забот, а вот те, кто воспитывал детишек, сталкивались с этой бедой, особенно когда дети шли в школу, где стали постоянно проводиться психологические тестирования на выявление тех или иных отклонений в детской психике. Родителей вызывали на собеседования с психоаналитиками, которые внушали, что на детей нельзя оказывать давление, нельзя говорить «нельзя!», а надо все подробно объяснять, что нельзя, а что можно, что хорошо, а что плохо, и не так, как в известном стихотворении Маяковского, а по системе аргументирования. Мария Павловна с ее жестким сибирским характером непреклонно возражала, что у ее дочерей нет никакого сексуального влечения к отцу, и въедливые педологи тщетно внушали ей, что оно есть, только его надо выявить и ни в коем случае не пресекать, а объяснять девочкам, что их родитель самец, обладающий такими и такими отличиями от самок, а в будущем его место займет другой самец — муж, а также другие самцы, ибо одним мужем нельзя ограничиваться, иначе это сильно навредит психике...

Словом, много подобной белиберды навязывалось бедным родителям. И Павлу Ивановичу еще повезло, что в семье одни дочки, иначе и его мучили бы теориями о подспудном сексуальном влечении сына или сыновей к матери, а он бы переживал, что не может взять и грубо послать педологов к чертовой матери, поскольку он человек воспитанный, деликатный и подобные проблемы привык решать вежливо и доказательно, а грубость это никак не аргумент.

В отличие от него, Мария Павловна не выдерживала и срывалась:

— Послушайте, отстаньте от меня со своими сексуальными влечениями. И тяги к смерти у наших детишек не наблюдается.

— Э, милочка, — возражали ей, — вы просто наблюдать не умеете. Дайте вашим дочерям бумагу и карандаш и попросите нарисовать гроб с покойником. Если они станут увлеченно рисовать, это уже звоночек.

— А если пошлют меня куда подальше?

— Заставлять нельзя, но мы вам тогда посоветуем провести другой эксперимент.

— Не буду я над своими детьми экспериментировать. Они еще подумают, что мамаша у них ку-ку.

— Стало быть, вы отказываетесь внедрять прогрессивные методы воспитания?

— Отказываюсь.

— Что ж, придется вас взять под контроль. А скажите, пожалуйста, в какой мере ваши дочери проявляют интерес к своим половым органам?..

— Полагаю, в гораздо меньшей, чем вы к своим.

— Э, милочка...

И вот наконец весной тридцать шестого года что-то зашевелилось в лучшую сторону. Появились какие-то новые специалисты по психоаналитике, которые стали проводить дискуссии, нужна ли нам педология и не является ли она буржуазной лженаукой. Родители воспрянули: «Конечно, является!» Даже не верилось, неужели рухнет иго педологов-детоводов? А когда семейство Драчёвых встало перед фактом перемещения из уютного Новосибирска в неведомую Монголию, одним из аргументов в пользу такого переселения стало: «Быть может, до Монголии педологическая рука не дотянулась?»

И вот они хоть и с тревогой, но и с радостью тряслись в поезде, любуясь ни с чем не сравнимыми видами озера Байкал, а Ната и Геля, так и не нарисовавшие в своей жизни ни одного гроба с покойником, увлеченно изучали русско-монгольский разговорник Бурдукова, совсем недавно изданный в Ленинграде:

— Сайн байна ууууу. Это они так здороваются.

— Что, прямо так и завывают?

— Ну вот смотри сама.

Мать взяла у дочерей самоучитель, почитала, рассердилась:

— Ну не ууууу, а короче: у-у. А вы завываете как паровоз и пароход. Так, не смеемся, а запоминаем: сайн байна у-у.

— У-у.

— У-у?

— У-у.

— Девочки, почему у вас одно баловство на уме?

— У-у.

— Давайте дальше. Как там «спасибо»?

— О, «спасибо» смачно звучит по-монгольски: баярлала.

— Ла-ла?

— У-у.

— Баярлала мне тоже нравится. Ну, хватит кривляться! Ната! Геля!

— Да я не кривляюсь, это Надька все!

— Ла-ла?

— У-у.

И снова взрыв смеха.

— Опять дурносмех вам в нос попал. Повторите, как будет «здравствуйте»!

— У-у.

— Да не у-у, а сайн байна у-у.

— Ла-ла.

— Сейчас получите у меня обе!

— А нам в школе говорят, что детей нельзя наказывать.

— Говорили. Сейчас это уже будет признано лженаукой.

— Лже-на-у-у?

— Вот именно, лже-на-у-у.

— А «Как дела?» по-монгольски будет «Та ямарху-у байна?»

— Да что же это у вас там все сплошное у-у какое-то? — возмущается отец. — Ну-ка, дайте сюда разговорник, я сам посмотрю. Да, гляньте-ка, и впрямь сплошное у-у...

— Верить надо детям своим.

— Ладно, верю. Но чтоб, когда в Монголию приедем, отставить все дурносмехи. Помните, что я вам приказал?

— Помним, помним, не волнуйся.

— Следить за тобой и все делать в точности как ты.

Перед поездкой Павел Иванович волновался, как их примут, как вести себя, чтобы не ударить в грязь лицом. Он читал об Александре Невском, что тот вел с монголами виртуозную дипломатию, знал и свято соблюдал все их обычаи, и за это в Орде его уважали. С монгольской стороны за отправку из СССР военных специалистов отвечал военный атташе Дашдорджийн Даваа, Драчёв подружился с ним и основательно расспросил его о монгольских обычаях, о чем даже не подумали остальные наши, отправлявшиеся в МНР, и Павел Иванович быстро почувствовал исходящую от Даваа волну уважения.

— Зная традиции народа, изучив хотя бы слова приветствия на его родном языке, ты уже обеспечиваешь себе успех в общении с представителями этого народа, — поучал он жену и дочерей. — А европейцы и многие русские позволяют себе беспечность в изучении тонкостей Востока, ведут себя как хозяева, которым нет дела до привычек рабов, и тем самым настраивают их против себя. Вы хотите, чтобы монголы принимали нас враждебно?

— Не-е-е-ет! — в один голос ответили Ната и Геля.

На поезде из Новосибирска через Красноярск и Иркутск двое суток ехали до Улан-Удэ, и отец возмущался, что в Гражданскую они маршем быстрее города Сибири брали.

— Вот нам и надо было не на поезде, а маршем, — сказала Геля.

В Улан-Удэ высадились и пересели на новый советский грузовик ЗИС-5 песочного цвета, Мария с девочками — в кабину водителя, а Павел с вещами — в кузов. Ната заявляла, что она уже большая и тоже поедет в кузове, но получила строгий отказ.

— А почему?

— А потому.

— А нам говорили, что родители должны объяснять почему.

— Почему, почему, потому что у-у, — сказала Геля.

— Потому что в кабине теплее, — объяснял отец.

— А почему мне должно быть теплее? — капризничала Ната.

— Потому что ты можешь замерзнуть и заболеть.

— А почему я не имею права болеть? Объясните.

— Потому что мы будем жить в суровых военных условиях.

— Вот здорово!

— Папа, я боюсь Монголию, она дикая! — вдруг испугалась Геля.

— Это она раньше была дикая, — сказала мать. — А теперь стала Монгольской Народной Республикой и превратилась в нормальную цивилизованную страну.

— У-у?

— У-у.

Из Улан-Удэ на желтом грузовике поехали на юг, через пять часов пересекли советско-монгольскую границу, весьма условную, с одним контрольно-пропускным пунктом, никаких тебе погранзастав, лишь полосатые столбы — красно-зеленые с нашей стороны и красно-синие с монгольской. Двинулись дальше на юг, по обе стороны дороги по-прежнему мелькали невысокие горы, но, когда переехали по мосту через Селенгу, постепенно они становились все ниже и ниже. Дороги как таковой, собственно, не существовало — просто накатанная колея, бегущая между гор, из-под колес вылетали легкие облачка пыли.

Ехали и ехали, час, два, три, четыре, и казалось, эта езда будет бесконечной. И не у кого спросить, когда же приедем. Водитель-монгол — ни слова по-русски. Утром в кузове холодно, потом быстро наступила жара. На привале девочки жаловались на тесноту в кабине, отец разрешил им перебраться в кузов, но там им стало неудобно сидеть на жестких сиденьях, вещи то и дело падали на них, и они снова стали жалобно пищать.

— Привыкайте к неудобствам, — пытался бороться с их недовольством отец. — В жизни тот побеждает, кто умеет смиряться с неудобствами. Впереди нас ждет жизнь в юрте, где нет никаких удобств. Ну, что приуныли? Сайн байна у-у?

— У-у-то у-у, да хочется назад в Новосибирск.

Слава богу, наконец-то приехали в Улан-Батор, где их встречал Дашдорджийн Даваа, почти что родной человек. На окраинах города и впрямь мелькали юрты, потом пошли глинобитные домики, а центральную площадь, носящую имя первого главнокомандующего армии МНР Дамдина Сухэ-Батора, окружали невысокие, но вполне европейские здания.

— Сейчас вашу жену и дочек отведут в столовую и затем к месту жительства, а мы с вами пойдем вон в то здание, — сказал Даваа, пожимая руку Драчёва обеими руками, как принято приветствовать дорогого гостя. — А это памятник нашему Сухэ-Батору, который сделал ваш советский скульптор Померанцев, — указал он на обелиск со звездой и всадником.

Гости чувствовали себя не в своей тарелке — в Орду приехали! — в лицах жены и девочек читался страх, отец старался не подавать виду, что и его одолевает чувство боязливости.

— Нечего бояться, — приободрил он Марию, Нату и Гелю, — мы приехали помогать им в борьбе с японцами, и они нас будут всячески опекать. Идите в столовую, а потом вас разместят.

— В юрте? — спросила Геля.

— Скорее всего, в городской квартире, — ответил отец и вздохнул. — К сожалению.

— Хотим в юрте-е-е! — плаксиво протянула Ната.

— Будет вам юрта. Потом. Выполняйте приказ!

— При-каз?!

— Да, приказ. Отныне вы находитесь в обстановке, приближенной к боевым действиям, и обязаны неукоснительно исполнять то, что вам приказывают старшие.

И тут он понял, почему педология — враждебная наука. Она отрицает приказы, требует, чтобы любой приказ подробно объяснялся. А значит, мальчики, когда вырастут и пойдут в армию, не будут приучены выполнять приказы командиров. Так вот зачем из Америки завезли к нам эту заразу! Стало быть, проповедники педологии суть не что иное, как вредители. Начиная с Луначарского. То-то ему не нравилась какая-то надуманная фамилия первого наркома просвещения. Стал выяснять, и оказалось, что наркомпрос носит фамилию своего отчима, а тот происходил из дворянского рода Чарнолусских, который переставил слоги, чтобы красивенько получилось, поэтичненько.

Но Луначарский умер по пути в Испанию, а педология осталась в России, и сейчас не до них. Чем встретят товарищи монголы?

Говоря про обстановку, приближенную к боевым действиям, Павел Иванович лишь слегка преувеличивал. Япония на востоке, подобно Германии на западе, военизировалась и начала экспансию на соседние страны, стремясь завладеть как можно большим количеством источников сырья и рынков сбыта. В 1932 году японцы оккупировали Маньчжурию, создали здесь марионеточное государство Маньчжоу-Го в качестве плацдарма для дальнейшего продвижения на запад, и следующей на пути становилась Монголия, на восточной границе которой началось сосредоточение японских войск, а саму границу японцы предложили провести по реке Халхин-Гол и тем самым оттяпать у монголов восточную часть территории. Начались военные провокации, а переговоры об установлении границы Монголии и Маньчжоу-Го ни к чему не приводили и зашли в тупик. Стало ясно, что в обозримом будущем не избежать войны, и 12 марта 1936 года СССР и Монголия подписали «Протокол о взаимопомощи», началось развертывание войск Красной армии на территории МНР. Япония ответила новыми провокациями — ее стрелковые части при поддержке танков и самолетов в конце марта атаковали пограничные заставы Монгол-Дзагас, Булан-Дерсу и Адык-Долон, монгольские пограничники отражали нападения, покуда подошедшие войска не отбрасывали японцев. Уже в этих боях участвовали красноармейцы, а о событиях докладывал непосредственный участник — начальник Разведывательного управления РККА комкор Урицкий, племянник того самого Моисея Урицкого, председателя Петроградского ЧК.

Так что боевые действия здесь уже проходили, и следовало ждать их повторения. Вот зачем сюда прислали помощника командующего войсками Сибирского военного округа по материальному обеспечению дивинтенданта Драчёва. С семьей и надолго. Ибо кто лучше его мог в кратчайшие сроки наладить снабжение войск, выдвигающихся к восточным границам дружественной Монголии?

Звание дивинтенданта он получил осенью 1935-го, сразу после постановления ЦИК и Совнаркома «О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА», и соответствовало оно званию комдива, ниже комкора, но выше комбрига, а к моменту его приезда в Монголии командовал комбриг особой мотоброневой бригады Московского военного округа Василий Шипов. Поздоровавшись и познакомившись друг с другом, он и Драчёв вошли в здание Министерства обороны, где в своем кабинете их встречал сам Хорлогийн Чойбалсан, только что возведенный в маршалы, каковые появились в Монгольской народной армии сразу после учреждения маршальских званий в РККА. На груди у него красовались как ордена МНР, так и наши — и Боевое Красное Знамя, и Ленин, и XX лет РККА. Он протянул руку, и Шипов пожал ее правой рукой, а Драчёв обеими в знак особого уважения. Чойбалсан пригласил не к письменному столу, а к круглому, на котором гостей ждало угощение. Расселись, маршал налил в пиалу чай, добавил в него чайную ложку сливочного масла, немного молока и горстку пожаренного ячменя, подал дивинтенданту первому, как старшему по званию. Павел Иванович взял пиалу двумя руками и поклонился маршалу, а когда тот подал ему тарелку с пряженцами и какими-то сладостями в виде белых цилиндриков, Драчёв взял, поставил тарелку перед собой и положил поверх нее руку ладонью кверху, что тоже свидетельствовало о его глубоком почтении к хозяевам. Шипов же явно ничего не знал о монгольском этикете и все принимал, как принимают в русских домах — с поклоном и «спасибо». Павел Иванович глянул на Даваа и увидел, как тот одобрительно моргнул обоими глазами.

— Это, я понимаю, цагаан идээ? — спросил дивинтендант, кивая на белые цилиндрики.

— Это лучшие цагаан идээ во всей Монголии, — вместо Даваа вполне по-русски ответил маршал. — Отведайте.

— Баярлала, — сказал Драчёв спасибо по-монгольски, на что Чойбалсан разразился длинной тирадой на своем языке, но сам же и перевел: — Кушайте на здоровье, дорогие советские друзья. Как погода в Москве и в России?

— Погода прекрасная, майская, — ответил Шипов. — Только у вас по утрам и вечерам холодно, а днем жарко, а у нас такого нет.

— Это хорошо или плохо? — спросил маршал.

— Это великолепно! — воскликнул дивинтендант, спеша восхититься, покуда комбриг не испортил этикет и не разругал монгольскую погоду. — Утром холод заставляет вскочить и двигаться, потом солнце согревает, а вечером холод освежает перед сном.

— Наша особая мотоброневая бригада расположилась в Ундурхане... — снова заговорил Шипов, но Драчёв перебил его:

— Товарищ комбриг, погодите о делах, здесь так не принято, сначала надо о погоде, о здоровье...

— Ничего, — махнул рукой Чойбалсан, — мы люди военные, нам важнее о делах, а здоровье... Если мы тут с вами готовимся воевать против незваных японов, значит, здоровье наше прекрасное. — И он улыбнулся сначала Шипову, затем Драчёву. — Однако мне приятно, что товарищ Драчёв так хорошо разбирается в монгольских обычаях. — И он коротко поклонился. — Ундерхаан это триста километров от Улан-Батора. И семьсот километров до реки Халхин-Гол. Не слишком ли далеко до границы?

— Расположение выбрано мной, товарищ маршал, с таким расчетом, что если японцы вторгнутся на территорию Монгольской Народной Республики, им придется двигаться по открытой местности, где легко будет накрыть их огнем, — ответил комбриг.

— Но мы привыкли слышать, что Красная армия не собирается обороняться, — возразил Чойбалсан. — Есть наступательная доктрина. Почему не ударить по врагу первыми? Зачем ждать новых провокаций?

— Сейчас, товарищ маршал, появилось множество противников наступательной доктрины, — в свою очередь возразил Шипов. — И я в том числе. Считаю, что на войне та доктрина самая лучшая, которая подходит к ситуации. Самым ярым сторонником наступательной доктрины, или, как сейчас принято называть, теории глубоких операций, является маршал Тухачевский. Но вспомним его провал наступления на Варшаву, о котором поляки говорят «чудо на Висле». А никакого чуда. Просто наступление не было подготовлено, и Тухачевский действовал наскоком: «Вперед! Ура! Через труп Польши — к пожару мировой революции!» А на войне как? В определенных условиях надо быть Суворовым — быстрота и натиск, а в других условиях надо быть Кутузовым — отступить и даже отдать Москву ради будущего контрнаступления. Мы, товарищ Чойбалсан, сейчас спешить не будем. Чтобы не получилось, как говорил тот же Кутузов, рыло в крови.

На лице Чойбалсана нарисовалось неудовольствие.

— Правительство Монгольской Народной Республики рассчитывало на то, что Красная армия — наступательная армия... А вы как считаете, товарищ дывынтендант?

— Я, товарищ маршал, полностью согласен с Василием Федоровичем, — ответил Драчёв, хотя понимал, что Чойбалсан ждал от него иного ответа: «Да мы! Да щас! Как ударим!» При этом Павел Иванович указал рукой на Шипова так, как положено у монголов, не пальцем, а рукой, повернутой ладонью кверху. — Считаю, что подразделения Красной армии в течение лета должны провести полное развертывание на большом фронте восточнее Ундерхаана. Я назначен ответственным за снабжение армии не для того, чтобы в суматохе искать, куда и как это снабжение доставлять. Без суеты и спешки снабдить войска всем необходимым, в то время как комбриг Шипов и другие командующие, которых назначат, тщательно подготовятся либо к обороне, либо к наступлению, — вот моя задача. Да и начальник Штаба РККА Триандафиллов, ныне покойный, разработавший теорию глубоких операций, в своей работе «Размах операций современных армий» не призывал к тому, чтобы «пришел, увидел, победил». Он утверждал, что для прорыва фронта на оперативную глубину необходима мощная ударная армия, а вовсе не наскок. Поэтому мы здесь. Для того чтобы создать мощную ударную армию. А уж тогда посмотрим, как заговорят японцы. И что станут требовать. Скорее всего, они заткнутся и без боя передумают идти на захват Монголии.

Чойбалсан нахмурился, подумал и усмехнулся:

— Я вижу, интендант, вы не только в монгольских обычаях разбираетесь, но и в военной теории большой специалист. На вас можно положиться. Угощайтесь, товарищи. Как вам цагаан идээ?

Белые цилиндрики из засушенного творога Драчёву показались приторными, но, чтобы не обидеть хозяина и в то же время не соврать, он ответил обтекаемо:

— В жизни не ел ничего подобного.

Когда подали кумыс, он слегка пригубил, но кумыс оказался молодым, не крепче одного градуса, и трезвенник Драчёв позволил себе выпить целую пиалу. Тем не менее, несмотря на слабость напитка, разговор сделался веселее и непринужденнее, а уж когда принесли молочную водку архи, Чойбалсан перестал хмуриться, расхвастался:

— Держитесь меня, ребята, скоро я буду дарга.

— Дарга это что? — спросил Шипов.

— Председатель, — пояснил Драчёв.

— А ты почему не пьешь архи? — спросил его маршал. — Брезгуешь?

— Не брезгую, — ответил Павел Иванович и обмакнул губу в водке. — Но у меня непереносимость спиртных напитков.

— А тебе не надо их переносить, за тебя перенесут и поставят куда надо, — засмеялся Чойбалсан.

— Я от водки мгновенно пьянею, начинаю громко петь и объявляю себя артистом Большого театра, каковым не являюсь.

— Вот бы посмотреть! — искренне заинтересовался будущий дарга. — Мы никому не расскажем, что ты! Не веришь? Мне не веришь? — Тут с пьяного языка маршала стали слетать русские ругательства, которые он использовал и к месту, и невпопад, но с большим знанием дела.

— А правда, что русский мат происходит от монгольского? — заинтересовался Шипов.

— Монгольского мата нет, — возразил Чойбалсан. — У китайцев много мата. Ой, ребята, как же китайцы матерятся! Послушай, дывынтендант, ты мне нравишься. А скажи, ты, когда пьяный, материшься?

— Я и пьяным не бываю, и не матерюсь, — ответил Павел Иванович и принял такую позу, мол, что хотите делайте со мной, хоть убейте, но я буду стоять на своем.

— Скучный ты человек, — поморщился Чойбалсан.

— Вовсе нет, — возразил Драчёв. — Хотите, расскажу, как появился русский мат?

— Хотим, — кивнул маршал и крепко выругался.

— Вовсе не от монголов, которые, как я, считали сквернословие недопустимым.

— Это я недопустимый? — взвился маршал. — Ну, хорошо, так как появился русский мат?

— Скажем, слово из трех букв...

— Скажем, — икнул Чойбалсан и произнес это слово.

— Откуда оно?

— Откуда?

— Скажем, «дуть» — «дуй», «жевать» — «жуй». А «ковать»?

— «Куй», — ответил Шипов.

— А «совать»?

— «Суй».

— А «ховать»?

И комбриг одновременно с маршалом громко произнесли слово из трех букв. Только Шипов после этого просто рассмеялся, а Чойбалсан разразился таким диким хохотом, что у него брызги изо рта полетели, голова откинулась назад, словно крышка у пивной немецкой кружки, он затопал ногами, обутыми в войлочные легкие сапожки, и все повторял:

— А «ховать»... — И громко произносил то, как будет глагол «ховать» в повелительном наклонении, но не «ховай».

Отхохотавшись, маршал вытер полотенцем слезы и рот, положил ладонь на плечо Павлу Ивановичу и заявил:

— Молодец, дывынтендант. Я тебя полюбил, и ты у меня что хочешь проси, ни в чем тебе не будет отказа.

— Не для себя, а для армии, — уточнил Драчёв.

— Понятно, что для армии, — кивнул Чойбалсан и снова рассмеялся. — Наливайте! Будем пить. Вижу, что наш дывынтендант и трезвый умеет составить компанию. Держитесь меня, ребята, ни в чем не будете иметь отказа. — Он выпил и снова стал хвастаться. — Дни Гэндэна сочтены! — определил он судьбу Пэлжидийна Гэндэна, до сих пор занимавшего пост премьер-министра Монголии, у которого Чойбалсан служил заместителем, хотя маршал пользовался куда большей славой и уважением в монгольском народе. Судя по всему, дни премьер-министра и впрямь были сочтены. В декабре тридцать пятого Сталин вызвал Гэндэна в Москву и стал ругать за то, что он не выполняет его требований. В частности, начать борьбу с буддизмом, мешающим внедрять идеи марксизма-ленинизма, но упрямый монгол стоял на своем, заявляя, что Ленин самый великий человек в истории, но и Будда самый великий, и Будда с Лениным равновеликие. И его можно было понять, буддийские монастыри стояли против коммунистических идей, ламы монастыря Тугсбуянт подняли мятеж, который сумели подавить, но в 1932 году в монастыре Халганат началось целое восстание, охватившее всю северо-западную часть страны, самые населенные аймаки, и продолжавшееся целых семь месяцев, с апреля по ноябрь. Пришлось подавлять его большой кровью, и до сих пор население не смирилось, Будда для большинства оставался важнее Ленина. И нужно либо продолжать идти на уступки, либо начинать большой террор. Гэндэну не хотелось ни того ни другого, и сорокалетний руководитель страны с радостью бы встретил японскую оккупацию, при которой он сделался бы марионеткой и сложил бы с себя всякую ответственность за судьбу своего народа. Об этом он, напившись на приеме в монгольском посольстве, прямо заявил Сталину: «Уж лучше Квантунская армия, чем Красная! Японцы хотя бы культурная нация!» — «А мы, значит, некультурная?! — разъярился Сталин. — Вы, Гэндэн, хотите, не обижая ламства, защищать национальную независимость. Они не совместимы. У вас нет аппетита борьбы с ламством. Когда кушаешь, надо кушать с аппетитом. Необходимо проводить жесткую борьбу с ламством путем увеличения разного налогового обложения и другими методами. Понятно?» Увидев его гнев, Гэндэн испугался, но алкоголь возымел свое действие, и он — не алкоголь, а Гэндэн — возомнил себя новым Чингисханом. Или Батыем, завоевавшим Русь. «Кто ты такой, Сталин? — набросился он на вождя советского народа. — Чертов грузин, сделавшийся новым русским царем!» И хотел влепить Сталину пощечину, но промахнулся и лишь выбил у него изо рта трубку. Скандал неслыханный! Советский вождь со времен подзатыльника, полученного в 1927 году от охранника-троцкиста, давно уже отвык от подобного обращения. А тут какой-то пьяный хам... Или хан... Да и не хан вовсе, не потомок Чингисхана, ничтожество, назначенное на должность правителя Монголии самим же Сталиным после убийства предыдущего премьер-министра Жигжиджава. По возвращении Гэндэна из Москвы на пленуме ЦК Монгольской народно-революционной партии Чойбалсан отстранил его от власти и временно назначил Анандына Амара, который тоже выступал против ввода советских войск, но не так рьяно, как Гэндэн.

Зная эту историю, можно не удивляться хвастовству Чойбалсана, что дни Гэндэна сочтены и скоро он, Чойбалсан, станет монгольским даргой. Да и созвучие вполне подходящее: Чингисхан — Чойбалсан. Даже количество букв одинаковое. И, поглядывая на хмельное лицо маршала, в котором волны радушия сменялись волнами суровости, Павел Иванович думал, что, быть может, Чингисхан выглядел точно так же и был столь же эмоционально изменчив.

Впрочем, с Чингисханом русские не встречались, и Драчёв стал представлять себе, что он Александр Невский в гостях у хана Батыя. И кстати, он где-то читал, что Александр Невский тоже не употреблял спиртных напитков, не случайно до революции существовало Александро-Невское общество трезвости. Почему его закрыли большевики?

— Он и сейчас против того, чтобы здесь была Красная армия, сволош! — кипятился Чойбалсан, ругая Гэндэна. — В открытую заявляет, что лучше пусть придут японы! — И маршал исторгал из себя ядреные русские слова, никоим образом не имеющие истоков в монгольском языке.

Потом он снова объяснялся в любви к гостям из России и обещал все для них сделать. «Вот так и хан Батый ласкал Александра Невского, а потом взял да и отравил, — думал Павел Иванович, чувствуя исходящую от Чойбалсана древнюю звериную сущность, видя искры лукавства, мерцающие в глазах монгольского маршала. — Оказывает знаки уважения и дружелюбия, а потом резко встанет, выхватит из-за пояса кинжал да и перережет гостям глотки двумя ловкими, отточенными и молниеносными движениями».

Уходили гости — Шипов заметно пьяный, да и Драчёв слегка баярлала. С чего бы? С кумыса, которым он чокался и пил вместо архи? Не зря же его называют молочным вином. Штук десять пиал он выпил точно. В одной — градус, в другой — второй градус, в третьей — третий, эдак и набралось на рюмку водки. Смешно, ей-богу!

Простившись с Чойбалсаном, Шипов обратился к Драчёву:

— Слушайте, дивинтендант, я только сейчас понял, как важно знать обычаи. Я-то думал, Монголия встала на путь новой жизни и все традиции побоку. Но если даже Чойбалсан... Научите меня традициям монголов.

— Охотно, — игриво ответил Павел Иванович. — Допустим, вы идете в гости в монгольскую семью.

— Так-так? — живо откликнулся Василий Федорович.

— Ни в коем случае не берите с собой лопату.

— Лопату?

— У них это считается самым страшным оскорблением хозяев. Лопатой вы показываете, что желаете им, чтобы они ушли в землю. И вообще никаких землеройных инструментов.

— Да я вообще с лопатой ни к кому в гости не хожу, — удивился комбриг. — А у вас особенное чувство юмора, как я погляжу! — И он отправился в офицерское общежитие, а Даваа повел Драчёва в квартиру в новом доме на широком проспекте Сухэ-Батора, где дивинтенданта встречали жена и девочки, до сих пор занимавшиеся благоустройством нового жилья.

— Ну что, папа, все лала? — спросила Ната.

— Лала, — ответил отец.

— У-у? — спросила Геля.

— У-у.

Глава двадцать седьмая

Товарищ Колбасан

И началась новая жизнь, необычная, монгольская. Конечно, для экзотики не хватало, чтобы их поселили в юрте, но и без юрт хватало приятных неудобств.

Русская колония возникла в Урге — как до 1924 года назывался Улан-Батор — еще в XIX веке, после открытия российского консульства, и состояла из купцов, в основном занимавшихся заготовкой и продажей рыбы, овечьей и верблюжьей шерсти. Русские, живущие в Монголии, стали называть себя монголёрами. Они учили местных жителей сеять хлеб, косить траву, носить зимой валенки, делать прививку от оспы, даже молиться Иисусу Христу: появился приход при храме Святой Троицы, и некоторые монголы соглашались принять Православие. После установления новой власти, во всем подражавшей власти большевиков, большинство монголёров бежало в Маньчжурию, а некоторые и дальше — в Америку, но с начала тридцатых годов заработала советско-монгольская золотодобывающая концессия, и хлынул новый поток монголёров. В Северной Монголии появились русские поселения, из которых самое известное — поселок Корнаковка на месте бывшей усадьбы кяхтинского купца Корнакова.

И вот теперь, после заключения советско-монгольского договора о военной помощи, семейство Драчёвых попало в новую волну монголёров, состоящих из военных и их семей. Впрочем, с семьями мало кто приезжал, это Повелеваныча прислали сюда всерьез и надолго; в основном, как Шипов, военспецы прибывали не на постоянное жительство, а в командировку. И жили они не в столичных квартирах, а по месту дислокации войск. Вот как раз таки в юртах.

Первое лето в Монголии — сплошное удивление. Поначалу не знали, куда себя девать, а потом пошли ягоды и грибы, коих в окрестностях Улан-Батора немереное изобилие, а местные не собирают, на сбор грибов вообще смотрят как на сумасшествие. А Мария Павловна не могла мириться с таким неведением, нажаривала огромными сковородами белых, моховиков и маслят и носила угощать:

— Да вы только попробуйте, как это вкусно!

Пробовали и удивлялись: надо же, какие эти русские причудливые, научились есть то, чем только лесные зверьки питаются. Многие нос воротили: нам это ни к чему, а многие тоже стали увлекаться сбором грибов и их приготовлением.

Как и положено, 11 июля в Улан-Баторе начался всенародный праздник наадам. Чойбалсан пригласил все семейство Драчёвых, и накануне произошла ссора с Натой и Гелей. Две озорницы между собой называли маршала Колбасаном. Им:

— Перестаньте!

А они продолжают: Колбасан да Колбасан.

— Вот только попробуйте его так назвать! Уж я придумаю для вас наказание!

Вроде бы угомонились, бормочут:

— Не Колбасан, а Чойбалсан. Не Колбасан, а Чойбалсан... — Но все равно хихикают: — Чай, колбаса — вот и Чойбалсан.

Отец рассвирепел:

— Вас предупредили! Учтите! Наказание будет строгое.

Полное название этого ежегодного монгольского гулянья — эрийн гурван наадам, что означает «три мужских игрища».

— Первое игрище — бухэ барилдаан, по-вашему — борьба, — объяснял Чойбалсан, располагаясь вместе с Драчёвым под шатром для особых гостей фестиваля. — Однажды на пиру Чингисхан предложил побороться двум одинаково сильным баатарам — Бэлгудэю и Берибуке. Они боролись-боролись, боролись-боролись, и ни один не мог победить. «Ладно, — сказал Чингисхан, — тогда пусть скачут, и кто первым доскачет вон от того холма до моих сапог, тот победил». Так появились мори урилдаан — скачки. Поскакали два баатара, и оба одновременно коснулись рукой сапог величайшего, Бэлгудэй левой рукой правого сапога, а Берибуке правой рукой левого сапога. — Тут Чойбалсан своей правой рукой похлопал левый сапог Павла Ивановича, и тот смутился, поскольку не являлся Чингисханом. А маршал продолжил рассказ: — «Раз так, — сказал Чингисхан, — пусть теперь будет сурхарбаан. И кто из лука погасит свечку в моей руке, тот и победитель». Взял две свечки, зажег и встал вот так, как Иисус Христос. В одной руке свечка горит, и в другой руке свечка горит.

— И они оба погасили? — догадался Павел Иванович, глядя на то, как Чойбалсан раскинул в разные стороны руки, будто и впрямь Иисус Христос распятый.

— Откуда ты знал? — от души засмеялся маршал и погрозил Драчёву пальцем. — Ты все знаешь! А скажи, что было потом?

— Потом?.. — задумался Павел Иванович. — Потом монголы стали каждый год проводить игры мужчин. Борьбу, скачки и стрельбу из лука. В память о Чингисхане, величайшем завоевателе всех времен и народов.

— Правильно, — кивнул Чойбалсан. — Тот памятный пир происходил в одиннадцатый день месяца долдугаар, по-вашему июля. И монголы особо чтут долдугаар сарын арван нэгэн. Одиннадцатое июля. Именно в этот день и начинается наадам. В первый день — бухэ барилдаан.

— Борьба, — сказал Драчёв.

— Правильно. Второй день?

— Скачки на лошадях.

— Правильно. Мори урилдаан. А в третий?

— Сурхарбаран.

— Какой тебе баран! — засмеялся маршал. — Сурхарбаан.

— Извиняюсь. Стрельба из лука.

— Не извиняйся. Ты в каком году родился?

— В восемьсот девяносто седьмом. Двадцать девятого января. В следующем году сорок лет будет.

— А я в девяносто пятом. Восьмого февраля. Мне уже сорок два. Так что я твой старший брат. По-монгольски — ах.

— Ах?

— Ах — брат. Я твой ах, а ты мой дуу, младший брат. Смотри, смотри, начинается!

И они стали смотреть состязания борцов.

На другой день Павел Иванович взял с собой Марию Павловну, Нату и Гелю смотреть скачки. Строго приказал им вести себя чинно, благородно, эмоции сдерживать, и они выполнили приказ отца. Лишь однажды Геля не выдержала, захихикала:

— Какие у них лошадки мелкие! Не то что у нас.

— Зато выносливые, — сказала Мария Павловна. — На таких лошадках монголы завоевали всю Азию и половину Европы.

— Молодец, дывынтындант! — услышав это, восхитился маршал. — Какая жена умная у тебя! Умная, прямо как монголка. — Он всмотрелся в лицо Марии Павловны. — И похожа на монголку. Монгол эмэгтей. Уважаемая, у тебя в роду были монголы.

— Не было, — смутилась Мария Павловна.

— А я не спрашиваю, я говорю. Были.

На третий день состязались лучники, и Драчёв снова взял с собой жену и дочерей. Чойбалсану явно понравилась Мария, и он хорохорился:

— Знаете, что значит мое имя? Чой — держит. — Он показал, будто держит в пальцах пиалу. — Балсан — величие. — И он набрал полную грудь воздуха, словно намереваясь сдуть всех, кто там состязался в стрельбе. — То есть держащий величие. Я держу величие Чингисхана и Сухбаатара. Хотите, покажу, как они стреляли из лука?

— Хотим, хотим! — ответили Ната и Геля.

И он отправился к стрелкам, одетый в длинный шелковый халат — дээл — ярко-синего цвета, препоясанный алым кушаком, в бархатной шапочке — хилэн малгай — с отворотами и тонкой башенкой. Под подбородком хилэй малгай подвязывалась так, что башенка торчала под наклоном вперед.

— Смешная у него шапочка, — хихикнула Геля.

— Цыть! — строго осадил ее отец.

Состязающиеся стреляли из лука по чучелам быков, но, когда к ним спустился Чойбалсан, чучела заменили живыми быками, и Павел Иванович попросил жену пойти с детьми прогуляться подальше от зрелища.

— Я поняла, — сказала Мария Павловна и постаралась побыстрее исполнить волю супруга.

Дальше все происходило как в сказке. Лучники стреляли по быкам, кто-то попадал в шею, кто-то в голову. Некоторые быки, истекая кровью, бились, пытаясь освободиться, другие падали замертво, и зрители издавали одобрительные вопли. Наконец маршал взял в руки лук, глянул туда, где сидел Драчёв, и помахал ему, но, приглядевшись, не увидел Марию Павловну и нахмурился. Медленно стал натягивать тетиву, краем глаза поглядывая, не появится ли она. Наконец прицелился и пустил стрелу точно в глаз быка. Бык вздрогнул всем телом и рухнул, даже не пытаясь стряхнуть с себя смерть. Зрители пришли в настоящее неистовство. Вопили:

— Чойбалсандаа баяр хурдэгэ-э-э! Хёэ-э-э! Хёэ-э-э! Хёэ-э-э!

По окончании третьего дня состязаний состоялся том баяр — грандиозный пир, которому сопутствовала и том уух — большая попойка. Всех приглашали к столам, лучами разбегающимся от пылающего костра, на котором, поворачиваясь вокруг вертела, запекалась туша верблюда.

— Ну что тут было? — спросила Мария Павловна, вернувшись вместе с Натой и Гелей.

— Он попал стрелой быку в глаз, — ответил ей прямо в ухо Павел Иванович. — Убил с одного выстрела.

— Я так и знала.

— Уважаемая жена моего друга, где же вы были? Почему не видели, как я стрелял? — первым делом обиженно спросил Чойбалсан.

— Почему же не видела? Видела. Это был самый меткий выстрел, какие я только наблюдала в своей жизни. Прямо в глаз! И сразу наповал! Где вы так научились стрелять?

— Меня научил великий Сухбаатар, — гордо ответил маршал.

— А я думала, сам великий Чингисхан.

— Чингисхан научил Сухбаатара, а Сухбаатар научил меня, — засмеялся маршал, весьма довольный словами жены своего русского друга. — Угощайтесь, дорогие гости. Вот это бууз — большие пельмени, вот это хоторгойн шухан, по-вашему кровяная колбаса, а лучше всего отведайте хуушуур, их готовил лучший тогооч во всей Монголии.

— Тогооч это повар?

— Повар, повар. Отведайте.

И они первым делом стали есть хуушуры — монгольские чебуреки, вдвое меньше по размерам, чем наши крымские.

— У-у! Как вкусно! — воскликнула Геля.

— Баярлала! — восхитилась Ната.

— Э, да ты уже знаешь монгольский! — засмеялся держатель величия. — Ну как вам? — обратился он к Марии Павловне.

— Очень вкусно, — похвалила она. — Похоже на чебуреки, только маленькие. Могу приготовить точно такие же.

— Такие же, как готовит знаменитый Аюшийн Тарвас? Да он лучший тогооч во всей Монголии!

— Обещаю, что приготовлю даже лучше, — топнула ногой Мария Павловна.

Муж взял ее под локоток, но она осталась непреклонна:

— Приготовлю!

— Хорошо-хорошо, пусть, — смеялся Чойбалсан. — Дело мастера боится.

— А где вы так хорошо научились говорить по-русски? — сменила тему спорщица. — Вряд ли вас научил Сухэ-Батор, а Сухэ-Батора — Чингисхан.

— Нет, уважаемая жена моего друга. Сухбаатар мало говорил по-русски. И думаю, Чингисхан вообще не говорил по-русски. Но я легко изучаю языки. С семи лет изучал тибетский, а в семнадцать поступил в школу русской и монгольской письменности, а оттуда меня направили в Иркутск, в учительский институт, где я уже основательно научился говорить по-русски и даже изучил немецкий язык.

— В Иркутск?! — воскликнула Мария Павловна. — Да ведь я родом из Иркутска и выросла там, гимназию окончила.

— Я в Иркутске ее впервые увидел и сразу влюбился, — поспешил вставить Павел Иванович. — Когда с Красной армией отвоевал этот город у белых.

— Да вы что! — удивился маршал. — То-то я вижу, лицо мне знакомо. Обязательно я вас видел в Иркутске.

— А вы когда там учились?

— С четырнадцатого года по семнадцатый.

— В четырнадцатом мне было четырнадцать, а в семнадцатом семнадцать, ну надо же! — радовалась Мария Павловна.

— Теперь я точно вижу, что вас видел в Иркутске.

— Вполне возможно, ведь я училась в гимназии на Дворянской, а учительский институт располагался в двух шагах, на Нижней набережной.

— Точно! — хлопнул себя ладонями по коленям Чойбалсан. — Друг мой дывынтындант, извини, но я твою жену раньше видел и раньше, чем ты, влюбился в нее. Вот так Нижняя набережная, а вот так стояла гимназия. Правильно?

— Правильно.

— Я даже разволновался! — Маршал достал из голенища сапога трубку, насыпал в нее табака из кисета, висящего на кушаке, раскурил и стал пускать вокруг себя облака дыма. — Друг мой, — толкнул он локтем Павла Ивановича, — не хочешь ли? — И протянул ему трубку.

— Извини, миний найз, не курю, — ответил Драчёв, впервые жалея, что не курит.

— Э, что за муж у тебя скучный! — рассмеялся держатель величия. — Не пьет, не курит, матом не ругается. А вот мы с товарищем Сталиным и пьем, и курим, и ругнуться умеем.

— Не надо нам, чтоб он пил, курил и матом ругался, — сердито сказала Ната. — Вы, товарищ Колбасан... Ой! — Она покраснела, зажала рот ладонью, потом поспешила исправиться: — Вы, товарищ маршал Чойбалсан, не соблазняйте нашего папу. Простите, пожалуйста! — Она чуть не расплакалась.

— Как ты меня назвала? Колбасан? — И маршал разразился точно таким же хохотом, как после произнесения повелительного наклонения глагола «ховать».

Муж и жена Драчёвы готовы были хоть сейчас под землю провалиться и встретиться там с Сухэ-Батором, Чингисханом, да хоть с бароном Унгерном.

— Ната! Как не стыдно! — пламенела с головы до ног Мария Павловна. — Немедленно извинись!

— Да я извинилась! — И слезы все-таки брызнули из глаз одиннадцатилетней девочки.

— Не надо, уважаемая, не ругайся, — заступился маршал. — Если я Колбасан, то я очень вкусный. Маршал Колбасан! У-у-у-ха-ха! — потешался вождь монгольского народа, радуясь всему на свете. После того как он попал стрелой в глаз быку, его явно ничем нельзя было сбить с великолепного настроения. — Всё, погодите налегать на бузы и хуушуры, — предупредил он гостей. — Оставьте место в животе. Сейчас вот-вот подадут жареного верблюда. Вы ели когда-нибудь жареного верблюда?

— Не ели, — сказала Мария Павловна.

— Даже не мечтали, — сказал Павел Иванович, ощущая на спине липкий пот, после того как дочка назвала маршала Колбасаном.

— Я не буду жареного верблюда, — заявила Геля, решившая, как видно, сегодня вместе с сестрой свести родителей на тот свет. — Верблюды такие хорошие! Они всё возят, зачем же их есть? И они колючки едят, у них мясо должно быть колючее.

— Да что ты, деточка, у них мясо вкусное-превкусное, — схватил ее за талию держатель величия и стал слегка подбрасывать. — Вот так, вот так, чтобы место в животе улеглось. А у меня старший мальчик, а младшая тоже девочка. И жена очень красивая. Точь-точь как у тебя, друг мой дывынтындант. Жаль, что ты не пьешь и не куришь.

Жаренная на вертеле верблюжатина и впрямь оказалась необычайно вкусной, мягкой, сочной. Похожа на конину, но по мягкости — на нежную телятину.

— Очень полезно, — весело работая челюстями, нахваливал Чойбалсан. — Особенно попробуйте мягкие ступни. Помогает молодости. Будешь есть верблюда — никогда не состаришься. И жена будет всегда тобой довольна. Моя жена мной очень довольна. А как она похожа на мою мать! Вот у тебя, дывынтындант, отец и мать живы?

— Живы и здоровы, — ответил Драчёв. — Живут в Осе. Город такой.

— Оса это пчела, — сказал Чойбалсан.

— Что вы, товарищ, — умехнулась Ната. Только бы снова не назвала его Колбасаном! — Оса это оса, а пчела это пчела. Они даже к одному отряду не относятся.

— Наточка, попробуй верблюжатинки, — попытался отец заткнуть ей рот пищей, пока она еще чего-нибудь не ляпнула. — Геля, а ты почему не ешь?

— Не хочу, она колючая, а верблюдики такие милашки!

Держатель величия продолжал веселиться, покуривая трубку и попивая архи. Стоило дождаться, когда он отвлечется, и отправить жену и детей домой, но он никак не отвлекался, а пялился на Марию Павловну, вероятно сравнивая ее со своими женой и матерью.

— У тебя сколько братьев и сестер? — спросил он Драчёва.

— Семь братьев — Александр, Семен, Василий, Иван, Михаил, Николай, Дмитрий и три сестры — Нина, Елена, Лидия.

— И все живы?

— Старший, Александр, погиб на войне с Польшей.

— Все равно много осталось. А нас три брата. А отца никогда не было. Мать от разных мужчин рожала. Думаешь, почему я Хорлогийн? Это не отчество, а матчество. Мать звали Хорлога. Вот у Сухбаатара отец был Дамдин, по нему отчество — Дамдины Сухбаатар. А у кого отца не было, дают матчество, по имени матери. Я — Хорлогийн. Эх, брат, ты не знаешь, как это без отца расти! — И он вдруг всплакнул и обнял Драчёва, прижался к нему, как беззащитное дитя.

Ната и Геля пожалели его, подошли и обняли. Чойбалсан погладил их по головкам, встрепенулся, глянул орлом:

— А что это у нас песня не звучит?

Он хлопнул в ладоши и приказал петь песню о Чингисхане и сам принялся подпевать.

— О чем эта песня? — спросила Мария Павловна, когда пение затихло.

— О том, что не важно, кто твой отец, а важно то, кто ты, — ответил держатель величия. — В Монголии постоянно пытаются возродить обычай почитать человека за его предков, по роду-племени. Но когда появляется великий правитель, он отменяет этот вредный обычай и выше всего ставит то, какие у человека качества. В песне и поется о том, как Чингисхан ценил людей по их достоинствам, а не по знатности. Ведь таким же был в России царь Петр. И такой же сейчас Сталин. Я тоже смотрю не у кого какой отец или дед, а какой ты сам, какую пользу приносишь. Так ты говоришь, приготовишь хуушуры лучше? — с вызовом спросил он Марию Павловну.

— Завтра же, — тоже с вызовом ответила она. — Во сколько принести?

И на другой день ни свет ни заря она уже месила тесто, рубила сечкой в деревянной ступе баранину и говядину, лук и чеснок, петрушку и укроп, и еще что-то секретное из потайного мешочка, который она привезла с собой из Новосибирска. Растапливала на огне костра бараний жир, покуда казан не заполнился им наполовину. Девочки хоть и сони-засони, а проснулись посмотреть на мамину стряпню. Хотели даже помочь, чтобы заслужить отмену наказания: по возвращении с праздника отец объявил, что на год лишает их сладкого, а мать его поддержала, хотя и добавила: «Не на год, но на полгода точно».

— А мама шуры-муры готовит, — сказала Ната пробегающему мимо отцу.

Павел Иванович спешил по делам и не сразу понял:

— Какие шуры-муры еще? А, хуушуры? Не шуры-муры, а хуушуры.

— Во-во, это самое.

— Смотри, мать, не осрамись, обещала приготовить вкуснее, чем лучший тогооч Монголии.

— Иди куда шел, отец! — возмутилась Мария Павловна. — Обещала — значит, выполню, мое слово — как монгольское «да».

— Ну ладно, через три часа приеду, и пойдем угощать Чойбалсана.

— Колбасана, — не сдержалась и захихикала Ната.

— Ну-ка, там! — топнул ногой отец. — На два года оставлю без сладкого! Это плохая шутка. Все равно что Сталина назвать... А то я буду звать тебя Надей. Может, хотите, чтоб меня расстреляли?

— Не надо! Конечно, он Чойбалсан. На ихний чай с маслом похоже: чай-пей-сам. Все, молчу, молчу! Конечно же Чойбалсан.

— Был такой завоеватель — Тамерлан, — вмешалась мать. — Он приказывал болтунам отрезать языки и говорил: «Твой главный враг — язык, и я избавляю тебя от главного врага».

Вчера держатель величия велел принести хуушуры в полдень, когда он будет после пиршества отпаиваться кумысом. И точно в полдень жена в сопровождении мужа отправилась с полной корзиной монгольских чебуреков, от которых шло такое благоухание, что дух захватывало. Девочек заперли дома в качестве наказания.

Чойбалсан жил там же, где и работал, в здании комиссариата обороны на площади Сухэ-Батора, по-монгольски Сухбаатар дуурэг. Пройдя через множество постов охраны, муж и жена дошли наконец до большой комнаты, в которой на ковре восседал руководитель страны, монгольский Сталин. Он пил кумыс и выглядел слегка опухшим после вчерашнего, но вполне бодрым и даже грозным. Жестом пригласил гостей разделить с ним завтрак.

— Если и впрямь хуушуры окажутся лучше, награжу по достоинству.

— А если нет, прикажешь казнить? — спросила Мария Павловна.

— Просто огорчусь, — вздохнул он, явно не предвидя победы русской женщины над лучшим тогоочем.

— Не будет огорчения, — уверенная в себе, произнесла русская женщина, снимая с корзины полотенце и протягивая двумя руками угощение.

Чойбалсан взял один чебуречик, внимательно посмотрел на него, будто определяя, живой он или нет, потом понюхал и наконец откусил. На лице у него вспыхнуло удивление.

— Что это? И впрямь вкуснее! С них не капает жир, но при этом они сочные, и вкус такой необычный и приятный. Как по-русски говорится, аромат. Ты уже пробовал, Павел Иванович?

— Конечно, я не мог не попробовать, прежде чем нести. Мне понравилось, но не мне определять, насколько они лучше или хуже монгольских.

— А в чем тут секрет?

— Секрет на то и секрет, — сказала Мария Павловна.

— Что, даже мне не откроешь?

— Даже тебе. Но твоей хозяйке открою, чтобы она могла тебя угощать. Если, конечно, тебе понравилось.

— Мне очень понравилось! — воскликнул Чойбалсан, хватая второй чебуречик и торопливо откусывая от него половину, словно боясь, что отнимут. — Сейчас я позову жену.

Жена явилась не сразу, а лишь с третьего зова. Видно, наряжалась и прихорашивалась. На ней был дээл изумрудного цвета, а на голове не хилэн малгай, а белый французский берет, и пахнуло от нее волной французских духов. Маленькая, миловидная, кругленькая, по-своему красивая, но, хоть убей, ничуть не похожа на Марию Павловну, а Мария Павловна не похожа на монголку, хоть и широкие скулы. Она поклонилась гостям и кротко подсела к завтраку, но при этом глянула таким гордым взором, что не осталось никакого сомнения — это жена держателя величия. Чойбалсан указал ей на хуушуры и долго что-то рассказывал — как видно, историю их появления тут. Жена вскинула бровь, мол, ну-ну, знаем мы таких, осторожно взяла чебуречик, понюхала, рассмотрела, откусила совсем чуть-чуть, потом еще чуть-чуть и стала уплетать за милую душу. Чойбалсан рассмеялся:

— Ну, ваша победа!

Жена что-то спросила его, и он перевел:

— Спрашивает, в чем секрет? Почему они не сочатся жиром и что добавлено внутрь?

— Ладно, открою, — смилостивилась Мария Павловна. — Я после жарки оборачиваю их влажным полотенцем и немного томлю в остывающей печи. А в начинку добавляю... — И она протянула жене Чойбалсана мешочек.

Та взяла, открыла, понюхала, улыбнулась и спросила:

— Энэ ю вэ?

— Спрашивает, что это.

— Это сибирский кмин. Семена сибирского кмина. У вас он тоже растет, но надо искать.

— Тмин? — переспросил Чойбалсан.

— Не тмин, а кмин. К-мин, — поправила Мария Павловна.

— Поможешь искать?

— Помогу.

Чойбалсан снова рассмеялся, съел третий чебуречик, запил кумысом и громко хлопнул в ладоши, после чего в комнату внесли пышный наряд — дээл вишневого цвета, шитый золотыми узорами и усыпанный драгоценными камнями, ярко-оранжевый кушак и высокий головной убор, тоже вишневый, с боков свисают жемчужные нити, а еще справа и слева как бы рога из черного конского волоса, препоясанные золотыми запонками.

Одетая во все это, Мария Павловна предстала в особой красе и теперь действительно сделалась похожа на монголку. Чойбалсан качал головой, цокая языком, жена его улыбалась, то и дело нюхая мешочек с сибирским кмином, явились музыканты и заиграли на народных инструментах, щипковых и струнных, жены стали танцевать — сначала жена Чойбалсана, потом жена Драчёва, мужчины сидели и хлопали в ладоши, а маршал пояснял дивинтенданту:

— Это наряд очень высокопоставленной женщины, пусть она надевает его по праздникам. А тебе сейчас тоже подарим дээл. Два дээла. Один на праздники, другой чтобы ходить. Гораздо удобнее, чем ваша одежда.

Потом он взял у одного из музыкантов его трехструнный инструмент, нечто среднее между гитарой и балалайкой, и стал сам играть, а Мария Павловна воскликнула:

— Вспомнила! Вы приходили к нам в гимназию играть на этой длинной балалайке вместе с другими монгольскими студентами.

— Это не балалайка, а шанза, уважаемая, — улыбнулся Чойбалсан, не переставая играть.

— Только вы тогда были... — И она провела по щекам пальцами, как показывают худого.

— Правда, — засмеялся маршал. — Это я сейчас стал мордатый. Я тоже помню, как мы ходили играть к вам в гимназию и потом долго спорили с ребятами, русские девушки красивее монгольских или нет. А я говорил, что такие же красивые. Ну-ка, сделайте так. — И он указательными пальцами оттянул себе уголки глаз, как русские показывают японцев, китайцев или монголов.

Мария Павловна послушалась, и он снова захохотал:

— Монголка! Как есть монголка! Дывынтындант, посмотри на мою жену и на свою. Как две капли сестры!

Домой Драчёвы вернулись с дорогими подарками, и девочки огорчились:

— Ну вот, сами ходите, а нас не берете!

— Это вам Колбасан подарил? Ладно, ладно, не Колбасан. Чой-то там.

— Ната!

— А Сталина знаете как можно переделать? Всё, всё, молчу!

— Вот и молчите обе.

— А смешно он сказал: «Как две капли сестры», — со смехом вспомнила Мария Павловна.

Глава двадцать восьмая

Япона мать

С первых дней пребывания в Монголии Павел Иванович окунулся в работу, ездил по местам дислокации, налаживал их обустройство. Чойбалсан не обманул — недаром гласит поговорка: «Монгольское “да” звучит как клятва», — постоянно оказывал покровительство, во всем помогал. И любил при случае угостить Драчёва, побеседовать с ним за чашкой чая.

— Ну и где теперь Гэндэн? — спрашивал он, торжествуя. — Вместо него теперь Аман. Так, мелкий плакса. Он в кулаке у меня. А Гэндэна я отправил в Крым отдыхать. Чтобы тут не мешал. Как сказал Сталин про Троцкого: «Дальше едешь — тише будешь». Ха-ха-ха! Ну что, дывынтындант, по-прежнему не пьешь? А может, выпьешь, споешь? Ты ведь артист Большого театра?

— Приедем в Большой театр, там спою.

Комбриг Шипов так и не успел воспользоваться советом не ходить в гости к монголам с лопатой, в октябре он вывел свою бригаду с территории МНР обратно в расположение Московского военного округа. В следующем году прибыл новый гарнизон и добавилась эскадрилья под командованием полковника Забалуева, на базе которой стал формироваться 70-й истребительный авиационный полк. Советское военное присутствие на земле Чингисхана разрасталось. Видел бы Чингисхан боевые самолеты и танки!

Мотаясь по расположениям Красной армии, Повелеваныч приезжал в Улан-Батор, где его встречали любимые жена и дочери вопросами: «Как дела? Все лала? У-у?» В октябре для советских детей открылась школа, а Мария Павловна устроилась на работу в «Союзнефтеэкспорт» — сначала секретарем представительства, а через полгода экономистом строительного управления. В пересменку между первой и второй волнами нашего военного присутствия Драчёв тоже числился в «Союзнефтеэкспорте», а когда Красная армия вернулась, вновь приступил к своим непосредственным обязанностям дивинтенданта.

Жизнь постепенно налаживалась, привыкали к новому быту. А точнее, к старому, как жили в Новосибирске до появления там разных благ городской цивилизации. Снова таскали ведра с водой, снова пользовались общими удобствами во дворе, пищу готовили или на костре, или в печке-жаровне, стоявшей тоже на улице, и далее по списку. Но главное, семья находилась далеко от зоны возможных боевых действий, ведь японцы не успокаивались, постоянно устраивали провокации, прощупывая оборону и готовясь к решающим битвам, которые могли грянуть со дня на день, так что нельзя расслабляться.

Однажды Драчёв приехал с партией продовольствия на одну из застав, а там накануне шел настоящий бой и теперь по окрестностям собирали трупы японцев, которых набралось восемь. Их сносили в отдельную палатку, а в другой сортировали вещи убитых, ненужное бросали прямо на пол, и Павел Иванович удивился обилию фотокарточек, стал их подбирать, рассматривать. На нескольких красовался один и тот же бравый офицер.

— Вот ведь япона мать! — злобно произнес находившийся в палатке уполномоченный Особого отдела с хищным именем Лев, но отнюдь не хищной фамилией Травоедов. — Любят свои морды фотографировать. И так, и сяк, и нараскосяк. Представьте себе, не только у этого, но и у других самураев находим десятки фотокарточек. Или себя родного при себе носят, или голых девиц. Вот я, когда сюда ехал, взял с собой только фотокарточку жены и сына, а у этих редко при себе карточки жен и детей. Но свои рожи с собой носят. Наверное, на привале любуются: вот он я, живой, красивый...

— Ну эти-то не живые, и им уже не до самолюбования, — сказал Драчёв. — А вообще-то тут явное свидетельство нарциссизма японских мужчин. Явное психическое отклонение.

— Но что характерно, в плен не сдаются. Стреляются. За это их можно уважать. Чтут кодекс самурая.

— А разве до сих пор не было взято в плен ни одного японца?

— Рядовые, но не офицеры.

За год в Монголии дивинтенданту Драчёву удалось безукоризненно организовать снабжение частей Красной армии. Летом 1937 года, одетый в подаренный дээл, он в очередной раз был в гостях у Чойбалсана, и тот сообщил ему, что, по данным разведки, в сентябре японцы планируют начать масштабную наступательную операцию: пересечь реку Халхин-Гол и стремительным броском овладеть Улан-Батором.

— Так что, друг мой Павел, пусть жена и дети собирают вещи и возвращаются в Новосибирск. Зачем рисковать?

— Чойбалсан найздаа баярлалаа, — ответил Драчёв. За год он успел многое выучить по-монгольски, чтобы в нужных ситуациях использовать. А иногда чтобы намекнуть монголам, что он владеет их языком и не надо в его присутствии вести тайных разговоров. — Спасибо, друг мой Чойбалсан. Но я верю, что в ближайшие дни части Красной армии получат подкрепление и японцы не рискнут. Я уверен, ты уже сообщил Сталину.

— Конечно, — улыбнулся маршал. — Ведь я не какой-нибудь хулиган Гэндэн, и Сталин очень уважает меня. И я высоко чту Сталина. Как он мудро поступил, что стал просто Сталиным! — И Чойбалсан поднял вверх указательный палец. — Стал иным. Видишь, как хорошо я обращаюсь с русским языком?

— Да, ты хорошо владеешь игрой слов, — кивнул Павел Иванович. — Тайными смыслами слов.

— Владею, — с гордостью согласился Чойбалсан. — И знаю, что тебя, Павел Иванович, многие называют Повелеванычем. Потому что ты умеешь повелевать. Так?

— Что есть, то есть, — улыбнулся Драчёв.

С февраля 1934 года руководитель СССР сложил с себя обязанности генерального секретаря и официально не занимал никаких высоких должностей, но оставался главным хозяином страны, и Чойбалсан точно подметил: стал Сталиным, стал иным. Сам маршал поступил точно так же. Формально оставаясь лишь заместителем премьер-министра и председателя Совнаркома МНР Амара, сделался и впрямь монгольским Сталиным, полновластным диктатором, способным менять и премьер-министров, и председателей. Он уже начал проводить репрессии, опередив в этом Сталина кремлевского.

— Считаешь, Иосиф Виссарионович пришлет войска и японцы струсят? — спросил он, наливая гостю еще чаю и добавляя туда сливочное масло, молоко и каленый ячмень.

— Уверен в этом, — ответил дивинтендант, двумя руками беря из рук диктатора пиалу. — А в знак своей уверенности не стану отправлять семью в Новосибирск.

Видно было, что Чойбалсан тронут. Он даже встал, подошел к гостю и возложил ему на плечи обе руки:

— Ты настоящий друг, Повелеваныч. От тебя пахнет человеком. Скажи, чего хочешь, все для тебя сделаю.

— Тогда пусть принесут таких же цагаан идээ, какими ты угощал меня в день нашего знакомства, — улыбнулся Драчёв, и Чойбалсан рассмеялся:

— Вот черт какой! Цагаан идээ ему! Сейчас принесут столько, что тебе придется их ховать в карманы.

И все произошло как предрекал Повелеваныч. В августе в Монголию вошла 7-я мотоброневая бригада под командованием полковника Фекленко, она дислоцировалась на юго-востоке, вокруг городка Замын-Удээ, и в сентябре японцы не решились на полномасштабное наступление. Число советских военных городков в МНР постоянно росло, и в монгольском языке даже появилось новое слово — гордоок.

От наступления японцы отказались, но от провокаций на границе нет, и если в 1937 году их было вдвое больше, чем в 1936-м, то в 1938-м вдвое больше, чем в предыдущем. И в плен они стали попадаться не только в виде рядовых, но и вполне себе офицеры, которые вовсе не требовали предоставить им необходимые инструменты для совершения харакири и не объявляли голодовку, а лопали все, что им давали, даже научились говорить и «баярлала», и «спасибо».

— Ну что, морды? — спрашивал их Травоедов. — Рады, что в плен попали, а не на тот свет? Рады? Говорите!

— Рады, — кивали они.

— То-то же, а теперь повторяйте за мной. — Он брал алюминиевую миску, начинал стучать по ней ложкой и орать во все горло: — Банза-а-а-ай!

— Банза-а-ай! — кричали пленные.

— Япона ма-а-а-ать! — орал уполномоченный Особого отдела.

— Япона ма-а-а-ать! — вместе с ним кричали японцы.

— Лев Алексеевич, — вздыхал Повелеваныч, — зачем вы издеваетесь над пленными?

— Я что, их бью? Каленым железом прижигаю? — возражал Травоедов. — Нет, я заставляю их кричать то, что им самим приятно орать. А зачем они на нас лезут? Зачем лейтенанта Панчишина убили?

— Они люди подневольные, подвластны приказу.

— А как же мировое интернациональное движение? Ну уж нет, товарищ дивинтендант, они могли сразу в плен сдаться, а не когда их заставили.

В феврале 1938 года на груди у Драчёва засияла новенькая, только что учрежденная серебряная медаль с ярко-красной звездой и двумя андреевскими крестами — «ХХ лет РККА». Награда юбилейная, но ее выдавали не абы кому, а «лицам кадрового командного и начальствующего состава Красной армии, прослужившим в рядах РККА двадцать лет, и заслуженным перед Родиной участникам Гражданской войны и войны за свободу и независимость Отечества». И то, что Повелеваныч получил ее в числе первых награжденных, вызывало сильнейшее уважение. Травоедов настолько оказался впечатлен, что проникся к Драчёву полным доверием, вплоть до того, что по секрету сообщал ему, кто и когда репрессирован:

— Вы Ляпина знали?

— Какого?

— Альберта Ляпина, латыша.

— Может, не Ляпина, а Лапина? Не только знал, но и воевал под его командованием, гнали с ним вместе колчаковцев до самого Иркутска. Герой Гражданской войны.

— Об этом лучше теперь забыть.

— Как это забыть? Да вы что! Гражданскую войну забыть? Да я за нее вот эту медаль получил на днях!

— Гражданскую войну забывать нельзя, а вот про Лапина лучше не вспоминать.

— То есть как не вспоминать?

— А так. Оказался предателем, в мае прошлого года арестован и в сентябре покончил с собой в тюрьме, опасаясь дальнейших разоблачений.

— Да вы что!

— И Сергеев.

— Что Сергеев? Тоже?!

— В мае арестован, в сентябре расстрелян. Работал на японскую разведку, доносил япошкам о наших перемещениях.

— Евгений Николаевич?! Не может быть!

— И не такое раскрывается, Павел Иванович. Сергеев тоже был вашим военачальником?

— Непосредственным. Я под его командованием Омск брал. А Омск, знаете ли, не хрен собачий, столица Колчака!

— Об этом никому не говорите, Павел Иванович. Я вам искренне желаю добра и не хочу, чтобы вы пострадали следом за ними.

Подобные известия выбивали почву из-под ног. Когда здесь, в Монголии, Чойбалсан расправлялся со своими недругами, можно было не обращать внимания: это их дела, пусть сами разбираются. Но то, что стало твориться на Родине с тех пор, как Ежова назначили наркомом внутренних дел, не укладывалось в голове и вызывало сомнения в правоте органов госбезопасности. И почему Сталин с этим мирится?

Травоедов время от времени продолжал подбрасывать дровишек в огонь:

— А комкор Петин был вашим руководителем?

— Разумеется. Под его руководством мы довели Сибирский военный округ до образцового состояния.

— Павел Иванович! Не говорите никому, кроме меня, об этом.

— Что, тоже арестован?

— И расстрелян. Вместе с двумя сыновьями.

— Как? С обоими?! Да за что же?!

— За то, что враг народа. Материальные средства направлял не по назначению. Аэростаты строил без разрешения сверху. И многое другое. Вы под его руководством аэростаты строили?

— Не строил, но изучал досконально все, что касается их производства.

— Надеюсь, не за особое вознаграждение?

— Лев Алексеевич!

— В вас я уверен. Давно наблюдаю. Вы сама неподкупность.

— Да вы уж наблюдайте.

— Я наблюдаю. И поверьте, знаю, кто может быть японским шпионом, а кто нет.

— Послушайте! Ведь Петину сам Врангель предлагал перейти в Белую армию. Обещал ему высокий пост. А Николай Николаевич знаете как ответил?

— Павел Иванович, не надо!..

— Нет, вы послушайте. Он ответил так: «Близок час разгрома Врангеля, и я призываю всех, кто сражается в его рядах, перейти на сторону Красной армии, единственной, которая воюет за интересы русского народа. А представители Антанты и высшего белогвардейского руководства всегда успевают благополучно сбежать за границу».

— О чем сейчас говорить, если ваш Петин признан врагом народа и расстрелян?

— А я считаю, это трагическая ошибка. Николай Николаевич с первых же дней революции взял сторону советской власти, он разработал успешную Шенкурскую операцию, образцовую! Его перебрасывали с фронта на фронт, и всюду он быстро наводил порядок и обеспечивал успех. Сам Ленин называл его в числе лучших военспецов, сражающихся на нашей стороне. И уверяю вас, он был идеальным руководителем Сибирского военного округа после окончания Гражданской войны... Да, понимаю, вы опять скажете, что поздно. Но вернуть честное имя никогда не поздно.

— Но не сейчас, подождите хотя бы годик-другой, — искренне посоветовал Травоедов, намекая на грядущее смещение Ежова и конец ежовщины.

— Спасибо за совет, Лев Алексеевич, я ценю вашу дружбу. Последнее, что хочу сказать: разве партия ошибалась, когда награждала таких, как Петин, высшими орденами республики? Или все-таки ошибочным было решение об аресте и расстреле?

— Тухачевский тоже был награжден и Боевым Красным Знаменем, и орденом Ленина.

— Бог с ним, с Тухачевским, под его руководством я не воевал и не работал.

— И слава богу, Павел Иванович! И пожалуйста, не распространяйте больше таких речей. По крайней мере, в ближайшие месяцы, а то и годы.

Да, этот особист был особый, от него, как говорят монголы, пахло человеком. И не Травоедов писал доносы на Драчёва и Конева, а начальник Особого отдела, назначенный тогда же, когда в Монголию прибыл Конев. Лев Алексеевич оставался уполномоченным, а этот прибыл сразу после наадама 1938-го и ни с кем не дружил, даже не общался.

О да, тот наадам был великим и запомнился всем, кому посчастливилось на нем побывать. Он начался, как и положено, одиннадцатого июля и продолжался не три дня, а чуть ли не до начала августа. Во всяком случае, до конца июля. Да, до тех пор пока не объявили о нападении Японии на СССР в районе дальневосточного озера Хасан. Не только здесь, в Монголии, японцы устраивали провокации, но и на восточной границе Маньчжурии, объявили окрестности озера Хасан спорной территорией, а когда наши отклонили ничем не обоснованные посягательства, император Хирохито одобрил план наступления на Дальний Восток. В итоге Особая Краснознаменная Дальневосточная армия РККА даже получила статус Дальневосточного фронта. Разразилось сражение, и японцы были разгромлены.

Тогда же командиром группы усиления монгольской армии назначили и Ивана Степановича. Конев, едва только появился, сразу стал со всеми знакомиться. Драчёв как раз приехал с очередным грузом вещей и продовольствия в Замын-Удээ, где его встретил комбриг Фекленко:

— Здравствуйте, товарищ дивинтендант. А у нас новое начальство. Комкор Конев. Приглашает всех на собрание.

— Конев? — обрадовался Павел Иванович. — Прекрасно! — И направился в штабную юрту.

Да, юрты, о которых мечтали Ната и Геля, и впрямь существовали, и если поначалу Драчёв снабжал красноармейцев армейскими каркасными палатками, то вскоре Чойбалсан взял это дело под свой контроль и обеспечил снабжение советского контингента настоящими монгольскими юртами. Они оказались во всех отношениях лучше палаток, крепче и теплее, несколько человек могли собрать и разобрать юрту в течение часа.

Конечно, юрта тяжелее палатки, но не настолько, чтобы нельзя было перевозить ее в кузове грузовика или на хребте у верблюда. Зато ветер ей не такой враг, как палатке, которую он треплет во все стороны и может разорвать, войлочное покрытие не пропускает его, юрте не страшны дождь и холод. На вершине купола юрты есть круглое отверстие, через которое внутрь попадает свет, а изнутри выходит дым от печки, стоящей по центру. От этой печки лучами расходились шесть–восемь коек, обращенных ногами к теплу, ибо, еще по завету Суворова, держи ноги в тепле, а голову в холоде.

Штабная юрта значительно больше, чем обычная жилая, в ней стоит стол, расставлены ряды стульев, можно проводить собрания, совещания, устраивать торжественные мероприятия. Вот в такой штабной юрте и произошла встреча Драчёва с Коневым.

— Здравия желаю, товарищ комкор! Дивинтендант Драчёв. Мы с вами пересекались в Гражданскую.

— Здравия желаю! — вглядываясь в лицо Павла Ивановича, крепко пожал ему руку Иван Степанович. — Напомните, пожалуйста.

— Конец девятнадцатого года, взятие Омска. Вы — комиссар бронепоезда «Грозный», номер сто два, на вооружении четыре орудия и двенадцать пулеметов. Руководили переправой его через Иртыш. А я в это же время в составе тридцатого стрелкового полка участвовал в штурме Омска.

— Потрясающе! — восхитился Конев. — Вы даже помните, сколько у меня на бронепоезде имелось орудий и пулеметов. А я сам не помню, сколько было пулеметов, двенадцать или четырнадцать.

— Двенадцать, — улыбнулся Драчёв. — Для нас, интендантов, главная привычка все помнить: сколько, чего, где, когда.

— Мне о вас Фекленко уже доложил, — ответил с улыбкой Конев. — Говорит, лучший снабженец.

— Что есть, то есть. А вы сильно с тех пор изменились. — И Павел Иванович провел ладонью по своей голове, имея в виду лысину комкора.

— Что есть, то есть! — засмеялся Иван Степанович, и красная звезда на такой же в точности, как у Драчёва, медали «ХХ лет РККА» подмигнула своей сестрице. — Тогда у меня на вершине был лес, а теперь вершина сияет. Зато удобно, фуражку снимаешь и не думаешь, торчат ли вихры. Садитесь вот сюда. — И он пригласил дивинтенданта за стол, к начальству.

Павел Иванович сел и пожал протянутую руку новому начальнику Особого отдела...

Постойте-ка! А не Кунц ли он был? Сейчас, спустя четыре года, вспоминая монгольское прошлое, Павел Иванович вдруг отчетливо увидел лицо Станислава Юрьевича. Неужели он? Да нет же, и фамилия совсем другая. Ну конечно, фамилия у начальника Особого отдела была Вовченя, такую трудно не запомнить. Да, майор госбезопасности Вовченя. И не Станислав Юрьевич, а Сергей Данилович. И он не травил анекдоты, не старался развеселить публику, а сохранял спокойствие и угрюмость. Оборотень!

Когда все собрались, Конев стал поглядывать на часы и вздыхать, потом сказал:

— Мы ожидаем представителей руководства Монгольской Народной Республики, но оно задерживается, и я с вашего позволения начну, дабы не терять времени. Итак, товарищи, ни для кого не секрет, что милитаристские круги Японии давно уже вынашивают планы нападения на Монголию, с тем чтобы оккупировать ее территорию, а затем начать экспансию на советскую территорию. Точно так же, как они напали на Дальнем Востоке. Хотят, видите ли, выйти к берегам Байкала. Четыре года назад между СССР и МНР подписан договор о взаимопомощи, после чего началось развертывание сил Красной армии на востоке и юго-востоке Монголии, вдоль границ с Маньчжурией, превращенной японцами в марионеточное государство Маньчжоу-Го. На сегодня мы здесь располагаем четырьмя тысячами человек с лишним, в их числе четыреста командиров и восемьсот младших командиров. В составе ВВС имеется более ста самолетов И-16, средних и ближних бомбардировщиков, самолетов-разведчиков Р-5. Вскоре начнут поступать новые истребители И-15-бис, название которых некоторые особо остроумные успели переделать на похабный манер. Как мы видим, группировка небольшая, но внушительная, и японцы побаиваются. Народный комиссар обороны принял решение усилить группировку и создать на ее основе пятьдесят седьмой особый корпус. Соответственно и количественный состав предстоит увеличить в пять, а то и в десять раз. Командующим назначен я, комкор Конев Иван Степанович, прошу любить и жаловать. Некоторые тут, как выяснилось, меня знают. Член Всероссийской коммунистической партии большевиков с тысяча девятьсот восемнадцатого года. Начальником штаба назначен хорошо вам знакомый комдив Малышкин Василий Федорович. — Конев указал на сидящего справа от него Малышкина, к тому времени уже около года руководившего здешним штабом. — Моим помощником по материальному снабжению назначен не менее знакомый вам дивинтендант Драчёв Павел Иванович. А вот и наши монгольские товарищи! Здравия желаю, товарищ маршал!

В штабную юрту вошли Чойбалсан и несколько его офицеров, они поздоровались за руку с Коневым, а Чойбалсан еще и с Драчёвым:

— Здравствуйте, мой друг Павел Иванович!

— Сайн байна у-у, найз Чойбалсан минь, — ответил ему Драчёв.

Все с удивлением и уважением уставились на него, а Конев крякнул:

— От молодец!

Так славно начался последний период службы дивинтенданта Драчёва в Монголии. Начался славно, а продолжился и завершился нехорошо.

Тогда же в августе вдруг арестовали только что назначенного начальника штаба 57-го корпуса Малышкина, и Травоедов вызвал к себе Павла Ивановича:

— Вы уж извините, товарищ дивинтендант, но мне приказано допросить вас относительно ваших связей с Малышкиным.

— Чисто деловые, — ответил Драчёв. — Никаких личных, а уж тем более тайных связей с Василием Федоровичем я не имел.

— Дело в том, что наш начальник Особого отдела разоблачил его как японского шпиона, и Малышкин во всем сознался. Что поставлял японцам не только сведения, но также оружие и предметы материального снабжения, которые получал от вас.

— Получал как начальник штаба от заместителя командира по материальному обеспечению, а не лично от меня из рук в руки.

— Павел Иванович, — заговорил Травоедов пониженным тоном, — будьте особенно начеку. Он уже несколько докладных про вас настрочил. Что служили под руководством изобличенных врагов народа Лапина, Сергеева, Петина и других. Хорошо, что за вас лично маршал Чойбалсан поручился. А теперь Вовченя и на Конева начеркал докладную, что тот проводит явно вредительское руководство строительством объектов 57-го Особого корпуса, скрыл свое кулацкое происхождение и собирает вокруг себя врагов народа вроде дивинтенданта Драчёва.

— Чем же я насолил этому Вовчене?! — взвился Павел Иванович.

— Уж не знаю, — пожал плечами Лев Алексеевич. — Вы воевали во Франции?

— Воевал. В составе Русского экспедиционного корпуса.

— Во-во, а он пишет, что, в то время как весь народ делал революцию семнадцатого года, вы, не жалея крови, защищали буржуазную Францию от кайзеровской Германии.

— Да я сразу же после революции вернулся в Россию и вступил в Красную армию!

— А разве вы не были кассиром в Осе?

— Был, но недолго. Кассиром аптекарского магазина в уездном совнархозе. С марта по август восемнадцатого, а уже в августе вступил в ряды РККА. Примерно через год вступил в партию. Не кассиром, а красноармейцем. Ваш начальник Особотдела в каком возрасте вступил в партию?

— Извините, не знаю. Но вы лучше с ним не входите в пререкания. Суровый чекист. Очень борется с врагами народа.

— Главное, чтобы не с самим народом, — буркнул Драчёв и дальше решил не лезть на рожон в бутылку, как выражался друг Чойбалсан, выучивший множество русских пословиц и поговорок, но не всегда применявший их правильно. Он так и говорил: «Не лезь на рожон в бутылку, а то попадешь как кур в просак».

Сам проводя репрессии, Чойбалсан опытным глазом подметил, что его друга Павла хотят репрессировать, и взял его под свое крыло. А однажды во время очередных посиделок, изрядно ублажив себя молочной водкой, маршал расчувствовался:

— Ты больше чем друг. Ты как ах мне. Ах — по-русски брат.

— Я знаю.

— Вот ты и монгольский знаешь.

— Нет, только некоторые слова и обороты.

— Все равно. Из ваших мало кто старается выучить наш язык и обычаи. А ты стараешься. Я буду называть тебя братом. Скажи, брат, как по-твоему, Конев пахнет человеком?

— Пахнет.

— Мне тоже так кажется.

Но, увы, Иван Степанович недолго пробыл в Монголии. В сентябре его перевели в Хабаровск на должность командующего 2-й особой Краснознаменной армией, и в следующем году он получил звание командарма, а командиром 57-го особого корпуса стал Фекленко, получивший комдива. С ним Драчёв сохранял чисто деловые отношения, и, когда Чойбалсан спросил Павла Ивановича, пахнет ли от Фекленко человеком, он иронично ответил:

— Пахнет, но несильно.

Осенью в составе 57-го корпуса сформировалась 8-я мотоброневая бригада под командованием майора Мишулина. Разведка доносила о том, что на другом берегу Халхин-Гола японцы продолжают сосредоточивать войска, готовясь к войне. К власти в Японии пришел новый премьер-министр Киитиро Хиранума, сторонник самой жесткой внешней политики.

Цагаан сар — белый месяц, монгольский Новый год, отмечается в феврале, и в 1939 году его праздновали скромнее, чем обычно, учитывая тревожную обстановку ожидания войны.

В первых числах апреля случилось нечто никак не предвиденное. В расположение приехали старший лейтенант госбезопасности и двое его сотрудников. Он арестовал Вовченю, и сотрудники увезли бывшего начальника Особого отдела в СССР, старший лейтенант объявил себя новым начальником ОО и в тот же день получил повышение в звании. Все вздохнули с облегчением, добродушное широкое лицо капитана госбезопасности Панина Анатолия Алексеевича внушало уверенность, что он не станет в каждом выискивать врага народа.

Теперь, после поражения японцев на озере Хасан, стало ясно, что они постараются взять реванш на берегах Халхин-Гола, и 57-й корпус продолжал усиливаться. К маю его численность значительно возросла, хотя так и не достигла положенного минимума в двадцать тысяч штыков, самолетов уже насчитывалось более двухсот, из них полсотни новейших истребителей И-15-бис с более мощным двигателем. Для испытаний в боевых условиях они поставлялись в воюющую Испанию, в Китай и Монголию.

С двадцатых чисел мая в небе развернулась настоящая воздушная война, в которой японцы пока одерживали убедительную победу, потеряв всего один самолет против пятнадцати наших. В район боевых действий срочно вылетели сорок два летчика-аса во главе с заместителем начальника ВВС РККА Смушкевичем, первым евреем, удостоенным звания Героя Советского Союза. В Испании его знали под псевдонимом Генерал Дуглас, он успешно руководил противовоздушной обороной Мадрида и лично сражался в небе над испанской столицей, за что и был представлен к высшей награде, а заодно повышен в звании от комбрига в комкора, минуя комдива. По прибытии в Монголию, Генерал Дуглас вскоре сумел устранить преимущество японской авиации над нашей, и в начале июня японские самолеты стали гореть чаще, чем советские.

Особо отличался в боях другой герой Испании — непревзойденный ас Грицевец. Однажды Павел Иванович присутствовал на аэродроме в момент приземления его ишачка, как называли в шутку истребитель И-16. Грицевец высунул из кабины голову и простодушно подмигнул дивинтенданту:

— Пожрать бы!

— Айда за мной, — рассмеялся Драчёв. — Там по моему приказу специально для белорусов сегодня драники и клёцки.

— Неужели драники?

— А как же? Ведь моя фамилия Драчёв.

— А крамбамбуля?

— В следующий раз.

И Драчёв вместе с Грицевцом отправился в столовую юрту есть драники. И клёцки. Мечта бульбаша! Жаль, конечно, что придется пока без крамбамбули.

— Со Смушкевичем советую вам не очень-то дружить, — говорил Драчёву Травоедов. — Испания очень далеко от СССР, мало ли, с кем он там мог снюхаться.

— Лев Алексеевич! — стонал в ответ Павел Иванович.

— Это не я говорю, а наш новый начальник. Он, как и Вовченя, внимательно следит за вашим кругом общения.

— Чаще всего я общаюсь с маршалом Чойбалсаном. Надеюсь, он еще не разоблачен в том, что работает на японскую разведку.

— Вы напрасно кипятитесь, Павел Иванович. Анатолий Алексеевич, в отличие от Вовчени, дельный специалист.

— А вот я с летчиком Грицевцом тоже общаюсь, веселый и остроумный парень. Нельзя?

Для дивинтенданта Драчёва наступили горячие денечки. Требовалось организовать размещение и снабжение пополнений, и он великолепно справлялся с новыми задачами во многом благодаря помощи со стороны маршала Чойбалсана. Спасибо тебе, брат!

В начале июня Драчёв находился в городке Тамцаг-Булак, где отныне располагался штаб, и комбриг Кущин, ставший начальником штаба после ареста Малышкина, обратился к нему:

— Товарищ дивинтендант, прошу вас никуда не уезжать.

— А что такое?

— Как говорится, «я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: к нам едет ревизор».

— Как ревизор? — продолжил сцену из гоголевской комедии Драчёв. — Да еще, поди, с секретным предписанием?

— Я не шучу, — вздохнул Александр Михайлович. — Комдив Жуков, любимчик Ворошилова, очень резкий товарищ. Служил в Белорусском военном округе под командованием Уборевича и с тех пор, как того чирикнули, старается доказать, что не имел с ним никакой дружбы. Так что нас ждет испытание пострашнее японского. В вашем ведомстве все настолько идеально, что мы хотим вами заслоняться.

— Понятно, — засмеялся Драчёв. — Вот не было заботы, так подай. Я как будто предчувствовал, сегодня ночью мне приснились две огромные крысы. Пришли, понюхали и ушли.

— Что, правда? Крысы?

— Да нет, это же слова Городничего.

— У вас хорошее настроение. Пожалуйста, сохраняйте его.

Ревизор прилетел на следующий день, его встретили на взлетной полосе, познакомились с ним и сопровождающими:

— Здравствуйте, товарищи! С благополучным прибытием. Командир Особого пятьдесят седьмого корпуса комдив Фекленко Николай Владимирович.

— Комдив Жуков. Направлен к вам с инспекцией.

— Начальник штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии командарм второго ранга Штерн.

— Ну, вас-то мы знаем, Григорий Михайлович. Поздравляем с присвоением очередного воинского звания.

— Спасибо. Сейчас я направлен сюда в качестве представителя главного командования. Мне поручено отвечать за координацию действий Красной армии и Монгольской народно-революционной армии.

— Начальник политотдела тридцать девятого Сибирского стрелкового корпуса полковой комиссар Никишев Михаил Семенович.

— Начальник штаба комбриг Кущев Александр Михайлович.

— Помощник командира пятьдесят седьмого особого корпуса по материальному снабжению дивинтендант Драчёв Павел Иванович.

— Комбриг Богданов. Командир тридцать седьмой стрелковой дивизии. В качестве наблюдателя.

— Распоряжайтесь, товарищ комдив, — приказал Штерн Жукову, будучи самым старшим по званию в этой компании.

И как это ему удалось стать командармом? Ну да, Испания... Там он целых полтора года служил главным военным советником при республиканском правительстве, потом ненадолго мелькнул здесь, пораспоряжался да и улетел на Дальний Восток. С Драчёвым у него почему-то сразу сложились неприязненные отношения. Штерн считал его тыловой крысой, не нюхавшей пороха, даже не поинтересовался боевым прошлым Павла Ивановича в годы Гражданской войны. Вот и сейчас глянул с презрением.

— Начальник штаба, докладывайте обстановку, — обратился Жуков к Кущеву, и тот почему-то смутился, как школьник, вызванный к доске, а он не выучил урока.

— Сразу должен оговориться, что обстановка до сих пор недостаточно изучена, — зачем-то пробормотал Александр Михайлович.

— То есть как это?! — мгновенно вспыхнул ревизор, и Драчёв со смехом представил себе, как этот Хлестаков сейчас закричит: «Да какое вы имеете право! Да как вы смеете! Да вот я... Я прямо к министру! Вот еще! Смотри ты, какой... Дайте, дайте мне взаймы!»

— Для нас полной неожиданностью стало превосходство японских истребителей... — продолжал бормотать Кущев, заранее проигрывая сражение с ревизором. — Но к нам прилетела группа из сорока двух летчиков-асов во главе с Героем Советского Союза Смушкевичем, из них семнадцать летчиков также носят звание Героя Советского Союза, имеют опыт войны в Испании и Китае, сразу приступили к передаче боевого опыта другим пилотам, реорганизовали и укрепили систему воздушного наблюдения, оповещения и связи. И теперь в небе не японцы гоняются за нашими, а наши асы — за японцами. Благодаря этому обстановка налаживается.

— Смушкевич! — произнес Штерн с уважением и выпятил нижнюю губу.

— Так точно, Смушкевич, — обрадовался Кущев.

— Что ж, я знаю его по Белорусскому округу, — сказал Жуков.

Они уже покинули взлетную полосу и вошли в штабную юрту.

— А вот дивинтендант Драчёв готов доложить ситуацию со снабжением, — ни с того ни с сего предложил Александр Михайлович.

— Не надо, — отмахнулся ревизор. — Давайте карту.

Кущев стал показывать линии и стрелки боевых действий, Жуков еще больше нахмурился и гневно спросил:

— Комдив Фекленко, вы что, управляете войсками, находясь на расстоянии ста двадцати километров от поля боя?

Тут пришло время пыхтеть Николаю Владимировичу, который, как и начальник штаба, вмиг проиграл ревизору:

— Сидим мы здесь, конечно, далековато.

— Да уж конечно!

— Но у нас район событий не подготовлен в оперативном отношении. Впереди нет ни одного километра телефонно-телеграфных линий.

— А командный пункт подготовлен?

— Тоже нет.

— Посадочные площадки?

— Нет.

«Однако этот Жуков тот еще жук, — подумал Павел Иванович. — Вон как обжигает вопросами». И ему тоже сделалось страшновато, хотя по его ведомству никак не могло поступить каверзных вопросов, все чин чинарем. А вдруг задаст что-нибудь эдакое? Ну нет, нам палец в рот не клади!

— А что делается для того, чтобы все, чего сейчас нет с утра, к вечеру появилось? — спросил ревизор и вдруг посмотрел на Драчёва, который никак не мог считаться ответственным за командные пункты и посадочные площадки.

— Вы меня спрашиваете? — растерялся Павел Иванович и стал лихорадочно листать в уме страницы из Гроссер-Кошкина. В таких случаях надо отвечать то, что первое придет в голову, а главное, говорить спокойно и уверенно. И Драчёв спокойно ответил: — Думаем послать за лесоматериалами и срочно приступить к оборудованию КП.

— Срочно приступить... — проворчал Жуков и с яростью швырнул карандаш на карту. — Вы были в районе боевых действий?

— Я отвечаю за снабжение и не должен появляться на передовой, — сердито ответил Павел Иванович.

— За снабжение! — хмыкнул ревизор. — В тылу все отсиживаетесь!

— Я был в районе боевых, — вмешался Никишев.

— Полковой комиссар? А что же остальные? Безобразие! Комдив Фекленко, немедленно выезжаем с вами на передовую и там тщательно разберемся в обстановке.

— Я не могу, — малодушно пробормотал Николай Владимирович. — С минуты на минуту ожидаю телефонного звонка из Москвы. Нарком обороны...

— Нарком обороны! — пуще прежнего сердился ревизор. — С наркомом обороны я лично буду объясняться. Не хотите ехать? Тогда вы. — Он ткнул пальцем в Никишева, потом глянул на Драчёва и добавил: — И вы.

Через пять минут они уже мчались на экспериментальном внедорожнике, присланном Горьковским автозаводом для прохождения испытаний в боевых условиях. На переднем сиденье Жуков, на заднем — Драчёв и Никишев. Михаил Семенович подробно рассказывал о состоянии корпуса и его боеспособности.

— А что же начальник штаба и командир корпуса ничего этого не знают? — спросил ревизор.

— Растерялись, — пожал плечами комиссар.

— Растерялись? Значит, рыльце в пушку, — припечатал Жуков.

— Устали. Последняя неделя выдалась горячая, — заступился Павел Иванович за Фекленко и Кущенко.

— Вы что, тоже комиссар? — гневно зыркнул на него ревизор.

— Никак нет, товарищ комдив.

— Тогда сидите и помалкивайте. Мне ваши робкие начальники не понравились. А как бы вы оценили здешних командиров и политработников, товарищ полковой комиссар? Почему командир Фекленко до сих пор ни разу не был в районе боевых действий?

— Он такой, — неожиданно сдал командира Никишев. — Вот до него недолгое время командовал товарищ Конев, так он в течение месяца раз пятнадцать побывал в районе боев.

— Конев, говорите? Запомню. А разве начальнику снабжения не нужно бывать на передовой, чтобы знать, в чем нуждаются бойцы?

— Дивинтендант Драчёв у нас образцово выполняет свои обязанности, — заступился Никишев.

— А начальник штаба?

— Слабоват.

— А кто у вас на яйцах сидит? — спросил Жуков, имея в виду под яйцами ОО — Особый отдел, и Кущев знал это выражение:

— Капитан госбезопасности Панин. Сильный кадр. Он в курсе, кому можно доверять, кому нет.

— Да, хороший спец, — добавил Драчёв. — Не то что предыдущий. Тот, будь его воля, всех бы отправил на ИТР, некому бы стало воевать.

— Дивинтендант, вы опять лезете туда, где вас не спрашивают, — огрызнулся Жуков. — Вообще, на меня все произвели нехорошее впечатление. Вот вы, полковой комиссар, производите очень хорошее. Знаете свое дело, знаете людей, их недостатки и достоинства.

На передовой Жуков быстрым шагом переходил от одного поста к другому, только успевай за ним. Расспрашивал по делу, задавал четкие вопросы и получал такие же четкие ответы, вообще, сразу внушал доверие солдатам и офицерам. И Драчёву понравилось, как он работает. Подумалось: «А этот Хлестаков — он тоже повелеваныч!»

Обратно ехали молча, покуда Жуков не прервал тишину:

— Ну что, дивинтендант, вы, говорят, у нас тут чуть ли не образцовый? Тухлятиной не кормите бойцов Красной армии?

— Обидно такое слышать, товарищ комдив, — спокойно ответил Драчёв. — Могу дать полный отчет о деятельности интендантской службы со всей документацией.

— Контора пишет, — хмыкнул ревизор. — Мне достаточно того, что о вас говорит полковой комиссар. Можете о себе не волноваться.

— Я о себе никогда не волнуюсь, — с чувством собственного достоинства произнес Павел Иванович. — Я вообще только о службе беспокоюсь.

— Я да я... — проворчал Жуков. — Ладно, служите дальше. Как машина? — спросил он водителя.

— Хорошая, товарищ комдив, — ответил тот. — Новая модель. Нам сюда для обкатки прислали. Зверь, а не машина! Советую. Повышенная проходимость с приводом на все колеса. Для войны самое оно. В трансмиссии используется коробка передач от грузовика ГАЗ-АА.

— Я смотрю, кузов цельнометаллический?

Ишь ты, во всем разбирается! Драчёв подумал, что вообще-то он не прочь служить под командой такого грамотного военачальника, как этот Жуков. Но уж больно топором махать любит, щепки так и летят.

— Цельнометаллический, — с гордостью ответил водитель. — Пожалуй, я впервые в жизни такой комфортабельный внедорожник вижу.

Жуков выглядел уже не беспросветно сердитым. Поездка на передовую явно примирила его с действительностью. По возвращении в Тамцаг-Булак он первым делом спросил, не состоялся ли телефонный разговор с наркомом обороны, а тут как раз и позвонили из Москвы, будто этот ревизор был одновременно и волшебником.

Адъютант снял трубку и сказал Фекленко:

— Товарищ комдив, это вас. Москва, нарком обороны.

— Дайте сюда! — грубо перехватил у него телефонную трубку Жуков и сам стал разговаривать: — Алло! Товарищ Ворошилов, здравия желаю! Жуков. Да уже здесь, только что с передовой. Докладываю. Детальное ознакомление с местностью в районе событий, беседы с боевым составом, а также со штабными работниками дают возможность яснее понять характер и масштаб развернувшихся боевых действий, определить боеспособность противника. Одним из главных недостатков является отсутствие тщательной разведки. Но из того, чем мы располагаем, можно судить, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных действий в отношении советского Дальнего Востока и Монгольской Народной Республики и что надо ждать в ближайшее время начала действий более широкого масштаба. Оценивая обстановку в целом, мы пришли к выводу, что теми силами, которыми располагает наш пятьдесят седьмой особый корпус, пресечь военную японскую авантюру будет невозможно. Особенно если начнутся одновременно активные действия в других районах и с других направлений. Я немедленно составлю план действий советско-монгольских войск. Нужно прочно удерживать плацдарм на правом берегу реки Халхин-Гол и одновременно подготовить контрудар из глубины. Предлагаю также освободить комдива Фекленко от командования 57-м особым корпусом как некомпетентного в сложившихся условиях командира. А также заменить начальника штаба Кущева на более профессионально подготовленного человека. Слушаюсь, товарищ Ворошилов! — Он повесил трубку и посмотрел на лица присутствовавших. — Ну что, есть несогласные? Несогласных нет. Временно приступаю к командованию 57-м особым корпусом до назначения кого-то другого. Все свободны, товарищи. — И он сел писать рапорт наркому обороны.

Когда вышли из штабной юрты, Фекленко сказал:

— Так мне и надо.

Драчёв решил, что больше ему в Тамцаг-Булаке делать нечего, нужно ехать в Улан-Батор и готовить все необходимое для пополнения, ибо, скорее всего, Жуков потребует у Ворошилова новых дивизий. И, судя по всему, он этого пополнения добьется. Деловой мужик! Павлу Ивановичу очень захотелось и впредь работать под руководством Жукова, и он решил задержаться, чтобы узнать точно, сколько дивизий тот выпросит у наркома.

Жуков вышел из штабной юрты через час и спросил Драчёва:

— Вы еще здесь?

— Я хотел узнать, на какое количество пополнения мне готовить провиант и обмундирование.

Георгий Константинович посмотрел на него с неприязнью:

— Скажите, дивинтендант, вы когда-нибудь воевали?

Как ножом полоснул по сердцу!

— Я, товарищ комдив, с боями прошел всю Сибирь, изгоняя из нее колчаковцев. В первых рядах штурмовал Омск, Красноярск, Иркутск.

— И после всего этого вам охота заниматься всем этим?

— Не понял, чем «этим»?

— Ну, всей вашей интендантской службой.

— Готов уступить интендантскую службу вам, — ответил Драчёв, уже не уверенный, хочет ли он и дальше служить вместе с этим человеком. А уж тем более под его началом. — Справитесь?

Жуков стрельнул в него испепеляющим взором:

— А после Гражданской вы только интендант?

— После Гражданской я всего себя посвятил Сибирскому военному округу, его строительству и укреплению. И с поставленными передо мной задачами справился.

— Я вижу, вы самолюбивый и гордый человек, — усмехнулся Жуков.

— Вы тоже, Георгий Константинович, — сказал Драчёв с теплом в голосе, еще надеясь, что разговор закончится мирно и дружески.

— А вы знаете, как Суворов относился к интендантам?

— Знаю, с уважением. К тому же он сам первые годы служил интендантом при фельдмаршале Бутурлине, — спокойно ответил Павел Иванович. — И великий полководец утверждал, что готов отдать десять отважных офицеров за одного дельного снабженца.

— Однажды в Альпах Суворов взял снежок, — усмехнулся Георгий Константинович, — дал его первому солдату в строю и приказал передавать дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов сказал: «Вот точно так же все проходит через руки интендантов». Что скажете, дивинтендант?

— Вы лично присутствовали при этом? — спросил Драчёв.

— Я читал, — ответил Жуков.

— Где?

— Не помню.

— И не вспомните. Потому что таких свидетельств о Суворове нет нигде. Это байка. Как и многие другие байки про интендантов. Можете мне поверить, я все прочитал, что есть о Суворове в библиотеках.

— Комкор Петин в вашу бытность командовал СибВО? — спросил Жуков, недовольный тем, что анекдот не произвел должного впечатления, не посрамил всю интендантскую службу.

— Так точно, — ответил Павел Иванович. — С ноября двадцать пятого по ноябрь двадцать восьмого.

— Стало быть, вы вместе разворовывали имущество СибВО?

Драчёв не поверил своим ушам. Неужели и впрямь прозвучал этот нелепый и страшный вопрос?! Словно саблей напополам разрубили его от плеча до пояса.

— Слушай, ты, комдив Жуков!.. — выпалил он, едва не задыхаясь.

— Слушаю, дивинтендант. Драчёв, кажется?

— Слушай, ты!.. Знаешь такое выражение «япона мать»?

— Слыхал, слыхал.

— Так вот, иди-ка ты к японой матери!

Драчёв развернулся и зашагал прочь.

Глава двадцать девятая

Разлука продолжается

Когда Павел Иванович рассказал Василию Артамоновичу о том, как закончилась его монгольская эпопея, тот хлопнул себя ладонью по коленке:

— Вот молодец!

Драчёв в ответ глубоко вздохнул:

— Два года прошло с того дня, как я отправил Жукова к японой матери, а до сих пор мучают угрызения совести, что не сдержал тогда обиды.

— Тебе незачем терзаться угрызениями совести. Совесть твоя чиста.

— Не скажи. Ведь в итоге получилось, что этой ссорой я избежал дальнейшего участия в Советско-японской войне. Вернувшись тогда в Улан-Батор, я сказал: «Ну, девочки, собирайтесь, конец нашей монгольской жизни». Мария, выслушав меня, одобрила мой поступок, но несколько ночей мы ждали всего, чего угодно, вплоть до моего ареста. На следующий день Ворошилов прислал Жукову ответ с полным одобрением плана действий. Тогда же пришел приказ об освобождении Фекленко и назначении на его место Жукова. Начальником штаба вместо Кущева был назначен комбриг Богданов, изначально прибывший в качестве наблюдателя. А Штерн координировал действия советских и монгольских войск. И они вместе — Жуков, Штерн и Богданов — разгромили японцев на реке Халхин-Гол. Комдив Жуков стал комкором, за победу над японцами получил звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Командарм Штерн тоже был удостоен звезды Героя, но в июне прошлого года его арестовали по обвинению в участии в заговоре Тухачевского, и недавно я узнал, что осенью его расстреляли где-то под Куйбышевом. Комбриг Богданов получил ордена Ленина и Красного Знамени, но вскоре он тоже подвергся аресту, получил четыре года ИТЛ. В прошлом году амнистирован, командовал дивизией, оборонявшей Смоленскую область. Где теперь, не знаю. Смушкевич, он же Генерал Дуглас, ликвидировал превосходство японской авиации и обеспечил разгром врага в небесах над Монголией, за что получил звание дважды Героя Советского Союза. Но первым дважды Героем стал не он, а летчик его эскадрильи Сергей Грицевец, веселый белорусский парень, майор лет тридцати, не больше. Такие подвиги совершал! Двенадцать побед. Двенадцать сбитых самолетов противника. Когда командир части майор Забалуев упал на японской территории, Грицевец приземлился рядом с его самолетом, затащил Забалуева к себе в кабину и улетел под самым носом у япошек. Из Монголии его перебросили на Украину для участия в Польском походе... И представь, какая нелепая гибель! Несчастный случай на аэродроме, столкновение двух самолетов, и замечательному веселому парню отрубило винтом голову.

— Какой ужас! — воскликнул Арбузов. — Получить второго Героя и тут же так нелепо погибнуть.

— Но еще хуже обстояло дело со Штерном и Смушкевичем. Оба герои Испании, оба доблестно руководили и воевали на Халхин-Голе, оба затем прошли через Финскую. А в мае-июне сорок первого оба вдруг подверглись аресту по дикому обвинению в троцкистском заговоре. Ну как так-то? И я знаю точно, что оба уже расстреляны осенью.

— Да, темна вода во облацех, — вздохнул повар.

— Но каково мне-то было покидать Монголию в самый разгар военных действий! — воскликнул горестно главный интендант. — Я идеально наладил поставки, Чойбалсан считал меня братом, но вдруг является Жуков, и я лечу вверх тормашками назад в СССР. Что обо мне могли подумать? Что я испугался эскалации конфликта?

— Ну, ты же не сам подал рапорт о переводе!

— Нет, конечно. Я послал оскорбившего меня грубияна к японой матери и смиренно ждал своей участи. А в это время он накатал на меня рапорт Ворошилову, Ворошилов связался с Чойбалсаном, тот отозвался обо мне в самых лестных выражениях, и меня не под трибунал, а в Харьков, на преподавательскую деятельность.

— А почему в Харьков?

— Потому что в Харькове с тридцать пятого года появилась Военно-хозяйственная академия РККА. Точнее, воссоздана. До революции уже существовала Интендантская академия, после революции она была преобразована в Военно-хозяйственную академию РККА, но в двадцать пятом расформировали, а через десять лет воссоздали. И вот я, вместо того чтобы снабжать действующие части Красной армии в Монголии, отправлен в тыл старшим преподавателем кафедры снабжения и войскового хозяйства. С передовой — на задворки. Честно сказать, не верилось. Мы уж готовились к тому, что меня арестуют.

— А чего еще было ожидать при Ежове-то?

— Какой Ежов, перекрестись! Ежова к тому времени расстреляли, Берия уже вместо него стал. Но все равно мы опасались. Жена изображала радость: «Наконец-то в нормальных условиях жить будем!» И то сказать, быт в Улан-Баторе только начинал налаживаться, а зимой морозы такие, что околеешь, до пятидесяти градусов. Девочки простужались. Да и ветер по великой монгольской равнине не кончает дуть. Дует и дует, зараза! Приезжаем в Харьков...

— Столица Украины...

— Нет, с тридцать четвертого уже Киев был столицей Украины. Но столичный лоск еще в Харькове ощущался. И теплынь! Думали, куда нас запихнут жить? А нам квартиру в центре города, на улице Восьмого Съезда Советов. Не успели вселиться — путевку в Сочи. Санаторий «Ворошиловский», совсем недавно построенный, номер двухкомнатный, как две эти квартиры, круговой балкон с шикарным видом на море, столовая — что твой ресторан «Люкс», только без повара Арбузова. От корпуса фуникулер, вагончики довозят отдыхающих до самого пляжа — красота! Просторный парк, правда, пока что еще молодой. А все равно внутри грызет сомнение — ведь и из таких райских кущ арестовывали и увозили. Что, если решили дать мне напоследок насладиться, а потом...

— Но ведь не арестовали?

— Как видишь, нет, жив-здоров и процветаю, высокая должность, награды Родины.

— Слушай, генерал, — вдруг осенило Арбузова, — а ведь ты везунчик! Смотри, тебя перебросили в Монголию, а тут стали потрошить всех, с кем вместе ты отвоевывал Сибирь у Колчака. И ты не попал под раздачу. Послали Жукова к японой матери — тебя из Монголии турнули, а в итоге тех, кто стал героем Халхин-Гола, тоже взялись потрошить. И Штерна, и Смушкевича... Погоди, и до Жукова доберутся.

— Не надо! — взмолился Драчёв, будто судьба Жукова билась в руках у Арбузова, словно зеркальный карп, которого он собрался лишить жизни и приготовить в печи с хрустящей корочкой. — Георгий Константинович обладает всеми качествами талантливого полководца, он умен, решителен, смел и, главное, экстраординарно мыслит. Он рожден побеждать, и только с ним мы одолеем немца.

— А ты не злопамятен, — с уважением сказал повар, отпуская карпа обратно в пруд. — Он нанес тебе такое оскорбление, но обида не застилает тебе глаза.

— Ну так и я его послал к японой маме.

— Это другое. Ты же не сказал ему, что он проиграл какое-нибудь сражение, в то время как он ни одного не проигрывал. Попробуй сказать мне, что я подлец, но повар непревзойденный, и я не обижусь.

— Чем это ты подлец? — улыбнулся Драчёв. — Ты замечательный человек. Я горжусь нашей дружбой.

— Ну хорошо, не я. Допустим, я тебе скажу, что ты зануда, но так, как ты, никто не сможет обеспечить снабжение армии.

— А я и есть зануда. Не пью, не курю, матерюсь редко, не вспыхиваю любовной страстью, во всем люблю аккуратность.

— И это, по-твоему, плохие качества?

— Качества хорошие, но...

— Что «но»?

— Вот, скажем, такая женщина, как твоя Зина, могла бы воспылать ко мне чувствами?

— Не надо тебе моей Зины, достаточно я с ней намучился.

— Ну, не Зина, другая. Ты понимаешь, о чем я.

— Не вполне.

— Вот, допустим, притча о блудном сыне. Почему отец вознаградил его, когда он вернулся, а старшего сына обошел вниманием, хотя тот всегда был рядом и верно служил отцу? Блудный сын растратил все отцово наследство, пьянствовал, веселился с распутницами и вернулся лишь потому, что жрать стало нечего, какие-то там рожки древесные ел. А отец его принял с объятиями, да еще старшего сына укорил, что тот не радуется.

— Да, так часто бывает в жизни, — задумался Василий Артамонович.

— Или Каин и Авель, — продолжал Павел Иванович. — Оба принесли Богу плоды своих трудов, причем Каин — плоды земледелия, а Авель — продукты животноводства и охоты. Но Бог пренебрег плодами земли и благословил кровавые жертвы. После чего Каин и убил Авеля.

— Как ты хорошо знаешь Библию!

— А отчего бы ее не знать? Библия тоже интересная книга. И вызывает много вопросов и недоумений. Загадок, я бы сказал.

— А я, честно говоря, уж и позабыл, за что именно Каин укокошил своего братца, — засмеялся Арбузов.

— Ты находишь это смешным? — удивился Драчёв.

— Да сказочки это все, Павел Иванович! А там сказано, как именно Господь Бог благословил Авелеву баранину и говядину? Слопал? А Каинов хлебушек показался Ему простонародным? Ну конечно, Авель, наверное, преподнес ему рагу по-эльзасски и баранину на косточке в мармеладном соусе. А Каин всего лишь хлебушек, лучок, огурчик, помидорчик. Авель был шеф-поваром в «Тур д’Аржане», а Каин — в большом Патрикеевском трактире.

— Смешно ты это так распределил...

— Потому что ты задаешь смешные вопросы.

— Нет, не смешные. Тут подразумевается, что Богу приятнее Авелево — кровавое, мясное, охотничья добыча, а не Каиново — вегетарианское. Женщины тоже больше любят охотников, а не земледельцев. Тех, кто добывает пропитание выстрелом, а не кропотливым трудом.

— Так мы о Боге разговариваем или о женщинах? Что замолчал? Вот у тебя жена красивая женщина. Сибирская Венера. И любит тебя, честно добывающего для семьи, честным трудом. Она ведь не полюбит жулика, который легко, играя, пробавляется хитростью и обманом?

— Нет, не полюбит.

— Вот видишь, а ты тут «Каин», «Авель», «блудный сын». Библию тоже не Бог сочинил, а какой-нибудь барон Брамбеус. Был ведь, кажется, такой писатель?

— Был.

— Вот ему и задавай свои каверзные вопросы. Кстати, что там твоя сибирская Венера пишет? Собираются они возвращаться?

— Нет, я категорически запретил ей даже думать о возвращении. Обстановка сам знаешь какая. Только представь себе, старшая окончила школу с золотой медалью и окончательно отказалась от своего исходного имени.

— Как это?

— Не хочет быть Надеждой, требует, чтобы в документах исправили ее, сделали официально Натальей.

— Чем мотивирует?

— С тех пор как появилась дурацкая песня про девочку Надю.

— Тогда ее можно понять, — догадался Арбузов. — «Как тебя зовут?» — «Надя». И каждый дурак начинает напевать: «Девочка Надя, чего тебе надо?»

— Именно что все как дураки, — кивнул Драчёв. — «Ничего не надо, кроме шоколада». Надоели своим тустепом. Кто только эту дрянь придумал?

— Ну как же, «Красный Октябрь», бывший «Эйнем», известная московская кондитерская фабрика. Раньше это был тустеп «Карапет». Помнишь?

— Да, точно. «Карапет мой бедный, почему ты бледный?» Та же мелодия.

— А на «Красном Октябре» стали выпускать коробки шоколадных конфет, внутри которых ноты. В частности, эта самая «Девочка Надя» — «Ничего не надо, кроме шоколада».

— Ах вот оно что! Ты гляди!

— А в итоге навязчивая песенка, испортившая отношение твоей дочки к собственному имени.

— К тому же аполитично. У Ленина и Сталина жены Надежды.

— Только Надежда Константиновна своего мужа в могилу отправила, а Надежду Сергеевну муж...

— Василий Артамонович! Тебе бы Тамерлан язык-то отрезал и сказал, что спасает вас от вашего злейшего врага. Да и стыдно повторять грязные сплетни про Сталина и несчастную Надежду Сергеевну!

— Думаешь, ему нужно было не убивать ее, а просто развестись? И жениться на вдове Ленина?

— Есть юмор, который я не воспринимаю!

— К тому же когда апрель переходит к маю, — усмехнулся Арбузов, подходя к окну и любуясь новорожденной непорочной зеленью. Вдруг где-то далеко громыхнуло. — О, слыхал? «Как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом».

Глава тридцатая

Гроза в начале мая

Да уж, случилась гроза, не приведи Бог такую полюбить!

Приказ № 0362

О неудовлетворительной работе управления тыла 50-й армии и перебоях в снабжении войск армии

9 мая 1942 г.

Проверкой 50-й армии Западного фронта установлено, что соединения и части армии в апреле 1942 года не имели установленных подвижных запасов продовольствия и фуража и снабжались со значительными перебоями в то время, когда на складах армейской базы и в распоряжении фронта имелись запасы продфуража. Некоторые части армии не были обеспечены кожаной обувью и шинелями.

В результате преступной бездеятельности работников тыла и снабжения армии многие соединения и части 50-й армии, находившиеся в непрерывных боях с противником, оказались в исключительно тяжелом положении со снабжением. Произошло это потому, что начальник тыла армии генерал-майор интендантской службы Сурков и военный комиссар Управления тыла армии старший батальонный комиссар Нарышкин не подготовили тыл и снабженческие органы армии к выполнению оперативно-снабженческих задач в сложной боевой обстановке, они не приняли своевременных мер к созданию запасов продфуража в войсках, не привели дороги в армейском тылу в проезжее состояние, не организовали подвоз средств снабжения в условиях весенней распутицы и ничего не сделали по маневрированию продфуражными запасами, имевшимися в армии.

Начальник военных сообщений армии полковник Пристром проявил бездеятельность в организации подвоза продовольствия и фуража к районам войскового тыла по железнодорожной магистрали Москва — Сухиничи — Барятинское.

Начальник отдела продовольственного снабжения армии интендант первого ранга Захарьев также бездействовал в ликвидации перебоев со снабжением частей и соединений продфуражом и не принял мер к своевременному завозу частям армии обмундирования и обуви.

Произошло это далее потому, что Военный совет армии (тт. Болдин и Сорокин) мало уделял внимания делу организации тыла армии и бесперебойного снабжения войск.

Руководство тыла Западного фронта также мало интересовалось работой аппарата тыла 50-й армии и, зная о перебоях в питании частей армии, своевременно не помогло армии в период создавшихся затруднений в снабжении.

Приказываю:

1. Начальника тыла 50-й армии генерал-майора Суркова и военного комиссара Управления тыла армии старшего батальонного комиссара Нарышкина за бездеятельность и несвоевременное обеспечение войск армии средствами снабжения, повлекшие серьезные последствия, предать суду.

2. Начальника военных сообщений той же армии полковника Пристрома снять с должности как не справившегося со своими обязанностями.

3. Начальника продовольственного отдела армии Захарьева за допущенные перебои в снабжении продовольствием и за срыв обеспечения бойцов и командиров обмундированием отдать под суд.

4. Обращаю внимание Военного совета 50-й армии — генерал-лейтенанта тов. Болдина и бригадного комиссара тов. Сорокина на неудовлетворительное руководство с их стороны Управлением тыла и службами снабжения армии.

5. Начальнику тыла Западного фронта генерал-майору интендантской службы Виноградову и военному комиссару Управления тыла фронта Иванову за отсутствие должного контроля за работой Управления тыла 50-й армии и начальнику Управления продовольственного снабжения того же фронта Захарову за несвоевременное обеспечение армии продфуражом объявляю выговор.

6. Военному совету 50-й армии и Военному совету Западного фронта в 5-дневный срок навести должный порядок в хозяйстве и снабжении 50-й армии и доложить мне о проделанной работе по укреплению тыла и упорядочению снабжения армии.

Народный комиссар обороны И.СТАЛИН.

Читая эти жгучие строки, Павел Иванович только и ждал, что появится пункт семь: «7. Главного интенданта РККА генерал-майора Драчёва П.И. отдать под трибунал». И недоумевал, почему текст приказа оборвался без упоминания его имени. Ведь напрашивалось. Если не трибунал и не высшая мера, то хотя бы «снять с должности», «разжаловать в рядовые», «лишить всех наград». Но и этого не вписал добрый нарком обороны И.Сталин. За что такая милость?

А может, это ему только снится? Ведь такого не может быть!

50-я армия была сформирована в августе 1941 года в составе Брянского фронта, затем перешла в состав Западного. Участвовала в неудачной Рославльско-Новозыбковской наступательной операции и оказалась почти полностью уничтожена, сформирована заново и доблестно сражалась в битве под Москвой. Драчёв хорошо знал и первого командующего 50-й армией генерал-майора Петрова, погибшего под Орлом в октябре, и второго — генерал-майора Ермакова, его по приказу Жукова отстранили от должности и арестовали по обвинению в самовольном отступлении от позиций. Судили, приговорили, приговор обжаловали, помиловали и отправили заместителем командующего 20-й армией. На место Ермакова Жуков назначил генерал-лейтенанта Болдина, своего сослуживца по Белорусскому округу...

Итак, Сурков. Константин Вениаминович. Сорок два года. С восемнадцати лет кадровый военный. Уж с ним-то Драчёв, помня об особом значении 50-й армии для фронта, постоянно находился в контакте. Хорошо знал его и хорошо к нему относился. Сухой, подтянутый, молчаливый, слова из него не вытянешь, но докладывает все четко и ясно, ничего не пропустит.

— Руку готов за него отдать на отсечение, — уверял Павел Иванович, явившись на прием к Хрулёву.

— Руку спрячь пока, — нахмурился Андрей Васильевич. — Я сам в недоумении. Сам хорошо знаю Суркова, собирался к ордену Красного Знамени его представить. И вдруг — на тебе! Не верю. А главное, грязное пятно на всех нас, работниках тыла. В такое время, когда обстановка на фронте все хуже и хуже. Что делать будем, Повелеваныч?

— Надо срочно писать ходатайства. Отдельно от моего и отдельно от вашего имени. Пусть назначают новую проверку. Проверяющие ведь тоже не ангелы. Хорошо бы знать, кто они такие. Может, взятку просили, а Сурков не дал. Срочно! А не то засудят и расстреляют к чертовой матери честного человека. Кто такие Нарышкин, Пристром, Захарьин?

— Ну как... Проверенные все люди. Болдин не держал бы при себе всякую сволочь.

— Знать бы, откуда ноги растут.

В тот же день главный интендант и главный по тылу написали характеристики на Суркова, и Хрулёв лично отвез их Сталину. Теперь оставалось только ждать, что решит Верховный.

Павел Иванович мучительно пытался догадаться, откуда и впрямь растут ноги. Кому мог перейти дорогу Сурков? Или это такой хитрый ход, чтобы запятнать репутацию интендантской службы и лично его, генерал-майора Драчёва, репутацию, на которой доселе не было пятен, если не считать ссору с Жуковым в Монголии и перевод на преподавательскую работу три года назад. Неужели Жуков мстит? Не может быть, он не такой мелочный. Помнит, конечно, про япону мать, но не станет изобретать столь гнусную интригу. Хотя... Сурков прибыл на Халхин-Гол вместо Драчёва. Потом Павел Иванович однажды спросил его, как ему работалось при Жукове, и немногословный Константин Вениаминович коротко ответил:

— Умолчу.

Не исключено, что Жуков, с подозрением относившийся ко всем интендантам, и его как-то обижал. Может, Сурков тоже послал его к матери всех японцев, кто знает. И вот сейчас, учитывая, что Сталин раздражен провалом большого контрнаступления и обстановкой на фронтах, Жуков решил так отомстить?

И все-таки нет, никак не вязалась подобная подлость с образом грубого, но, безусловно, выдающегося полководца, каковым видел его Драчёв.

В июне Хрулёв мрачно сообщил, что к делу о срыве снабжения 50-й армии пристегнули начальника организационно-планового отдела Управления тыла полковника Комлева, начальника автодорожного отдела Самошенкова, начальника отдела ГСМ Лисицына и начальника отделения по хлебопечению Хохлова. Состоялся суд...

— Суд?! — воскликнул Павел Иванович.

— Суд, — уронил это тяжелое слово Андрей Васильевич, и оно ударилось о крышку его стола, как чугунное ядро, как мерзлый ком земли о крышку гроба. — Сурков, Нарышкин и Комлев приговорены к расстрелу. Остальные каждый на десять лет лишения свободы. Все осужденные лишены воинских званий.

— Которых к расстрелу — расстреляны?

— Еще нет. Временно исполнение приговоров отложено.

— На какой срок?

— До окончания войны. Учитывая сложившуюся обстановку.

— Слава богу! Еще есть время доказать их невиновность!

Глава тридцать первая

Чайковский или Вагнер?

Слова «обстановка на фронтах» снова, как в 1941 году, произносились всеми с тревогой и горечью. Она, эта проклятая обстановка, к середине 1942 года и впрямь складывалась хуже некуда. Немцы, отброшенные от Москвы, вовсе не собирались снова на нее наступать, и наше военное руководство неправильно предсказало направление главного удара кампании второго года войны. Войска вермахта со стороны Курска и Харькова пошли в наступление на Воронеж и область Войска Донского, устремившись к берегам Волги, на Кавказ, к бакинским нефтяным месторождениям. Согласно новым предсказаниям, если они и пойдут на Москву, то не с запада, а с юга, со стороны Воронежа, Липецка и Тамбова, через Рязань. Поток возвращающихся в столицу беженцев тотчас иссяк. Жена и дочери главного интенданта тоже намеревались летом вернуться в Москву, как только Ната окончит школу, но отец категорически запретил им покидать Новосибирск, объясняя это конечно же не обстановкой на фронтах, да и вообще никак не объясняя. Сами догадаются, ведь в сводках не скрывалось о наступлении врага на Воронеж. Павел Иванович повесил на стене огромную карту СССР, на которой почти каждый день передвигал наклеенные на булавки флажки, красные — советские и черные — немецкие. Мария Павловна писала, что они тоже завели себе такую, и, когда красные флажки передвигались на запад, девочки кричали «ура!», хлопали в ладоши и пели: «Гремя огнем, сверкая блеском стали...», а когда черные перемещались на восток, они плакали.

Сводки передавал по радио диктор Левитан, его голос нравился Сталину. С начала Второй мировой войны Левитан регулярно зачитывал донесения геббельсовского информационного агентства об успехах Германии в Европе и Африке, даже 22 июня 1941 года началось с того, что левитановский голос озвучил реляцию о победах Роммеля в Северной Африке, и уж потом Молотов объявил о вторжении Гитлера на территорию СССР. Вторая мировая война, придя в Россию, переоделась в Великую Отечественную, а голос Левитана становился грозным, как музыка полета валькирий Вагнера, когда сообщалось о наступлении вермахта, и торжественным, как «Увертюра 1812 год» Чайковского, когда диктор объявлял об успехах Красной армии. Так вот, если зимой и весной сорок второго чаще звучал Чайковский, то летом снова вторгся Вагнер.

Однажды Драчёв спросил Арбузова:

— Как думаешь, кто победит, Чайковский или Вагнер?

И Василий Артамонович сразу догадался:

— Конечно, Чайковский! Потому что легкий, как птица. Не случайно он от чайки. А Вагнер тяжеловесный, как вагон с чугуном. Я нисколько не сомневаюсь, что снова победит Александр Невский, а псы-рыцари под лед провалятся.

— Да, Вагнер должен проиграть Чайковскому. К тому же он и мой антипод. По ту сторону фронта главным интендантом вермахта является как раз человек по фамилии Вагнер.

Хорошо, что Арбузов временно поселился у Драчёва: с полуслова друг друга понимали, и повар скрашивал одиночество интенданта, тоскующего по жене и дочкам. Вместе они переехали из Потаповского переулка на Тверскую-Ямскую, стали обживать новую квартиру.

И вдруг словно мороз среди лета:

— Павел Иванович, обещай, что не будешь сердиться.

— Вот терпеть не могу этого предисловия! — рассердился Драчёв. — Бывало, дочки: «Папочка, обещай, что не будешь ругаться», — значит, или кошку подстригли, или на стене нарисовали «Явление Христа народу». Говорите прямо!

— На фронт хочу.

— Так я и знал!

— По ночам снится. Будто я приполз на передовую с пустым термосом. Бойцы спрашивают: «Где борщ? Где каша?» А я не могу признаться, что вместо них накормил интендантское ведомство. Однажды даже приснилось, будто они, как птенцы в гнезде, рты разевают, и рты эти желтые-прежелтые!

— Да как же ты на протезе?

— А про летчика Кузьмина слышал?

— Нет.

— Ну здрасьте! Старший лейтенант Кузьмин Георгий, ас, в прошлом году осенью был сбит в воздушном бою, получил ранения обеих ног, да еще потом и обморожение. В госпитале ампутировали одну ступню и треть другой ступни. Но научился ходить в специальной обуви и весной этого года вернулся в строй. Погоди, у меня есть вырезка из «Красной звезды».

— Да, вспомнил, ты мне ее уже показывал. Только что проку?

— Как это что проку!

— А так, что я тебя на фронт не отпущу.

— Не имеешь права.

— Да я на тебя напишу рапорт, что ты отказываешься кормить служащих Главного интендантского управления.

— Ты же не Кунц.

— Нет, но и ты не хами.

— Разве я хамлю?

— Конечно. Я его устроил на чудесную должность, а он — на фронт! Приобрел для него чудодейственный протез, а он этим спешит воспользоваться в своих коварных целях. Расцениваю это как предательство. Рапорта я, конечно, писать не стану, но из друзей тебя вычеркну.

— Не вычеркнешь.

— Почему же не вычеркну?

— Не имеешь права.

— Ты просто пользуешься моим добросердечием. А это и есть хамство.

— Согласен. Вот хаму и не место в Москве.

— А ты хотя бы знаешь, где твоя часть сейчас сражается?

— Разумеется. На Валдае.

— Если ты выполнишь свой преступный замысел, я прикажу не снабжать Валдай продовольствием.

— Ну, это уж вы совсем заврались, товарищ генерал! — рассмеялся Василий Артамонович.

Но Повелеваныч не привык сдаваться. Он разузнал, где именно Арбузов должен будет проходить медкомиссию, и подговорил личного сталинского эскулапа, чтобы тот приказал врачам категорически не выписывать шеф-повару столовой ГИУ разрешение на фронт.

Через неделю, вернувшись на Тверскую-Ямскую, Драчёв был тяжело ранен запахом водки и курева. Оказалось, это любезнейший Василий Артамонович сидит в своей комнате, курит и пьет водяру, закусывая корочками от черного хлеба. На столе перед ним лежал отстегнутый протез. При виде хозяина квартиры Арбузов обратился к кому-то невидимому:

— Извольте видеть, явился. Вот сейчас ему протезом по башке!

— Как так? Василий Артамонович! Сроду такого не бывало. Ты и алкоголь, да еще и табачище!

— А скажите честно, преподобный Павел Иванович, это вы подговорили комиссию?

— Да, я, и не скрываю! — с вызовом ответил главный интендант. — Поскольку ты нарочно стремишься снова подставить свою жизнь под немецкие пули. Что это за любовь такая, если она тащит человека в погибель!

— При чем здесь любовь? — зло спросил Арбузов, наливая себе еще полстакана водки. — Любовь к солдатам. А не то, что ты думаешь.

— Немедленно прекратить пить и курить! Ты же раньше не употреблял.

— Раньше? Употреблял. А потом бросил и то и другое. Для улучшения вкусовых рецепторов. А теперь мне начхать! — Василий Артамонович намахнул водки, чиркнул спичкой и закурил новую папиросу. Хотел принять позу эдакой независимости, но качнулся и чуть со стула не шваркнулся.

— Немедленно прекратить этот балаган! — топнул ногой Повелеваныч.

Но тот в ответ только ухмыльнулся с вызовом:

— Не запугаете. Что, мне съехать с вашей квартирки? Да хоть сейчас!

— Голубчик, — взмолился Драчёв, — у тебя нервный срыв. На почве самовнушения, что ты никому не нужен.

— А мы все никому не нужны! — воскликнул горестно повар.

— Глупости, — не оставлял попытки его урезонить главный интендант. — Я снабжаю нашу доблестную Красную армию, ты кормишь моих сотрудников, стараясь скрасить жизнь людей изысканными блюдами. Причем творишь из ничего. Успокойся, Вася! И прекрати, умоляю. Сколько там у тебя еще папирос осталось?

— Три.

— И водки на один глоток. Допей, докури и ать-два спать.

— А вот и нет! — продолжал бесчинствовать Арбузов. — Жизнь не имеет ровно никакого смысла. Я всю жизнь творю шедевры кулинарии, а люди их — ам! — и нету. Сходили в сортир и забыли. И про них, и про меня вместе с моей кулинарией.

— Не забыли, а запомнили навсегда, чем ты их угостил.

— И что толку?

— А то, что ты через изысканные блюда проявляешь любовь к человеку. А это и есть то, ради чего мы созданы Богом.

— Каким еще Богом, Павел Иванович, опомнись!

— Ну, не Богом, а кем-то там, кто вместо Него. Ведь вместо Него пока что никого не придумали.

— И не надо никого придумывать, потому что все бессмысленно. Ам! — и нету. Ни еды, ни нас с тобой.

— Да как ты смеешь говорить такое! Я снабжаю Красную армию всем необходимым для великой грядущей Победы.

— И Валдай?

— И Валдай. Да это я нарочно так сказал про Валдай, потому что не хочу, чтобы ты на фронт отправлялся.

— А куда же мне прикажешь отправляться?

— Сейчас в кровать. Допей, докури и шагом марш дормир в потемках. А когда придет наша великая Победа, я скажу Сталину, чтобы на победном пиру главным поваром был Василий Артамонович Арбузов. А Сталин, между прочим, мне симпатизирует.

— Сталин? Зачем же тогда он живет в Кунцеве, если оно в честь Кунца названо?

— Глупости не городи. Кунц здесь ни при чем. Вот он точно пустышка, ам! — и нету его.

— Кунц это скунс, он всюду свою вонь распространяет. Э-э-э, милый Павел Иваныч, я читал про скунсов. Они от страха из заднего прохода выпускают вонючую маслянистую жидкость. Вонь невыносимая. Я не нюхал, но в книге написано, что просто ужас. И если хоть капля попала на одежду, то лучше эту одежду сразу сжечь. Потому что эту вонь ничем не вытравишь.

— А что, это идея! — вдруг усмехнулся Павел Иванович. — Надо набрать этой жидкости и сделать бомбы. Взрыв — и все немцы в вонючей гадости.

— Ну, нет, потом еще воюй с такими вонючками, — возразил Арбузов, и брезгливость исказила его лицо. — Эта идея плохая, и ты ее дальше своей квартиры не распространяй.

— Ты настолько пьян, что перестал понимать юмор.

— А зачем нужен юмор? Хи-хи, ха-ха, а толку никакого.

— Не скажи. Улучшает настроение. Забываешь о невзгодах. Вот, помнится, мы приехали в Сочи, стали в море плавать, а Ната спросила: «Каких камней не бывает в море?» Стали думать, а и вправду, каких?

— Бриллиантов, — предположил повар.

— У кого-нибудь бриллиантовое ожерелье было на шее, оторвалось — вот тебе, пожалуйста, и бриллианты в море появились.

— Тогда каких же?

— Сдаешься?

— Сдаюсь.

— Как проигравший, дай слово забыть про фронт.

— Не дам! Так каких там камней не бывает в море?

— Сухих!

— Сухих? А ведь и точно! Это Ната придумала?

— Она самая.

— Ах ты, лапочка! Ты смотри, какая умная девочка. Дай мне еще раз посмотреть на ее фотокарточку.

Он посмотрел на снимок, поцеловал на нем Нату, хотел за ее здоровье допить остатки водки, но не нашел на столе стакана и сдался. Уже не взирал на Повелеваныча с дерзкой ухмылкой и не злился на него за то, что тот подговорил комиссию. Его развезло так, что он стал икать:

— Сух-ик! Нет в море сух-ик!

Снова закурил и стал клевать носом, чуть скатерть не прожег папиросой. Драчёв вытащил ее из его ослабевших пальцев и затушил, поднял Арбузова со стула и потащил к кровати. Тот вел себя покорно, как ходячий багаж, хоть и колченогий, и уже вскоре спал пьяным сном в постели, а протез, принесенный заботливой рукой главного интенданта, спал рядом.

В пять часов утра, когда июньский рассвет слегка озарил всю квартиру, Василий Артамонович, надев протез, пришел в комнату Павла Ивановича с извинениями:

— Клянусь, больше так не буду. Стыдно. Провонял все жилье куревом, будто я скунс какой.

— Да ладно тебе, уж скунсы-то вряд ли курят.

— Это юмор! Он помогает. Прости меня, Павел Иванович! Я завтра же съеду от тебя. А когда приедут жена и девочки, ты можешь сказать им, что квартира такая прокуренная досталась от прежних жильцов.

— Вот еще я стану врать! Да они еще и нескоро приедут, выветрится.

— Спасибо тебе, святой человек! А там случайно не осталось на донышке? Хоть вот столько.

— Хотели допить, барин, да я припрятал. Извольте получить.

— Святой!

Опохмелившись, он постепенно стал приходить в свое прежнее состояние и на службу в столовую ГИУ явился как ни в чем не бывало, не скажешь, что накануне пил и курил. Вечером они снова сошлись в поединке.

— Я никогда бы не подумал, что увижу тебя таким, — сказал Драчёв.

— А вот изволь пожинать плоды своего же коварства, — ответил Арбузов. — Зачем подговорил комиссию?

— И впредь они не выпишут тебе разрешения на фронт.

— Там совсем ничегошеньки не осталось? Ни капельки?

— Ни капельки.

— Вот, а на фронте положены наркомовские.

— Послушай, Василий Артамонович, — рассердился Павел Иванович. — Если ты стремишься на фронт ради наркомовских, то изволь, я поговорю с комиссией, и тебя одобрят.

— Я не на фронт ради водки, а водку из-за того, что меня не на фронт, — обиделся повар.

— А я для него стараюсь. «Отличный...» Ладно, живи, пей, кури. Мои все равно еще не скоро из эвакуации, — в свою очередь насупился главный интендант.

Под словом «отличный» он имел в виду свою новую затею, о которой недавно докладывал Хрулёву:

— Почему мы утвердили знаки отличия для сугубо боевых специальностей, но игнорируем самоотверженный труд людей, которые занимаются на передовой обеспечением? Я предлагаю ввести еще целый ряд наградных значков. Вот, к примеру, мною подготовлен статут значка «Отличный повар».

— Прочтите, — приказал Андрей Васильевич, увидев, как распахнулась папка, содержащая листки предложений.

И Павел Иванович зачитал:

В соответствии со статутом наградным знаком «Отличный повар» награждаются лица, систематически показывающие высокие образцы отличного приготовления вкусной, разнообразной пищи в боевой обстановке; равномерной раздачи пищи бойцам по полной норме; быстрой доставки горячей пищи и чая бойцам; бережного содержания в боевой обстановке походной кухни, кухонного инвентаря и принадлежностей; быстрого устройства полевых очагов и приготовления на них пищи; использования местных источников витаминов и зелени: тщательной маскировки походных кухонь и полевых очагов; соблюдения санитарно-гигиенических требований при приготовлении и раздаче пищи и соблюдения личной гигиены.

А все началось с гвардейского знака. Еще в начале августа 1941 года в РККА появились первые гвардейские минометные полки. А через полтора месяца Сталин, сделавшийся Верховным главнокомандующим, подписал приказ о присвоении четырем стрелковым дивизиям наименования гвардейских — «за боевые подвиги, за организованность, дисциплину и примерный порядок». Все четыре дивизии получили преобразование в первую, вторую, третью и четвертую гвардейские. Так 18 сентября 1941 года родилась советская гвардия. В ходе войны и другие отличившиеся дивизии переходили в разряд гвардейских. Сталин пошел дальше и намеревался ввести для гвардейцев особую форму, но пока было не до нее, и решили для начала учредить нагрудный знак, который разработал Дмитриев, а Сталин его утвердил. Хрулёв, руководивший Главным управлением тыла, одновременно являлся наркомом путей сообщения, и поэтому знаки «Гвардия» стали изготавливать на подчинявшемся этому ведомству Щербинском штамповочно-механическом заводе. В производстве применялись медь, латунь, принцметалл, а сверху все покрывалось горячей эмалью. Золотые элементы и впрямь были из золота, причем самой высшей, 999-й пробы. Выглядел знак очень красиво, особенно когда красное знамя с золотой надписью «Гвардия» вместо Ленина стали не просто заливать ярко-вишневой эмалью, а изображать на нем движение с помощью игры цветов, полосок и точек, чтобы оно как бы развевалось.

Тогда же и родилась идея других нагрудных знаков отличия. Еще с 1937 года существовал знак «Снайпер» — для красноармейцев, прошедших снайперские испытания и показавших выдающуюся стрельбу. На фоне белой мишени с черными кругами изображался боец, стреляющий из снайперской винтовки, в окружении венка из лавровых листьев, над ним надпись «Снайпер», красная звезда с серпом и молотом, а внизу алый картуш с буквами РККА. Теперь под рукой Дмитриева появилось новое изображение — в виде вытянутого по вертикали треугольного варяжского щита, коим пользовались воины Древней Руси, вокруг — золотой венок, уже из дубовых листьев, поверх щита круглый рубиновый медальон с серпом и молотом, по периметру медальона белый эмалевый кант с золотой надписью «Снайпер», а внизу — золотая снайперская винтовка. Дмитриев разработал такие же нагрудные жетоны «Отличный пулеметчик» с пулеметом «Максим», «Отличный минометчик» с 82-миллиметровым минометом БМ, «Отличный артиллерист» с двумя скрещенными старинными пушками, «Отличный танкист» с изображением танка БТ-5, «Отличный подводник» с профилем подводной лодки и «Отличный торпедист» с устремленной на врага золотой торпедой. Верховный Совет утвердил все семь нагрудных знаков боевых отличников в качестве правительственных наград, которые полагалось вручать в торжественной обстановке перед всем строем, а награжденным полагались дополнительные денежные выплаты.

И вот теперь, летом, Драчёв предложил Хрулёву значительно расширить виды знаков боевого отличия:

— Водитель грузовика или поезда рискует точно так же, как любой боец на фронте. Повар или пекарь готовит еду под свист пуль и снарядов и гибнет наравне со своими боевыми товарищами.

— И вместо дубовых листьев на значке отличного повара будут пучки петрушки, укропа и лука? — вдруг почему-то наполнился сарказмом Андрей Васильевич. — А на значке у пекаря будет болтаться крендель булочной?

Павел Иванович сдержался и спокойно ответил:

— У отличного повара будет изображена полевая кухня, а у отличного пекаря — фронтовая печь. Их, кстати, пекари сами кладут на передовой из кирпича и глины, а то и из одной глины. И под обстрелами. Один пекарь даже вырезал форму для выпечки, в которой хлеб получается с рельефной пятиконечной звездой на горбушке. Товарищ генерал-лейтенант, я что-то не то предлагаю?

— Нет, что вы, Павел Иванович! Разве вы когда-нибудь предлагали что-нибудь не то? Я просто думаю, как к этой затее отнесется Сталин. Ему сейчас не до отличного повара и пекаря. После харьковской катастрофы мы отступаем на всем юго-западном направлении.

— Я тоже переставляю флажки на своей карте, — тяжело вздохнул главный интендант. — И все слева направо да слева направо.

— Ну да, ну да... Скажите лучше, что там с арктическими конвоями?

— Готовится к отправке очередной конвой, PQ-17. Более тридцати транспортов. Ожидается его выход из Рейкьявика в конце июня. Я держу под контролем.

— И держите меня в известности. Впереди тяжелые лето и осень. Нам надо выстоять, как в прошлом году. Судя по всему, немцы намерены дойти до Волги и по ее правому берегу наступать вверх, в сторону Москвы, чтобы подойти к ней на сей раз с юго-востока. Так что вы не спешите вызывать своих из эвакуации.

— Я и не спешу.

— Кутузов?

— Врачи говорят, динамика улучшилась.

— Навоевался, хрен собачий!

Никифор Иванович с февраля являлся начальником Управления продовольственного снабжения Крымского фронта, и 2 мая его тяжело ранило, через десять дней удалось эвакуировать и перевезти в госпиталь во Владимир.

— Все хотят на фронт, — вздохнул Драчёв.

— Все... На фронте людей хватает, — продолжал сердиться Хрулёв. — Залижет раны, я его к себе возьму начальником восемьдесят восьмой центральной базы. Нечего по фронтам скакать. На передовой, конечно, легче, не надо каждый день мозги мучить, где и что достать.

Вопрос о нагрудных знаках отличия отпал до лучших времен, хотя Павлу Ивановичу казалось обидным, что многие люди не боевых специальностей тоже вносят весомый вклад в будущую Победу, а их за это никак не награждают. Не только медицинские работники, повара, пекари, водители автомашин и железнодорожных составов, но и портные, не жалея рук, штопающие постоянно приходящее в негодность обмундирование, сапожники, восстанавливающие сапоги и валенки, слесаря, столяры, коневоды... А военные корреспонденты, а фронтовые кинооператоры? Гибнут и получают ранения наравне с красноармейцами. Да, в конце концов, почему бы не быть значку «Отличный интендант»?! Или «Отличный работник тыла»? Конечно, дуракам — объект для шуточек, мол, а вместо пулемета или торпеды — изображение крысы. Но всем дуракам не угодишь. И не объяснишь, что и у тыловика забот полон рот, если он честный человек, болеющий за свою Родину.

В таких раздумьях Драчёва застал телефонный звонок.

— Брат мой дывынтындант! — раздался в трубке веселый голос председателя Совета министров Монголии. — Это маршал Колбасан тебя беспокоит, помнишь такого?

— Сайн байна уу, Чойбалсан ах минь! — ответил Драчёв, и настроение его мгновенно взлетело в монгольские небеса, как всегда бывало, когда звонил этот человек. — Ах аа, эруул мэнд ямар байна? — справился он о его здоровье.

— Здоровье коровье, а бока как у быка, — ответил Чойбалсан. Эту присказку придумал Павел Иванович и однажды так ответил маршалу, а тому понравилось, запомнил. — Ты не болеешь?

— Нет времени болеть, брат.

— Что там герман? Опять навалился на вас?

— Ничего, как навалился, так и отвалится.

— Я вам лошадок снова отправил.

— Вот за лошадок тебе и всей Монголии огромнейшее баярлала! — воскликнул главный интендант и стал вспоминать, как по-монгольски будет «лошадь». Вспомнил: «адуу». — Монгол адуу лучше всякого танка. Недаром мудрый Будённый сказал: «Рано списываете лошадку, она себя еще покажет!»

— Семен Михайлович — великий человек, — согласился Чойбалсан.

Накануне войны многие говорили, что кавалерия больше не нужна. Благодаря таким деятелям и вопреки уверениям Будённого, вышла разнарядка, согласно которой на дивизию РККА полагалось по штату три тысячи лошадей, и начхать, что в вермахте по шесть тысяч на дивизию. На территорию СССР немцы вторглись, имея миллион лошадей. Умные, сволочи, сообразили, что и по сей день, как сказал Наполеон, в России нет дорог, есть только направления. А как зарядят дожди, эти направления превращаются в бездорожье. Однако там, где завязнут колеса, выручат копыта. Причем непарные.

Но у лошади есть один существенный недостаток — ее могут убить. Или покалечить. И если автомобиль можно починить, то лошадь вернуть в строй очень непросто. Только за первый год войны из семнадцати с половиной миллионов погибло шесть, то есть каждая третья лошадка. До зарезу необходимо пополнять табун. Вот тут и пригодилась дружеская Монголия. Уже в сорок первом стали приходить партии лошадей той самой породы, что осталась без видоизменений еще, почитай, со времен Чингисхана. Свифт, сочиняя страну гуигнгнмов, конечно, не имел в виду Монголию, но Монголия и есть страна гуигнгнмов, поскольку в ней людей живет меньше, чем пасется коняшек.

С марта монгольское правительство приступило к плановому заготовлению лошадей для СССР, их скупали у населения по выгодным ценам и теперь поставляли в счет долга Монголии перед Советским Союзом. Вот об очередной такой поставке и сообщал Драчёву маршал Чойбалсан.

— Сколько? — спросил Павел Иванович.

— Тавин мянга.

— Пятьдесят тысяч? Отлично! Спасибо тебе, брат мой! Баярлала!

— Жена и дочки с тобой? В Москве?

— Нет, они в эвакуации, в Новосибирске.

— Будешь писать письма, передавай привет от товарища Колбасана.

Глава тридцать вторая

Мелкий бес

Радость, как и беда, не приходит одна. Не успел он поговорить с Чойбалсаном, как позвонил Хрулёв, попросил приехать к нему на Гоголевский бульвар.

— Хорошие новости, — добавил он, чтобы Драчёв не волновался, а то, не приведи бог, и вовсе инсульт шандарахнет.

Новости и впрямь оказались хорошими. Пятно отстирывалось. Новая проверка состояния дел в снабжении 50-й армии не подтвердила фактов, обнаруженных первой проверкой.

— Кое-какие недочеты выявлены, но всё, Павел Иванович, каюк, нет больше грязного пятна на нашей репутации. Все приговоры обжалованы и отменены. Сурков и все остальные отправляются на Юго-Западный фронт к маршалу Тимошенко.

— Рядовыми?

— Зачем же? Все восстановлены в званиях. Правда, с орденом Суркову придется повременить.

— Вот ведь Достоевский!

— Кто Достоевский?

— Да Сурков. Достоевского ведь тоже к расстрелу приговорили, а потом отменили.

Возвращаясь в управление, Павел Иванович все напевал себе под нос:

— Паду ли я, стрелой пронзенный, или мимо пролетит она?

Монгольские лошадки, устранение пятна на репутации — жизнь посылала ему в этот день радости. Но что-то грызло под сердцем, какое-то нехорошее предчувствие. Ведь известно, что от радости до печали один шаг. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И все подобные народные мудрости. Вот и сейчас он чувствовал, что беды лишь отступили и вскоре нагрянут снова.

И, особенно остро ощущая тоску по жене, он тихо напевал, сидя в служебной эмке:

— Приди, приди, желанный друг! Приди, приди, я твой супруг...

Когда генерал-майор Драчёв подошел к двери своего кабинета и достал из кармана ключ со ступенчатой бородкой, что-то заставило его не спешить, он почему-то огляделся по сторонам и лишь после этого вставил ключ в замок. В последнее время ригель замка капризничал, он все собирался его починить, да руки не доходили. Но сейчас ригель поддался мгновенно, дверь распахнулась, и в следующую секунду некто, как мелкий бес, шмыгнул в кабинет первым, ошпарив ухо главного интенданта свистящим:

— Иди сюда!

Опешивший Павел Иванович так и замер в распахнутой двери, а этот бесёныш по-хозяйски прошел к столу, сбросил на него фуражку с черным козырьком, васильковой тульей и краповым околышем, уселся на стул, будто это он хозяин кабинета, и, стрельнув исподлобья в Драчёва злыми серыми глазами, повторил:

— Иди сюда, тебе сказано!

На нем была летняя гимнастерка защитного цвета, перечеркнутая от правого плеча до левого бока тонким ремнем, на груди орден Красного Знамени и медаль «ХХ лет РККА», но на малиновых петлицах всего три шпалы, что подвигло Павла Ивановича еще больше возмутиться:

— Вы что себе позволяете, капитан! Как обращаетесь к генералу! Немедленно покиньте мой кабинет!

— Слушай сюда, генерал! — продолжал хамить пришелец. — Сейчас ты еще генерал, а через минуту будешь рядовой. Сюда смотри!

Он вынул из нагрудного накладного кармана удостоверение, распахнул его и показал главному интенданту. С фотографии на Павла Ивановича взглянуло то же злое и довольно глупое лицо, как у сидящего за его столом. Но главное, что, подойдя поближе, он прочитал: «Капитан Кунц Сергей Станиславович, старший уполномоченный контрразведки». Вот так встреча! Он еще раз внимательно пригляделся к незваному гостю. Сутулый, весь в перхоти, прическа, что называется в народе, «Тоскую по ножницам», из кадыка торчат недобритые волоски, и никоим образом не похож на своего папашу, если только Станислав Юрьевич Кунц является его отцом. У того лицо приплюснутое, хитрое и лукавое, в глазах ирония и самоуверенность, а у этого физиономия вытянутая и выражение злобного дурака, не очень уверенного в себе, но пытающегося распоряжаться судьбами. У того пузико, а этот как гвоздь. Тому лет пятьдесят, а этому под сорок. Или он только выглядит старовато: ранние морщины, весь какой-то... искуренный, потёрханный.

Пришелец нарочито щелкнул корочками удостоверения, спрятал в карман, а из другого достал потрепанную желто-голубую пачку папирос «Волга–Москва», выудил из нее единственную оставшуюся папиросу, из которой обильно просыпался табак. В спичечном коробке у него оставались три спички, две из них чиркнули и не зажглись, третья осчастливила, папироса, почти опустошенная, зажглась, но мгновенно сгорела без остатка и потухла.

— Вашу мамашу! — выругался капитан Кунц, швыряя все эти папиросно-спичечные потроха в пепельницу. Выглядеть эффектно явно не получалось, и это его смутило. Но он пытался продолжить фанаберию, щелкнул пальцами с нестрижеными серыми ногтями. — Закурить сюда! Быстро!

— Не курю, — ответил Драчёв, делая шаги по кабинету и всем своим видом показывая, что он ждет, когда освободят его место за столом. Он думал о том, что не хочется, но придется упрашивать Сталинградский военный округ о выделении имущества со своих складов для фронта, ползущего на восток.

— Зачем же пепельница?

— Для гостей.

— Я что, не гость?

— Я вас не звал. А значит, не гость, а оккупант. Разрешите, я за свой рабочий стол сяду. У меня дел невпроворот.

Капитан Кунц неожиданно послушался, вскочил, понял, что провалил увертюру, лицо его сделалось еще злее, и он опять приказал:

— Садись сюда!

— Именно это я и намереваюсь сделать, — хмыкнул Драчёв, сел за свой стол, стряхнул с зеленого сукна табачную присыпку, открыл ящик и извлек из него первую попавшуюся папку. Сердце колотилось от негодования и неизвестности, чего ждать дальше. — Так какова цель вашего визита, капитан? Поверьте, мне некогда.

— Слушай сюда! — гавкнул Сергей Станиславович и вдруг сделался жалким, но вызывал гадливость, а не сочувствие. Он подошел к венецианскому окну, уставился в него, выпрямился, громко хрустнул пальцами. Вздрогнул, будто увидев на Красной площади нечто противное его натуре. Прищурился. — Все ясненько. Сюда, стало быть, поселился. Окошечки себе такие завел, не абы как. Венецианские? И как тебе все удается? На Минина и Пожарского любуешься.

— Не только. На храм Василия Блаженного, на Спасскую башню, на Кремль, в котором, между прочим, работает товарищ Сталин.

— Он не между прочим там работает, а работает. «Между прочим»! Выбирай выражения!

— Придется две тысячи триста тридцать второй склад перебазировать в Балашов... Слушайте, капитан Кунц, почему вы мне все тыкаете? Я же к вам на «вы» обращаюсь, хотя я старше вас и по званию, и по возрасту. Вам сколько?

— Сколько мне лет, это сюда не касается, — ответил незваный гость, почему-то всякий раз налегая на слово «сюда», из которого постоянно вылетали брызги слюны.

Бывают же такие уроды! Павла Ивановича тошнило от одного вида злого дурака. Вот про кого Чойбалсан бы сказал, что от него не пахнет человеком.

— Отцу вашему, Станиславу Юрьевичу, лет пятьдесят. Значит, вам тридцать. Хотя выглядите старше. Так?

«Если склады перебазировать в Камышин, Балашов и Баланду, отдел вещснабжения сможет возобновить работу по нормальному обеспечению войск».

— Ну, допустим, отцу пятьдесят четыре, а мне тридцать шесть. Откуда ты про отца знаешь? Впрочем...

— Знаю. Он все еще под арестом?

— О-ля-ля! — засмеялся капитан Кунц и щелкнул пальцами. — Мало ты моего отца знаешь. Он из любой передряги выкарабкается.

— Я почему-то не сомневался, — вздохнул и усмехнулся главный интендант, размышляя о том, что надо будет отрядить с фронта ответственных приемщиков для организации отправки маршрутных поездов непосредственно в армии.

— Слушай сюда! — снова озлобился Сергей Станиславович. — Отец-то мой выкарабкается, а вот ты под вопросом. Тебе самому сколько сейчас?

— Секрета нет, сорок пять в январе исполнилось.

«И от каждой армии нужны приемщики и сопровождающие».

— Вот сорок пять и останется, — осклабился капитан госбезопасности. — Вышак тебе грозит, ясненько? Вышачок! Как говорится... — Он снова уставился на Минина и Пожарского и процитировал: — «Случайно им мы не свернули шею».

— О, Джека Алтаузена вспомнили? — покачал головой Драчёв. — Ну, что же вы остановились? Продолжайте. «Подумаешь, они спасли Расею!» Так? «А может, лучше было б не спасать?»

«Уфимский пятьсот семьдесят первый склад тоже надо подключать, и немедленно».

— А между прочим, Джек Алтаузен ровно месяц назад погиб на фронте, будучи военным корреспондентом. Ему было столько же, сколько мне. А в это же время такие, как ты...

— Чем же я не хорош? — раздраженно спросил главный интендант. — Вот вы меня отвлекаете, а мне срочно нужно связаться с Борисоглебском и Липецком по поводу котлов для полевых кухонь. У меня не решен вопрос с брезентовыми ведрами. С конскими торбами. Много вопросов, а вы мне мешаете.

— Слушай сюда, — уже спокойнее и не брызгая слюной, снова сюдакнул капитан Кунц. — Нам все известно о преступном заговоре в интендантском ведомстве, которым ты руководил.

— Ведомством или заговором? — не понял Драчёв.

— Заговором! — рявкнул Сергей Станиславович. В букве «р» у него всякий раз что-то постреливало, как угли в костре. — Вам с Хрулёвым пока, как говорится, удалось замять дело генерала Суркова и выгородить врага народа. Но Сурков лишь звено в цепи.

— А, так Хрулёв тоже участник заговора?

— Не просто участник, а один из его руководителей.

— А Сталин?

— Что Сталин?

— Он тоже один из заговорщиков? Ведь он утвердил снятие судимости с Суркова и остальных. Слушайте, что вы мне голову морочите? А мне чрезвычайно срочно нужно подготовить приказ об эвакуации воронежского склада! Дело, не терпящее отлагательства.

— Воронежский склад подождет. Так... — Младший Кунц снова вперился злыми глазами в Минина и Пожарского. — «Довольно нам двух лавочников славить», — вновь процитировал он. — Склады, лавочки, магазинчики...

— Кстати, у Джека Алтаузена есть и неплохие стихи, — заметил главный интендант. — «Письмо жены» не читали? «Это Родина мне написала чистым почерком верной жены».

— А распорядись-ка, чтобы принесли папиросы и спички. Сюда. Быстро!

— Не могу. Никогда этим не распоряжался.

— Пепельницу на столе держишь, а папирос не держишь?

— Ко мне даже Сталин со своим табачком приходит, — с вызовом произнес Повелеваныч и добавил: — Сюда. Или он, согласно вашим сведениям, тоже руководитель заговора?

— А между прочим, никого нельзя оставлять вне подозрений, — вздернул брови капитан Кунц. — Таков принцип всех сотрудников госбезопасности. Даже самим себе нельзя доверять.

— А сами себя вы в чем подозреваете?

— Шутить изволишь?

— Ну, вы же только что сказали, что даже самим себе... Так все-таки что же вы от меня сейчас хотите? Я бы уже столько дел успел сделать! Термосы...

— Сейчас? Слушай сюда, нам известно, что у тебя в квартире на Тверской-Ямской скрывается повар-диверсант Арбузов. Признавайся, термос, так или не так?

— Почему же скрывается? Он временно проживает у меня за неимением собственного жилья в Москве.

— В каких вы с ним отношениях?

— В дружеских. — «Семьдесят вагонов, не меньше...» — Если это допрос, то почему не отвезти меня на Лубянку?

— Всему свое время, как говорится.

— И почему он повар-диверсант?

— А то ты не знаешь! Ваньку-то не ломай, как говорится. Арбузов травил на фронте бойцов. Ядом, как говорится.

— Где говорится? Каким ядом? Выражайтесь четче. Черт-те что, ей-богу! В Воронеже водопровод и канализация вышли из строя, нужно решать, что делать, иначе эпидемия...

— А вот мы и хотели у тебя спросить, каким ядом гражданин Арбузов травил красноармейцев?

— Мне кажется, у вас что-то с психикой не в порядке. Арбузов был ранен, утратил ногу, после излечения носит протез, служит шеф-поваром столовой Главного интендантского управления. Можем вместе пойти туда пообедать и убедиться, что никаких ядов пища не содержит. Вы позволите мне позвонить?

— Вашу мамашу! Звони, заодно выявим других твоих подельников. — Тут Сергей Станиславович достал из кобуры пистолет Коровина — первый советский браунинг — и наставил его дуло на главного интенданта РККА.

— Благодарю. — Павел Иванович снял трубку и позвонил Хрулёву. — Андрей Васильевич, простите за беспокойство. Да, Драчёв. Сейчас у меня в кабинете находится капитан госбезопасности Кунц Сергей Станиславович. Угрожает мне табельным оружием, требует признаний, каким ядом интендантское ведомство травит бойцов на передовой. Узнайте, пожалуйста, чтобы я мог дать ему ответ. Не то он застрелит меня ненароком. Спасибо. Жду.

— Смотри сюда! — приказал Кунц, едва только телефонная трубка вернулась на рычаги. — Мне лично дана разнарядка приводить приговоры на месте, в случае если враг оказывает сопротивление. Понял меня?

— Понял, русским языком хорошо владею.

— Так. Еще какими языками?

— Немного французским, немного немецким и совсем немного монгольским. А госпитальную базу по железнодорожной линии Камышин — Балашов вы вместо меня будете создавать? Более двадцати тысяч коек, между прочим!

— Слушай сюда! Про твое французское и монгольское прошлое нам хорошо известно.

— Что именно?

— В семнадцатом году, когда советский народ проливал кровь, совершая революцию, ты проливал кровь, защищая Париж от германской армии. В тридцать девятом, когда Красная армия доблестно сражалась на Халхин-Голе, ты ее обворовывал. Был изобличен генералом Жуковым и сбежал в Харьков. Как говорится, бесполезно изворачиваться. Оружие есть?

— Есть, но оно хранится и выдается только в особых случаях. Что вам еще рассказать? Вам известно, что в Заволжье необходимо срочно производить глубокую разведку по изысканию источников питьевой воды? Не знали, так знайте. Или, например, о вашем отце. Как он заставляет женщин спать с ним, обещая похлопотать за арестованных мужей. Знаете?

— Я знаю, что отец мой не ангел, — поморщился Кунц.

— Он в каком звании?

— Да уж не арминтендант, — усмехнулся Сергей Станиславович, впервые выдав что-то остроумное. Высшее интендантское звание, соответствующее маршальскому, хоть и было учреждено в 1935 году, так до сих пор никому не присваивалось.

— Думаю, и не комиссар госбезопасности первого ранга, — произнес Павел Иванович.

— Пока еще нет, как говорится, — осклабился Кунц.

— Мы с ним в санатории познакомились. В Архангельском. — Драчёв нарочно затягивал разговор, чтобы все наконец разъяснилось. Надо чем-то отвлекать придурка, не то возьмет да и пристрелит из пистолета системы Коровина. А в это время враг рвется к Волге, и нужно на ближайшее будущее планировать обеспечение войск фронта основными видами квартирного довольствия.

— Да уж мы знаем, как вы там развлекались, вашу мамашу, — ответил Сергей Станиславович, и в его голосе впервые подала признаки жизни ирония. — В то время как Красная армия, как говорится...

«Э, да сынок не идеализирует своего папеньку».

— Я-то не развлекался, а находился на излечении. Кстати, товарищ капитан, пистолет Коровина ведь не принят на вооружение.

— Он мне греет душу, как говорится.

«Еще одна новость: у него, оказывается, и душа есть. Может, не все потеряно?»

— А Минин и Пожарский почему вам не греют душу?

— Прислужники буржуазии.

— Позвольте, в их время буржуазии еще не существовало.

— В том или ином виде буржуазия существовала еще с каменного века. И ты это прекрасно знаешь.

— С вами интересно поговорить. Но ведь они изгнали из Москвы польских захватчиков. Точно так же, как сейчас Красная армия старается изгнать немцев.

— Поляки несли России свободу.

— Кто вам это сказал? Чушь несусветная, товарищ капитан. Вы же взрослый человек, а повторяете ерунду модных исторических псевдотеорий двадцатых годов.

— Польша всегда была форпостом свободы и демократии.

— Ну да, у вас же там польская кровь.

— При чем тут польская кровь? Да, мой дед был поляк, но это не имеет никакого значения. Кстати, полякам помогали доблестные украинские казаки-запорожцы, держали оборону в Подмосковье.

— Лучше сказать, не помогали, а обслуживали...

— Слушай сюда! — вновь брызнула слюна. — Ты что, решил тут исторический диспут затеять?

— Поверьте, у меня нет времени для исторических диспутов, у меня пожарных машин нехватка, с огнетушителями беда. Да, кстати, у нас, помнится, проходил допрос. И он как-то выдохся. На чем же мы там остановились? Вы интересовались, какими я владею языками.

— Японским?

— Увы, нет. Знаю только «банзай» и «харакири».

— Шпионил на японцев и не знаешь их языка? Вашу мамашу, как у вас все легко получается!

— Я не шпионил на японцев, — спокойно возразил Павел Иванович. — И больше видел их мертвыми, чем живыми. Какой следующий будет вопрос?

— Неужто никак нельзя распорядиться, чтобы принесли курева?

— Никак.

— Скотство какое-то.

— Вот мы с вами тут дурака валяем, а у меня армии не полностью перешли от зимнего обмундирования к летнему.

— Армии подождут. Так, ладненько. Следующий вопрос: в каких преступлениях тебя уличил генерал Жуков?

— Ни в каких. Он огульно и бездоказательно обвинил меня в присвоении материальных средств Сибирского военного округа.

— Дело Петина? Понимаю. — И Сергей Станиславович понимающе усмехнулся. — Да, вы с Петиным тогда прекрасненько нажились.

— Вы повторяете голословные обвинения Георгия Константиновича. И не могли бы вы убрать пистолет? Я ведь не сопротивляюсь.

— А кто тебя знает? Жуков не воспользовался оружием, и ты сбежал от него в Харьков.

— Сведения не точные. Меня направили в Харьков, уволив с должности помощника командира пятьдесят седьмого особого корпуса по материальному снабжению.

— Ложь! Ты сам себя туда назначил.

— Отрицаю. Следующий вопрос?

— Следующий вопрос: куда ты спрятал тело убитого тобой генерала Щепоткина, в квартире которого ты поселился на Тверской-Ямской?

— А у меня тоже вопрос: за что вы получили орден Красного Знамени?

— За то, за что надо! Где тело Щепоткина?

— Я его съел.

— Понятненько. С помощью повара Арбузова?

— Разумеется. Он приготовил из него жаркое по-бургундски.

— Долго будем шутки шутить?

— Да вообще-то это вы у нас по большей части юморист.

И такой пустопорожний разговор продолжался еще добрых полчаса, отнимая у главного интенданта РККА драгоценное время. Уже и пистолет Коровина спрятался в свою кобуру, а капитан Кунц устал стоять и присел на подоконник — но всё выплывали новые и новые вопросы, бесполезные и глупые.

Спасение наконец явилось в облике другого представителя органов, у которого в петлице пламенел ромб, а в удостоверении значилось: «Майор госбезопасности Штрудель Иосиф Товиевич». Он вошел вежливо в сопровождении двух сержантов того же ведомства, извинился за беспокойство, показал корочки и сердито спросил сержантов:

— Что стоим?

Те мгновенно бросились к капитану Кунцу и схватили его. Он пытался сопротивляться, и стало очевидным, что безумец обладает недюжинной силой. Но они оказались сильнее, защелкнули у него за спиной наручники, усадили на стул, забрали из кобуры пистолет. Рассмотрев его, один из сержантов хмыкнул:

— Коровина! Цирк!

Майор Штрудель взял другой стул, поставил его рядом с арестованным, сел и ласково обратился к изрядно огорченному Кунцу:

— Сергей Станиславович, не переживайте, все выяснится.

— Вы совершаете чудовищную ошибку! — с надрывом в голосе отозвался несчастный.

— Все когда-нибудь совершают ошибки, — вздохнул Иосиф Товиевич. — Орден и медаль вы сняли с трупа Щепоткина?

— Слушай сюда! Отвечать буду только в присутствии народного комиссара внутренних дел. Везите меня лично к Берии.

— Ну что ж, к Берии так к Берии, — снова соглашательски вздохнул Штрудель. — Берем гражданина Кунца, — кивнул он сержантам.

Те послушно взяли Сергея Станиславовича под руки, подняли со стула и повели к выходу из кабинета.

— К Берии, слышите?! — каркнул бедняга, и в букве «р» у него что-то опять выстрелило.

С тем он и исчез, а главному интенданту оставалось только попрощаться со своим избавителем.

— Уж извините, товарищ генерал-майор, — сказал Иосиф Товиевич. — Бывает.

— Куда его теперь? — спросил Драчёв.

— В Кащенку, — ответил майор, мол, а куда же еще?

— А Щепоткин и правда убит?

— Никакого Щепоткина нет, это лишь плод больного воображения.

— Откуда же орден и медаль?

— С полковника Отрошенко.

— А полковник Отрошенко?

— Разрешите удалиться, товарищ генерал-майор?

— А полковник Отрошенко?

— Жив пока. Но в тяжелом состоянии.

— Спасибо вам. — Павел Иванович от души пожал руку Иосифу Товиевичу. — Всего хорошего.

— Простите, что не уследили.

— Уж пожалуйста, следите. Скажите, а Кунц, он и впрямь Кунц? Удостоверение у него настоящее?

— К сожалению, настоящее. Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

На том наваждение закончилось. Павел Иванович подошел к венецианскому окну и посмотрел на Минина и Пожарского. Вспоминались детали недавнего допроса. Как сумасшедший Сергей Станиславович обещал в ближайшее время взорвать и памятник работы Мартоса, и неповторимое творение Постника Яковлева, а на их месте будет построен обелиск Мировой Революции и воздвигнут памятник «Победившая Свобода», и то и другое — творения той самой Содомитовой или Содометовой, о которой говорил Арбузов.

— Бред какой-то! — содрогнулся главный интендант.

— Да конечно же бред, — согласились князь из рода Рюриковичей Дмитрий Пожарский и думный дворянин, земский староста Кузьма Минин, избавители Отечества от поляков, литовцев и запорожских казаков.

Москву спасли Минин и Пожарский, а Драчёва — майор Штрудель. Павла Ивановича всегда удивляло, каких только не встречается фамилий.

Мысли разбегались во все стороны, как воробьи. Пулями простреливали огромное полотно дел, требовавших немедленного решения. Что это было? Почему ненормальный сын Кунца явился именно к нему? Единственная зацепка — Арбузов. Но все равно как-то ничего не укладывалось, не вязалось и не склеивалось. Допустим, этот псих узнал о связи своего папаши с Зиной, но чем тогда перед ним виноват шеф-повар столовой ГИУ? И какое отношение имеет главный интендант Красной армии ко всей этой интриге?

Скоротечное следствие, которое Павел Иванович пытался провести, стоя у окна и мысленно разговаривая с Мининым и Пожарским, рассыпалось песком и комьями, как бывает, когда идешь по зыбким тропам и куда ни шагнешь, всюду обвал. Одно оставалось ясно: явление мелкого беса есть предвестие какой-то очень большой беды.

Окончание следует.