А она все улыбалась...

В первый раз от нее отказалась мать в родильном доме: нежеланный ребенок от нелюбимого мужчины.

Как и ко всем отказникам, к ней не подходили нянечки, когда она плакала.

К отказникам не подходят. Они не должны привязываться, а должны сразу научиться выживать самостоятельно. Изредка кто-нибудь один отчаянно заголосит, требуя внимания, тепла, любви и ласки, потому что для этого, ему кажется, он и появился на свет, но вскоре он замолчит. Все они перестают в какой-то момент плакать, и лежат в одной комнате ряды молчаливых кулечков.

Как и все, она плакать перестала.

Она была премиленькая девочка, и ей повезло: ее вскоре удочерили. Но через пару лет выяснилось, что у девочки проблемы с развитием и она на всю жизнь сохранит интеллект пятилетнего ребенка. Тогда от нее отказались во второй раз.

Ее поместили в детский приют. Дети все чувствуют и понимают: девочка «другая». Вот ее и обижали часто. А она все лезла к детям, ластилась, дружить хотела. Над ней издевались, а она улыбалась. Не понимала просто, что обижают.

Как-то раз пришла молодая пара. Своих детей у них не было. Что-то не получалось, хоть оба были молодые и здоровые. Отчаявшись, они решили взять ребеночка из приюта.

Пришли, увидели сидящую в коридоре странную, с застывшей улыбкой и скрюченными пальцами на руках, девочку. Она была такая маленькая, такая незащищенная в этом широком, длинном коридоре. У девушки сердце кровью облилось. Захотелось эту девочку защитить. Вот и удочерили они ее.

В школу специальную отправили сразу, чтобы заполнить пробелы в развитии. Дома с ней занимались много. Любили очень.

Несколько лет они жили счастливо. Но в какой-то момент «мама» начала пропадать. Реже занималась с дочкой, позже приходила домой. Все чаще девочка слышала от нее «прости». Когда мама говорила «прости», она обычно гладила ее по щеке и как-то долго смотрела в глаза. Но больше не целовала щекотно в нос, как бывало раньше.

Ей было шестнадцать лет, когда «мама» как-то пришла домой и огорошила «папу» новостью: «Беременна. Не от тебя».

Папа собрал сумку и ушел. «Мама» прошептала в последний раз «прости» и, не смотря в глаза, отвезла на следующее утро девочку в специальный центр, а точнее, приют для подростков и взрослых с проблемами в развитии.

Больше «маму» она не видела.

По сравнению с остальными обитателями центра она оказалась способной.

Старшая воспитательница приметила ее и устроила работать на фабрику по изготовлению пуговиц.

Там проработала она тридцать лет.

«Нажимаешь на специальную кнопку, и хопа — вся лента в таких красивых блестящих пуговицах! А потом они едут дальше. Я им говорю: “Пока-пока!”»

Но фабрика закрылась. Всех уволили. Она разленилась, растолстела, а затем и вовсе перестала куда-либо выходить из центра.

«В то утро, пока мы ехали, она улыбалась... прости меня. Прости!»

«Мама» умерла. Перед смертью она рассказала своей дочери, тому самому желанному, не получавшемуся многие годы и вдруг случайно получившемуся ребенку, что до нее у нее была «дочь» — мамина тайна.

«Сестра» ее разыскала. «Мамина тайна» стала членом семьи. Она продолжала жить в центре, но на все праздники ее забирали.

Про мать сестра никогда не говорила.

Так длилось несколько лет. Несколько радостных ярких лет, когда она чувствовала любовь.

Но как-то на Рождество за ней никто не приехал. Не приехали и на Пасху.

В центре узнали — сестра развелась, забрала детей и уехала в другой город, не сказав ни слова, не попрощавшись.

«Я просто не знаю, что сказать... Прости!»

А по праздникам она все сидела нарядная, высматривая в окно машину сестры, и улыбалась. Она так и не поняла, что ее опять бросили.

Пусть будут зеленые!

«Летом ляжки плавятся, как сливочное масло на сковородке, когда садишься на горячую скамейку... А когда любишь, то огонь в груди горит», — думала Лора, сидя на уроке. — Но в кого же влюбиться?»

Оглядела класс. Остановилась на сидящем за соседней партой Пете. Тот, почувствовав на себе ее взгляд, поднял голову от тетради и, кивнув головой, спросил:

— Чего уставилась?

Лора отвернулась. Фи! «Чего уставилась?» Как грубо, приземленно. Нет, Петя не годится. Он еще ничего не понимает. Вообще, все мальчишки в классе ничего еще не понимают. Вот она, Лора, в свои пятнадцать лет уже знает и понимает, что такое любовь и как можно самозабвенно любить. Но чтобы так любить, и объект любви должен быть достойным.

«В кого же влюбиться?» — вновь пронеслось у нее в голове.

Она посмотрела в окно.

По улице шли две женщины с младенцами в колясках, разговаривая о чем-то своем, о материнском, несколько прохожих спешили по своим делам — в основном «старики», как мысленно прозвала их Лора.

«Кар-р-р-р-р-р-р-р!» — это ворона села на ветку прямо напротив окна, в которое смотрела Лора.

Вдалеке, направляясь к их школе, шел парень молодой, но уже явно не школьник. У него были черные, как у ворона, волосы и поднятый кверху воротник черного пальто, закрывающий пол-лица. Шел он медленно. Его явно что-то тяготило, в этом Лора была уверена.

Ее сердце забилось. Раз сердце бьется, значит, это любовь!

Отчего же он так задумчив? Неужели у него разбито сердце? Так пусть же знает весь мир, что сейчас, в этот миг, во вселенной, разделенные лишь стеклом, бьются два разбитых сердца: ее, от безответной, невозможной любви, и его.

Как трагично!

Лора страдала от несправедливости судьбы.

Тем временем парень уже давно ушел. А Лора все смотрела на опустевшую улицу и страдала.

Она представляла, как когда-нибудь, идя по улице, она увидит его, посмотрит в его, как ей казалось, голубые печальные глаза... нет, пусть будут зеленые! Она посмотрит в его зеленые печальные глаза и скажет: «Я вас люблю! Вы меня не знаете, но я вас уже давно люблю! Моей любви хватит на нас обоих. Я смогу составить ваше счастье!» Его растрогают ее чистота и наивность. Сила ее чувства разожжет и в нем пламя любви, и будут они жить долго и счастливо.

Как красиво!

Только надо, чтобы встреча непременно произошла осенью, в серый, тоскливый день. А то летом как-то слишком все ярко и радостно. И еще плавятся ляжки, как сливочное масло на сковородке, когда садишься на горячую скамейку. А сесть непременно придется, ибо от полноты чувств у нее подкосятся ноги.