Для кого-то Москва начинается с роддома, для кого-то — с праздничной кремлевской картинки под Новый год, а для Виктора Строева, как и для многих его сограждан, она началась с вокзала.

Внушительных размеров здание у железной дороги раньше казалось маленькому Вите чужим и даже враждебным. Он знал и помнил, что оттуда отец уезжал по работе куда-то далеко на восток, начинавшийся для мальчика сразу за тем семафором, за которым поезд постепенно скрывался из виду, надолго увозя с собой лучшего в мире папу.

В такие моменты Витя ощущал себя брошенным и затерянным, в глазах начинало влажно рябить, но мама тихонько брала его за руку и слегка срывающимся голосом говорила:

— Пойдем, Витюша. Папа скоро вернется.

Мальчик сжимал руку покрепче, но старался не смотреть на маму, понуро шагая по платформе. Не только потому, что было стыдно за свои и неловко за ее слезы, но и потому, что вся его безграничная привязанность к матери словно бы теряла прежнюю значимость в отсутствие отца. Это длилось недолго, и дома постепенно становилось легче, боль разлуки притуплялась, а недели через три-четыре, когда возвращался папа, жизнь снова становилась полной и безмятежной.

И вот однажды, по обычаю, вернувшись с сумкой соленой рыбы и сам весь какой-то соленый и сухой, отец поднял сына на руки, прижал к шершавой щеке и воскликнул:

— Витька, вечно ты растешь, как я уеду! Чем только мать тебя кормит? Вон какой вымахал, молодчина! Знаешь, что? Хватит уже дома сидеть! В третий класс перейдешь — и в Москву поедем. По рукам?

Пришлось, конечно, обрадоваться, чтобы не обижать папу, хотя особых чувств при этом Витя не испытал. Свой город в представлении мальчика был ничуть не хуже Москвы или любого другого места из школьного атласа. Просто потому, что нигде он больше пока не бывал, да и вообще не знал, как это можно — хотеть уехать из дома, такого родного и такого хорошего. Даже когда папа отправлялся на свой соленый восток, Вите не приходила в голову мысль увязаться вместе с ним — нет, он желал только, чтобы тот поскорее вернулся.

Вот почему, оказавшись ранним летом на вокзале с новеньким (своим первым в жизни!) дорожным чемоданчиком в руках, Витя не ликовал и не важничал, а хмуро и недоверчиво смотрел по сторонам. Мама стояла рядом и озабоченно смотрела на большое табло, а папа отошел узнать у тети за стеклом, когда же на этом табло появится поезд, который через полчаса должен увезти их в Москву.

Потеряв отца из виду, Витя насторожился и испугался: а вдруг, если поезд в Москву не поедет, папа вместо Москвы снова уедет куда-то один? Нет-нет, быть такого не может, чтобы поезд не послушался папу, ведь он всегда уезжал отсюда во столько, сколько было написано на его билете. Да и с востока он вернулся совсем недавно, соленой рыбы дома было еще достаточно.

Отчего же так неспокойно постукивало внутри?

Мальчик поднял голову и поёжился: они с мамой стояли под огромной люстрой, напоминавшей то ли выросшую из потолка гроздь винограда, то ли вздернутую юлу. Эта переливчатая махина появилась на вокзале несколько лет назад по заказу какого-то важного дяди, о котором уважительно говорили, что он-де подарил городу новый символ. Витя вспомнил об этом, но ему было невдомек, что бы это значило, а потому никакой особой гордости он не испытывал. Хотелось просто выйти из-под этой массивной стекляшки, потянуть маму за руку, отыскать папу и вместе с ними вернуться домой, к любимым книжкам и игрушкам.

Чудо-люстра попеременно меняла окрас, сначала наливаясь ярко-желтым, затем плавно переходя к зеленым тонам и в конце концов становясь холодно-голубой, словно превращаясь в нежданно проткнувшую крышу разбухшую сосульку. При всех своих размерах люстра давала не так уж много света, и все, чего он только ни касался, делалось сонным и тягучим, словно пропущенным через некий фильтр, размывавший четкость красок и замедлявший суетливую вокзальную жизнь.

Время было уже не раннее, почти одиннадцать вечера, и Витя то и дело тёр глаза и позевывал. Однако засыпать под люстрой было никак нельзя: а что, если она нечаянно упадет? — и в мальчике при мысли об этом невольно проснулось давнее изумление, оставшееся в нем с тех пор, как незнакомый бородатый дедушка в странной одежде подхватил шестилетнего Витю и трижды, что-то приговаривая, погрузил его в воду. Она показалась холодной, чуть ли не ледяной, но это больше от неожиданности. Новокрещеный мальчуган, не позволяя себе распустить нюни, как другие дети вокруг, отчего-то не стал спешить обратно к маме, но запрокинул голову и увидел много-много огней, изливавшихся с многоярусного светильника, похожего на торт со свечами.

Это восхищало и завораживало, и Витя, еще не знавший, что с ним случилось, вернулся тогда домой притихший и оглушенный, провалился в глубокий сон, а когда проснулся, почувствовал в себе что-то новое и окрепшее.

Одним словом, бояться вокзальной люстры, как бы зловеще она ни мерцала, ни в коем случае не следовало. Успокоив себя этой мыслью, мальчик уступил было тяжести век и прикрыл глаза, но где-то рядом внезапно послышался смеющийся папин голос:

— Вот ведь сонные тетери! Чего вас здесь так разморило?

— Так ты бы еще дольше туда ходил! — проворчала мама.

— А я вот нам гостинцев на дорожку припас. — Папа торжествующе достал из-за спины сразу несколько аппетитно шуршавших кульков.

— Ну зачем? Мы же взяли с собой все, что нужно! А что с нашим поездом, задерживается?

— Все нормально, посадка вовремя. Сейчас уже объявят. Не верите? Считаю до трех — а вы на табло смотрите. Раз, два, три!..

И тут же — вот так фокус! — расписание поездов вздрогнуло и зашелестело, осветившись свежей и такой долгожданной строчкой: «23:10, Москва, “Нижегородец”, путь № 1».

Люстра заструилась цветами спелого желтого винограда, но Витя, позабыв о ней, засеменил за родителями, только сейчас ощутив посильную тяжесть и значимость своего чемодана, пробираться с которым к вагону было куда увлекательней, чем в тысячный раз идти с портфелем в школу или даже домой.

Высокий усатый проводник в фуражке с блестящей кокардой подмигнул папе, как старому знакомому, ловко помог маме подняться в вагон по узорной подножке и протянул руку Вите, но тот, вспомнив героя какого-то фильма, небрежно, по-взрослому бросил: «Спасибо, не нужно», — и не без труда, но все же без посторонней помощи взобрался наверх.

Там, внутри, пахло свежим бельем, кипятком и чем-то еще вроде кожи или резины, чего Витя не мог пока точно разобрать. Эта неизвестная, но какая-то вполне вкусная и располагающая мешанина запахов обрушилась на мальчика еще сильнее, когда они с родителями оказались в купе, папа поставил сумки на полку, а мама, расстелив на столике скатерть, принялась разворачивать заготовленные припасы.

— Давайте сразу перекусим — и будем укладываться. Завтра рано вставать, перед Москвой надо выспаться.

— Один момент, подождите. — Отец вскочил, скрылся за дверью и, вернувшись через минуту, возгласил: — Скоро все будет!

В купе запахло жареной курицей, влажным хлебом и такой привычной маминой кухней, что Витя вдруг почувствовал себя как дома и безошибочно уловил самое главное: когда родители рядом, больше ничего и не нужно.

Послышался легкий, учтивый стук, мягко шаркнула дверь — и в купе сначала показались усы с подносом, а затем и их держатель — все тот же проводник, чинно поставивший на стол три высоких стакана в ажурных серебристых подстаканниках. Паровые змейки извивались поверх напитка янтарного цвета, и мама справедливо заметила:

— Пусть немного остынет.

— Ну уж нет, ждать мы больше не будем, — потирая руки, азартно парировал папа. — Не с голоду же нам помирать! Так ведь, сынок?

Оторвав от курицы ножку, которую Витя любил больше всего, отец протянул ее сыну вместе с куском черного хлеба, но не успел мальчик прикоснуться к еде, как ощутил под собой легкий толчок, волнующим комочком перекатившийся в область живота.

Стаканы звякнули, а мама, погладив мальчика по голове, радостно сказала:

— Вот и тронулись!

— Ура! Ура-ура-ура! — нараспев возгласил отец, ничуть не отвлекаясь от позднего ужина.

Все более часто и ритмично застучали колеса, поезд азартно свистнул, и в раме окна, как в кино, поплыли здания и огни, люди и деревья, дороги и машины. Затем все быстро скрылось в сумерках, но Витя даже не понял, что едва ли не впервые (если не считать поездок на дачу) покинул пределы родного города. Обгладывая косточку, мальчик болтал ножками на сиденье и увлеченно осматривал свое новое жилище. Блестящие ручки и вешалки, складная, почти игрушечная лесенка, упругая сетчатая полка на стене — все было так диковинно и интересно, что спать совсем не хотелось, хотя мама, допив чай, уже застелила постель, а это многое значило. Но вот папа достал из своих вокзальных кульков петушка на палочке и протянул Вите, отсрочив отход ко сну и продлив удовольствие рассказами о Кремле, Красной площади и «Детском мире», куда они непременно завтра сходят.

Витя слушал родителей, обожал их как никогда и обещал себе, что теперь-то уж всегда и во всем будет их слушаться, а еще — обязательно подтянет математику, чтобы больше не портить им настроение в конце учебного года.

Первый же случай сдержать обещание представился очень скоро. Убаюканный разговорами и разомлевший, Витя хотел было уйти на боковую, но папа настоятельно рекомендовал, дабы не бегать ночью по прерии, немедленно посетить секретную комнату для маленьких ковбоев. Собрав волю в кулак, мальчик нехотя зашнуровал ботинки и отправился за отцом по длинному, вихляющему коридору. Отправился — и не пожалел. Столь нужная вылазка в дальний конец вагона обернулась еще одним важным открытием: оказалось, что именно в этом удивительном месте можно приоткрыть дырочку на дне поезда и даже разглядеть в ней пролетающие под ним шпалы! И все это делалось простым нажатием ноги: металлическая педаль поддавалась туго, но приятно.

Теперь, когда мальчик знал почти все самое необходимое об устройстве вагона, можно было со спокойной совестью дать маме себя раздеть и уложить под одеяло, которое кололось шерстинками даже через хрустящий пододеяльник, но согревало и окончательно уносило в царство сладкого сна.

Витя проснулся рано и, не открывая глаз, сквозь веки уловил, что уже светает. Мальчик лениво обернулся: так и есть — за занавешенным окном мелькали серые тени, размытые наступающим утром. На столике лежал аккуратно завернутый в пакет сильно исхудавший петушок, уже вовсе без гребешка. Мальчик улыбнулся и увидел маму, которая, словно угадав его движение, потянулась навстречу, приоткрыла глаза и шепотом спросила:

— Витенька, ты уже не спишь?

— Ага... Мам, а когда мы приедем?

— Как только, так сразу, — сонно сказала она и снова закрыла глаза.

— А это через сколько?

— Часа через два, не меньше. Давай еще поспим, хорошо?

— Чего вы там шепчетесь? — послышалось с верхней полки. — Вставать так вставать!

Папа бодро спрыгнул вниз и поднял шторку.

— Ух ты, сколько сосен за окном! Витька, смотри, как солнце сквозь них играет. Только еще встает — а свое дело знает!

— И чего вам, мужчины, не спится? — зевая, протянула мама, но уже через пять минут была на ногах, организовала завтрак и отправила мужа за утренним чаем.

Вскоре Витя снова держал в руке тяжелый фирменный стакан, расспрашивал родителей о сказочной Москве и чем дальше, тем больше ее побаивался — уж слишком много в ней всего уместилось: и площади, и парки, и стадионы, о которых папа говорил с особой теплотой, а мама при этом почему-то морщилась.

Мальчик слушал и размышлял: интересно, конечно, когда столько всего в одном только городе, пусть и в самом главном, столичном. Но... если в Москве все есть, то зачем ей что-то или кто-то еще? Получается, что сам он, Витя Строев, и его любимые папа с мамой не очень-то там и нужны? Да разве такое возможно?

Вите это не нравилось, и он смутно чувствовал: здесь что-то не так, — но спросить боялся. Что не вызывало сомнений, так это трудяга-поезд, усердно мчавший их в Москву, уютное купе, ставшее новым домом, и опрятный усатый проводник, загодя предупредивший о скором прибытии в столицу.

Покидать вагон совсем не хотелось: мальчик только сейчас начал понимать отца, любившего путешествовать поездом по пять, а то и по семь суток куда-то туда, где страна все никак не кончалась и каждый раз дарила ему такие разные, ни на что не похожие истории, которых не было даже в лучших Витиных книжках.

О пяти днях, проведенных в Москве, можно было бы рассказать многое — да Витя и хотел так сделать, когда писал сочинение после каникул. Слова теснились и толкались на бумаге, а путного, как ни старался третьеклассник, все никак не выходило. Сложно было выбрать для описания что-то одно, когда так понравилось все сразу: не только «парк Горького» и «Детский мир», но и прогулка по Москве-реке, и футбол в «Лужниках», и даже Мавзолей, где мальчику отчего-то стало жаль дедушку Ленина.

Родители одобрили черновик, и мальчик старательно переписал все набело, добавив от себя еще одно, последнее предложение: «Когда вырасту, хочу стать проводником, чтобы каждый день ездить на поезде в Москву вместе с папой и мамой».