* * *
На старуху бывает проруха,
Ну а эта глядит как пророк.
«Это что за деревня?» — «Чернуха.
Ничего здесь не трогай, сынок.

Далеко ль до беды неминучей?
Нет от горя спасенья, мой свет.
Превратишься в татарник колючий
И не вымолвишь слова в ответ.

Если дружишь еще с головою,
Не касайся домов и оград!
Люди стали цветами, травою.
Посмотри — это люди стоят!»

В огородах — пырей да полова,
А на улицах нет ни души.
«Как ты, бабушка, смотришь сурово!» —
«Уходи подобру-поздорову
И об этом нигде не пиши.

Тканой скатертью будет дорога.
Так-то, милый. Вот Бог, вот порог.
Эта кара, вестимо, от Бога.
Ничего здесь не трогай, сынок».

Я не верю ни в лихо, ни в чудо,
Но не надо мне новой беды!
Если просишь, то трогать не буду
Ни татарника, ни лебеды.

И ведра над колодцем убогим
Я касаться не стану, уйду
Поскорее по пыльной дороге,
На Полярную глядя звезду.

До тебя ли, старуха, мне дело?
Облака постепенно, несмело
Начинали на солнце сползать,
И печально ромашка глядела,
Будто силилась что-то сказать.


* * *
Мне снился Розанов. В помятой старой шляпе,
В пенсне кривом, он был угрюм и сед.
Усталый, выпивший, он почему-то папе
Передавал привет.

На даче в летний день он мял ногою глину.
Читаешь «Розанов», а думаешь — «малина»,
Да, та, пахучая, в запущенном саду,
У ржавой, перекошенной ограды.
Шмели шерстистые ей так в июле рады —
Летят к ней сквозь пырей да лебеду.

Ау, народники! Эсеры! Демократы!
Что муравейники напрасно ворошить?
«Что делать?» — спросите. А тот, в помятой шляпе,
Ответит мудро: «Ягоды сушить».

Когда бы выборы, то, взяв скорей половник
С кривой кастрюлею, мечтатель и поэт,
Голосовал бы я, наверно, за крыжовник —
Ворсистый, маленький, но в бюллетене нет

Того крыжовника, хоть он того достоин.
А коль не веришь мне, спроси пчелиный рой.
Мне снился Розанов — идеи русской воин.
Хотя на первый взгляд какой уж он герой...


* * *
Ушедших дней многоголосица,
Весь этот груз тысячетонный,
В хорей и ямб упрямо просится,
А не в анапест полусонный.

В такой советский, пищеблоковский,
Где соловей щебечет курский,
А не в туманный и не в блоковский,
Неизлечимо петербуржский.

Их было много — ярких, солнечных,
Но больше мрачных и дождливых,
Тех, что от полудня до полночи
Сверкают в каплях горделивых.

Там были лыжные и снежные,
С крутою горкою меж сосен,
И сложные, и безмятежные,
И в ночь летящие под осень.

Мне б этой ноткою лирической
Закончить все стихотворенье.
Просил же немец в тьме готической
Остановить свое мгновенье!

Смотрите, вот стою на фоне я
Прошедших дней, не зная страха,
И счастлив этой полифонией,
Что слаще Генделя и Баха.

Здесь речка Кудьма, речка Ивица,
Поля, сады и огороды...
А фуга все растет и ширится,
И далеко еще до коды.


* * *
Одинокий старик с аденомой
Сквозь больничное смотрит окно
На штакетник, на дворик знакомый,
Где больные стучат в домино.

Сквернословят, кидают окурки,
Увлеченные громкой игрой,
А напротив сидят в процедурке
Молодой дежурант с медсестрой.

Ей уролог про речку бормочет,
Где живут караси и язи,
А девица визжит и хохочет,
И понятно, что всё на мази.

Старичок, не лишенный рассудка,
В процедурку наметил маршрут,
А за ним, как утята за уткой,
Все ушедшие годы бредут.

Процедурки он дверь открывает
Под смолкающий гул голосов.
Медсестра недовольно вздыхает:
«Ваш укол в восемнадцать часов».

И глядят на него как на стенку
Из космических новых времен
Медсестра — сексапильная Ленка
И хирург — долговязый Димон.

А старик, озирая Димона,
Яко твой архипастырь с амвона,
Скажет им: «Попозднее зайдем».
Снимет с пальца кольцо Соломона,
«Все пройдет», — прочитает на нем.


* * *
Не важно, что она уже прошла.
Почти прошла. Она была удачной.
Над розой куролесила пчела.
Ползла букашка по коре наждачной.

Поросший одуванчиком бугор
Приветливо желтел в начале мая.
И что бы ни внушал нам Кьеркегор,
Тоска была забыта мировая.

Застенчивых травинок волоски
И паутины вкрадчивые нити.
Здесь никогда и не было тоски!
Ты все придумал, датский сочинитель!

Когда я вижу эту благодать
Под неподкупным куполом хрустальным,
Меня уже не сможет запугать
Твой детский ужас экзистенциальный.

Ты мучился, ты не видал ни зги,
В бреду срывая потные рубашки.
А жизнь и смерть давно уж не враги.
Они всего лишь бойкие двойняшки.

И юбочки, и серьги у сестер
Похожие, играют в те же прятки.
Апрельской ночью долго жгут костер —
Горят в костре шпаргалки да тетрадки.

Пройдешь с одной до старого пруда,
Девчоночьим причудам потакая.
Посмотришь, как колеблется вода,
Глядишь — с тобой сидит уже другая.

Такая же шалунья, егоза.
Не кажется ни страшной, ни жестокой.
Вот только что не светятся глаза —
Полны глазницы лунной поволокой.