— Прихожанин номер Ѧ-м҃г, пройдите к аналою номер два, — с расстановкой произнесла регистратор за стойкой в притворе.

Сёма подошел к аппарату, напоминающему скорее банкомат, чем аналой, надел наушники с микрофоном и на сенсорном экране нажал «Начать исповедь».

Появилось окно с аватаркой священника. Соединение подвисало. Сёма поморщился — на заставке фото седобородого старика в дореформенном облачении. Такие еще не привыкли к оборудованию и пользуются им неумело. Наконец отец Анфим вышел на связь. Сёма снял блокировку с камеры и микрофона и двинул подбородком вперед в знак приветствия.

— Ох, слава Богу, получилось! Здравствуйте, молодой человек! — обрадовался батюшка, но следом сменил тон на соответствующий таинству. — В чем хотите покаяться? Вы можете исповедоваться удобным для вас способом: выбрать из предложенного списка грехов и отметить галочкой, или набрать на клавиатуре свои варианты, или же мы побеседуем с вами онлайн...

Увидев, как Сёма опустил глаза ниже окна трансляции и начал клацать по клавиатуре, отец Анфим робко прибавил:

— А вас не затруднило бы все-таки в микрофончик? Натуральней это как-то, да и я в инт’ерф’ейсе вашем не разобрался еще.

Сёма с шумным выдохом стер написанную строчку и свернул клавиатуру.

— Меня слышно? — Сёма загнул проволочку микрофона вплотную к губам, чтобы говорить тихо.

— Да, сыне! — ответил священник, наклоняясь к своему экрану, так что голос выходил наружу наушников.

— Каюсь, чилил все выходные вместо литургии. — Сёма задумался. — Буллил младшую сестру за двойку, еще это... бабушку пранканул, а она ладонь обожгла... ну, в тильте был целую неделю, агрился на всех. С чсв тоже траблы бывают... — Сёма разглядывал наэлектризовавшиеся на экран пылинки и места скопления следов от пальцев. Он вспоминал прошедший год и не заметил растерянного выражения лица священника.

— И короче, тут в колледже сбайтил я проект чужой и сдал раньше дедлайна. Кринжово мне от этого... — Сёма посмотрел в экран трансляции.

Отец Анфим сидел с огромной книгой в руках.

Сёма испугался: наверное, ищет в Писании, как наказывают за такой набор грехов. И прибавил как в детстве, когда пододвигал маме недоеденную тарелку:

— Я... всё.

Отец Анфим отложил книгу и пододвинулся на локтях к монитору:

— Сыне, прости меня, малоумного. Я искал в Ожегове. Я не знаю таких грехов. Если ты раскаиваешься, я сейчас на экранчик крест и Евангелие выведу, только ты на будущее объясни мне, старому, что ж это такое значит?

Сёма попытался припомнить, какие слова могли быть непонятны. Он привык, что мама или спрашивала мелкую о новых выражениях в лексиконе Сёмы, или сразу, пока не вылетело из головы, гуглила и скринила. Отчего ж бы и священнику не сделать так? Но Сёма терпеливо решил перевести:

— Ну, в общем, отдыхал на выходных, не пошел в храм. Ленился, получается? Потом, мелкую дразнил, обижал то есть. Над бабушкой пошутил, напугал ее. Настроение плохое было, прогонял всех, чтоб не трогали меня. Ну и задаюсь перед ребятами иногда, я в компании выше всех и здоровее... Ну и последнее — у... слизал я зачетную работу у однокурсника, ему не зачли, а мне поверили. Стыдно...

Отец Анфим опустил напряженно приподнятые плечи. Сёме показалось, что под странными словами он ожидал каких-то изуверств и теперь стал спокоен.

— Вот я... нафталин! — подобрал слово батюшка и по-свойски подмигнул Сёме.

Сёма кривовато улыбнулся.

— Из века в век называют по-разному, а грех-то какой был, таким и остается, — посерьезнел отец Анфим. — Леностью болеешь, милый, гордыню обуздать ленишься. Оттого и в уныние впадаешь — что сознаешь себя лучше, плодов дел, следовательно, хочешь больших, чем у ближнего, а сил-то прилагать надо не меньше, чем «обыкновенным», как ты их почитаешь. И от этой несостыковки гневаешься. Прогневаешься — тебя ближние и не тревожат, а ласки небось хочется, да еще и чтобы через силу, потому что себя выше ставишь и первым руки не протянешь. И чтобы к ближним приобщиться, начинаешь ты шалости не токмо безобидные, аки у младенцев, но и опасные учинять — пусть, мол, сначала через вред внимание обратят на меня, а потом авось и приголубят, ведь я же хороший...

На этот раз Сёма не понимал некоторых слов из речи священника.

«Наверное, в ответку стебёт меня своими архаизмами», — подумал Сёма.

— И ежели упомянутые прегрешения против семьи можешь ты покаянием перед ними и добрым делом загладить, то с последним твоим деянием так не получится — надо исправлять.

Сёму неприятно кольнуло в животе.

«Аппендицит, пора с маком завязывать», — подумал Сёма.

— Можешь ли товарищу вернуть работу и перед начальствующими его репутацию восстановить?

Сёма испугался:

— А я тогда с чем останусь? Мне никак уже не успеть новое сделать! Меня ж числанут! Я не могу! — засопротивлялся он и совсем забыл, что разговаривает не по скайпу из дома, а в храме на исповеди.

Несколько прихожан обернулись, и Сёма прижался к аппарат-аналою.

Отец Анфим нахмурил седые кисточки-брови, и они оттопырились вверх.

— Как тебе помочь, сыне... Где бишь ты учишься?

— В прикладном училище.

— А задание что в себе заключало?

— Иллюстрации и описание архитектурного сооружения будущего с усовершенствованиями.

Отец Анфим отодвинулся от монитора и растер указательными пальцами лоснящиеся крылья носа, изузоренные веточками кровяных капилляров.

— Вот что, сыне, — батюшка почти подполз на локтях к микрофону, — приходи в храм в воскресенье. На службу приходи. А после литургии жди меня у иконы мучеников Флора и Лавра. Я тебе принесу проект, а ты его отдай тому товарищу, и пусть он работу сдаст как свою. Ты ее накануне прочти и поправь, если где надо, словечки мои дремучие на ваши современные, только шибко не увлекайся, потому как учителя ваши, поди, тоже постарше будут. И гляди, сыне, как бы работа тебе ни понравилась — не жалей отдавать, потому что товарищ твой обиду незаслуженно перенес и за то ему воздаяние. — После этого наставления отец Анфим переменил тон, не дав Сёме ничего ответить. — В заключение должен вас спросить: раскаиваетесь ли вы в содеянном? Намерены ли более так не поступать?

— Да.

— Благодарю вас. Сейчас закройте глаза и наклоните голову.

Сёма услышал из глубины мембраны наушников скорый шепот разрешительной молитвы.

— Теперь вывожу на экран крест и Евангелие. Пожалуйста, перекреститесь и приложитесь к ним, — сказал священник уже в полный голос. — Причащайтесь завтра. Надеюсь, вы не забыли о посте и «Последовании ко святому причащению». Если у вас остались вопросы, вы можете отсканировать кьюаркод приходского сайта, где найдете памятку о подготовке к таинствам.

Сёма не успел после прошедшей беседы переключиться на сухой МФЦшный язык отца Анфима.

На выражение лица исповедника отец Анфим улыбнулся:

— Благословляю тебя, сыне! Приходи. — И вышел из трансляции.

Но выключил батюшка только видео, а звук забыл, и Сёма услышал отдохновенное кряхтение старика и скрип стула, на котором он заёрзал, разминая затекшую спину. Сёма снял наушники, чтобы не подслушивать оставшегося в одиночестве отца Анфима, и сам завершил конференцию.

* * *

По пути домой Сёма скачал плейлист «Последования ко святому причащению» и включил на 1,5х. В вечерней темноте дворов «Пятерочка» влекла светящейся вывеской, и голодный Сёма нырнул в яркий павильон.

«Надо что-то взять на перекус». Сёма оглядел прилавки. Все кругом было или не постное, или невкусное, или это не съесть по пути.

Сёма стал вспоминать, что носит на обед его однокурсница-вегетарианка.

Йогурт безлактозный... тефтельки из булгура... кабачковая лапша...

Но в отделе готовой еды были только ленивые голубцы и котлеты по-киевски. Сёма сглотнул слюну и отошел от витрины.

Ныряя из «Пятерочки» в темноту улицы, Сёма прижимал к себе локтем буханку хлеба и встряхивал от осадка бутылку томатного сока.

Сок закончился первым. Потом батон. А запричастные молитвы все не кончались...

Заходить домой в наушниках не хотелось: мама сразу начнет расспрашивать, как сходил в храм, да еще мелкая с уроками верещит. «Поставлю на паузу — потом не дослушаю», — сознался себе Сёма и сел на качели во дворе.

Никогда он еще не сидел на этой детской площадке с молитвами в ушах. Он отсиживался здесь, когда был влюблен — с Вайлдвэйсом, Молчат-домами и даже Полной-любви. Сейчас голова не была никем занята, и Сёма каждый вечер шел напрямую домой.

Сёма открыл «телегу» и отправил сообщение другу: «Сижу на площадке в темени и слушаю молитвы. Этот вайб».

Перечитал и отредактировал: «Эта ностальгия».

Системная пометка изменено показалась Сёме укором. Чему он изменил — манере сленга? Изменено отношение к жизни. Сёма хмыкнул всплывшему в памяти мему про экзистенциальный кризис.

Ностальгия тоже подходит. Завтра у Сёмы именины, и поэтому он идет на причастие. В храм сейчас почти не успевает, но двадцать пятого сентября — тут следовали щелчок языком об щеку и поднимание бровей, когда в компании Сёмы заходила речь о вере. Не сказать чтобы Сёма не пропускал ни одного дня ангела, но и пропускал их редко. В детстве мама разрешала не ходить на первые три урока, и они вместе шли на службу. Утром идти в храм было зябко, голодно и сонно. Мама брала Сёму за руку и прятала этот замочек из ладоней к себе в карман пальто. Сёма сначала крепко держался, а как согреется — высвобождал пальцы и щипал ниточки из швов кармана. К концу службы воздух уже был прогрет — как раз стояли денечки бабьего лета. И Сёма повязывал курточку на поясе и шел с полупустым рюкзаком в школу. На сердце было взросло и гордо, а просфорка — мягкая и вкусная.

Тогда семьей бывали в храме еще на Рождество — мама разрешала взять «только одну и самую закрытую» конфету из декоративного вертепа, украшенного гирляндами и еловыми лапищами. А на Пасху бабушка поддавалась на стуканье яиц — давала Сёме яйцо в пленочном поясочке-броне с узором, и он растюкивал бабушкино.

Подростком он стал заходить все реже и не заметил, как произошла реформа. Бабушка охала у экрана Спаса и перебегала из храма в храм, пока до того не добирались нововведения, так что наконец переехала на дачу и стала ходить в сельский храм, но у Сёмы дома не смотрели телевизор, и перемены не показались ему существенными. «Завтра надо будет рассмотреть хорошенько, что переделали» — на этой мысли Сёма понял, что прослушал всю молитву и читают уже «Пред дверьми храма».

«Надо было перед сном об этом подумать, щас-то чё», — стыдно мелькнуло в голове. Но именно что только сейчас — с молитвами на фоне — Сёма и мог подумать об этом.

* * *

Утром Сёма вышел в храм один. Собственный карман слишком просторный для одной руки и холодный. Ниточки в швах не торчат. Только раскрошенный автобусный билет с лежалыми катышками. И по пути Сёма грел пальцы растиранием своего карманного мусора в пыль.

К храму спешили люди, но старушек почти не было, то есть были возрастные женщины в строченых куртках и сапогах с высоким голенищем, но пропали колобочки-бабушки в вязаных платках, подвернутых на висках и уголочком достающих им почти до поясницы.

Сёма перекрестился на паперти и вошел. Пискнула магнитная рама. Притвор, как и прежде, занимала стойка регистратуры. В детстве Сёма выжидал, когда тетя-регистратор откроет со шпингалета маленькую дверцу и нырнет под подвижной столешницей, ленясь поднять ее. Тетя сразу становилась маленькой — после работы играющей в ручейки.

Эту самую деревянную стойку с бороздами, начерно забитыми многолетним касанием рук, заменили пластмассовой. «Как барная стойка», — поморщилось Сёме.

Сёма встал в очередь за свечкой и закрыл глаза. Он ждал, как звякнет о дно ящичка для пожертвований чья-то сдача, щелкнет канцелярская резинка, снятая с новой связки свечей, глухо стукнет корочкой о столешницу тяжелая книга учета, куда записывают на крещение или отпевание. Но Сёма слышал только приближающееся клацанье клавиш ноутбука и пиканье терминала. Подошла Сёмина очередь. Он оглядел стены за спиной у регистраторши, но не нашел рамки с размерами и ценами свечек.

— Мне одну маленькую свечку, пожалуйста, — обратился он к женщине в форменном жилете с эмблемой храма.

— Размер не имеет значения. Вам на сколько часов?

Сёма не понял. Маленькая восковая свеча сгорала под конец службы, то есть за час с копейками. Самых больших они с мамой не брали, но и они, кажется, не продержались бы больше пары часов.

— Как на сколько? А на сколько можно?

— Свеча может гореть от одного часа до суток, от этого зависит стоимость.

Сёма представил, что сейчас ему дадут химическую прессованную свечу, необычайно твердую и какого-нибудь темного цвета.

— Давайте на три... — замешкался он.

Регистратор вывела на экран кьюаркод для оплаты и протянула Сёме пластмассовый жетон.

— Приложите к считывающему устройству у нужной вам иконы. Уходя из храма, не забудьте сдать на регистратуру.

Сёма зажал в ладони выданный кусочек пластмассы с магнитом и прошел в глубь храма.

По стенам висели иконы без рам и без стекла. У некоторых под нижней стороной выдавался плоский подоконничек с горящими свечками. Все они были одного размера, и огоньки колебались как-то синхронно. Сёма отыскал икону Божьей Матери. Перекрестился.

«А куда прикладывать-то?..» Он начал оглядывать край иконы.

— На самом подсвечнике считывалка, — подсказал ему мимо идущий алтарник в форме такого же цвета, как у регистраторши.

Сёма наконец отыскал магнитную коросту на подоконничке иконы и приложил к ней свой жетон. Появилась еще одна голограмма свечки, и ее пламя стало покачиваться в такт остальным.

От свечек не было жара, не было и запаха воска. Сёма перекрестился еще раз и потянулся приложиться к иконе, но подсвечник мешал.

— Да куда ж ты лезешь поверх-то. Кнопку ткни, — услышал Сёма за спиной.

Это была старушка того типа, которого Сёма не обнаружил с утра. Она сама коснулась подсвечника, и он ящичком задвинулся под икону. Свечки исчезли. Сёма посмотрел на пальцы старушки, они напоминали сбарабанные хлопковые чулки, какие были на детских фотографиях его бабушки. Те собирались гармошкой на коленках — а у старушки кожа так же собралась на суставах.

«Она последняя восковая свечка в этом храме», — подумал Сёма.

Он потянулся к иконе и почувствовал неприятное жужжание, как от ноутбука. Быстро поцеловал экран и приложился лбом. Сделал шаг назад и вздрогнул — от прикосновения изображение ожило и благословляло его.

Сёма забыл выдвинуть подсвечник обратно и направился ближе к алтарю.

Иконостас оказался огромным экраном, разбитым на ячейки. Все иконы подвижны и взаимодействуют со своими соседями. Пророки разворачивают свитки и ведут пальцами по строкам. Предстательствующие перед Спасителем тянут к Нему руки и наклоняют головы, когда Он поднимает ладонь. Ряд двунадесятых праздников оживает по очереди — только поднимали на руки запеленатую Деву Марию, и уже Она поднимается по ступеням — и так циклично по несколько секунд каждого события земной жизни Матери и Сына.

Сёма перевел взгляд на солею — вышел священник с чашей. Это был недавний выпускник семинарии, сторонник реформы облачения. С детства он видел, как отец по вечерам застирывает волочащиеся полы единственного подрясника, какие борозды на запястьях оставались у него после служб от шнуровки поручей. Мама не могла подогнать по его скромному росту покупное облачение, и отец в нем жалко тонул, отвлекаясь от службы, чтобы поправить завалившуюся вбок фелонь. Теперь на этом молодом священнике были черные, свободные, расширяющиеся книзу брюки — они заменили подрясник. Сверху белая атласная сорочка с застежкой-косовороткой, вышитой люрексом, — нынешний подризник. А вместо прежней фелони золотой пиджак-кимоно — с широкими рукавами до локтя и глубоким запахом. Епитрахиль теперь выглядит галстуком, а узкие поручни шьются из стрейчевой ткани. Сёма не мог разглядеть всех деталей, но и пояс теперь для удобства защелкивается на фастекс, а к нему на карабин подцеплены небольшие набедренник и палица, больше похожие на брелоки. Отец Анфим особенно поддразнивал это изменение и говорил: «Раньше булатными мечами боролись с грехом, а теперь так — перочинный ножик». Но, осчастливленный удобством и возможностью щегольства, молодой священник не уязвлялся замечанием.

Он стоял на возвышении амвона — началось причастие. Когда Сёма поравнялся взглядом с его надушенной и короткой, будто почвопокровный мох, бородой, он вспомнил косматую и рассеченную бороду отца Анфима. «Это уж целый куст сфагнума», — подумал Сёма и потер нос о плечо, чтобы скрыть смешок.

Подошла Сёмина очередь. Прислуживающий алтарник разорвал бумажную упаковку и протянул священнику выставившуюся из пакета рукоятку. Тот достал пластмассовую ложку и ею зачерпнул Святые Дары. Сёма по привычке к металлической распростертой лжице крепко сомкнул губы, чтобы не обронить ни капли, но почувствовал, как края глубокой ложки царапают изнутри щеки и губы. Вкус вина смешался со вкусом собственной крови. Когда Сёма сделал шаг от амвона, священник отложил использованную ложку в приготовленный таз и взял следующую. Звук вскрывания деревянной палочки в кабинете терапевта, одноразовая посуда, как в упаковке синтетического доширака, — эти ассоциации стали неприятны Сёме, и он подошел к свечнице, раздающей просфорки в целлофановых пакетиках на узелке.

— Скажите, а зачем теперь все одноразовое?

— А ты что же, давно на причастии не был? Теперь все единоразное — нового штамма боятся.

— Да как же традиция? Они после службы эти ложки выбросят?

— Это вы-то, молодежь, о традициях! Кто ж эту реформу учинил? Вас же было не затащить в храм, все у вас шкварки — внук говорит, так теперь старомодное называют. Ну и понавешали с’енс’еров, все величие по подвалам — одна пластмассина! А теперь что, винтажа захотелось? — Тут свечница осеклась в причитании. — Не выбросят они крохи Тела Христова, не боись. Хотя правильно, боись, хоть на том удержишься. Вымоют они прежде их, воду — в колодец особый, и тогда только ложки в утиль.

Сёма почувствовал, какая обида затаилась в тех, кто помнил прежнее устройство храма. И горше всего бабулям-свечницам было оттого, что они сами, кто с хныканьем, кто с гундением, снимали писаные иконы со стен и прятали в подвал. Свечницы лишились своей настоящей работы — чистки замасленных подсвечников, соблюдения порядка в свечках, чтобы соседки друг друга не подтапливали, а теперь их обязанность стала следить за проводами и обеззараживать иконы химическими аэрозолями. С этих баллончиков старушки чихали и туго переглатывали — скучали по ранешнему тройному ландышевому одеколону, которым натирали стекла до блеска, и икона благоухала им вместе с праздничным окладом из хризантем. Они пожертвовали привычкой и любимым занятием — но молодежи в храме не прибавилось. Ребята или не знали об изменениях, или презрели «прогиб», выложив фото обновленного убранства храма с подписью: «Мы теряем все, что создано предками, мы теряем». Это были Сёмины однокурсники, они учились проектировать красоту и смеялись над тем, как неловко взрослые попытались угодить им.

* * *

День ангела в этом году пришелся на будний, и Сёма еще успевал в колледж. После полудня опять припекало, но завязывать куртку на поясе было бы стремно, и Сёма только расстегнулся. Придется пересекаться с Тоней Калифисовым, тем парнем, чью работу Сёма сдал за свою. Тоня умел в порыве нарисовать что угодно, но у него никогда не было своих материалов — они или терялись, или обламывались (а точить было некогда), или в процессе заканчивались. Он хватал попавшийся под руку ластик товарища и через пару минут за ненадобностью совал в карман. Когда нужно было поправить линию в следующий раз — он не помнил, что есть в кармане, а находил или поспешно выпрашивал следующий. Ребята делились, потому что зачастую в этом забытьи он рисовал за кого-то, войдя в раж и стараясь уже сильней, чем для себя. После пары к Тоне стояла очередь — не с благодарностью, ее обычно писали в соцсети в день объявления баллов, а за собственными вещами. Кто сидел ближе к Тоне, был ограблен им до последнего огрызка карандаша, кто подальше — обходился редким цветом пастели. Его фамилию иногда произносили как Клептофисов, и Тоня молча напрягал челюсть, никогда не отвечая, но потом во время пары просил в беседе таблетку нурофена, и девчонки его жалели. В этом семестре Сёма не стал вникать во вступительное задание и надеялся сдать ближе к сессии, но у препода неожиданно наметилась конференция, и он срочно просил перед отъездом сдать работы. Сёма весь вечер штурмовал отрывистыми сообщениями давно не появлявшегося в Сети Тоню. Написал его сестре. Та съязвила, что, пока братнины однокурсники батонятся, Тоня ботает, и кинула Сёму в чс.

За полночь Тоня таки ответил. Написал, что уже не соображает и может просто скинуть скан своей работы. Это был план летней площадки для коворкинга под открытым небом. Сёме так понравилось, что он взялся переводить проект в программу 3D-дизайна и закончил только к утру. Он поменял цвета и форму скамеек и воспаленным неспавшим мозгом решил, что работа вполне оригинальна, — в шесть утра отправил ее на проверку. Через неделю староста переслала список оценок. Семен Ошуствов — отлично, Харитон Калифисов — незачет. Преподаватель был занят в своей командировке и не отвечал на встречные письма.

— Ты выдохся, помогая этим дуботолкам! Фантазия не резиновая! Беречь идеи надо, а то они заработают, а ты будешь в занюханном колледже преподавать! — кричала мама Тони в этот вечер, а Тоня искал в Пинтересте, где могли быть воплощены все его наработки разом.

На следующий день Тоня пришел с градиентными подглазниками — от фиолетового к желтому. Вероятно, от бессонницы и головной боли. Но с собой у него был полный пенал всего необходимого, который он прицепил к ремню брюк, и больше ничего не просил у однокурсников. Сёма молчал.

* * *

В воскресенье он пришел в храм, как назначил отец Анфим. Уже обвыкся и взял свечку на час. Оставалось отыскать Флора и Лавра. На регистратуре сказали открыть онлайн-гид по храму на сайте.

Икона оказалась в закутке, даже без подсвечника. Один святой — совсем юный, другой — таких же черт лица, но с бородой. Оба — на конях. Сёма приложился к краю иконы, и когда отнял от нее лоб, изображение совсем изменилось: полотно занимал древний храм, у подножия лежали порубленные идолы, а Флор с Лавром — на куполе — веревками подтягивали к макушке крест. Сёма заглянул с торца иконы, но не увидел кнопки, потрогал нижний край — ничего. Перекрестился, снова коснулся лбом иконы — теперь в центре колодец, и языческие воины ведут к нему связанных Флора и Лавра. Сёма не мог понять чуда смены и прикладывал пальцы ко лбу и к губам, пытаясь сличить температуру.

— Чего лбом-то бьёшьсь? — подошла с аэрозолем знакомая уже свечница. — Все руками ляпают, а ты лицом туда же. — И прыснула на круглый отпечаток Сёминого лба.

— Так тут ползунок был? — смешался он. — А я думал, чудо...

— Чудеса теперь тут не показывают, — насупилась снова старушка, — токмо мультики. Возьми вон. — И сняла со стены стационарные наушники.

Сёма услышал отдаленный лошадиный топот, следом заглушенный стуком молотка по дереву. Зазвучал тропарь святым. На последних словах Сёма хотел промотать назад, чтобы расслышать непонятные слова, но почувствовал руку на своем плече и вздрогнул.

— Ишь, покровители архитекторов, мученическую смерть приняли за то, что языческое сооружение в православный храм обратили. Правильно, что послушал. Потом и житие прочти — на последнем слайде.

Отец Анфим оказался высоким и крепким, но сутуловатым от старой привычки на офлайн-исповеди наклоняться к прихожанам. Сёма растерянно протянул ему сложенные ладони.

Тот благословил, но руки не подал.

— Не целуют нынче, вирусов боятся. Но на тебе заместо. — И вложил Сёме в пригоршню флешку.

«Такими уже никто не пользуется, — подумал Сёма. — Где он это откопал?..»

— Может, вы мне лучше файлом в «телеге» или ссылкой?

— Этими вашими я не пользуюсь. Меня дочка научила, я все на ящике храню. Бери-бери! Потом еще зайдешь отдать! — И отец Анфим хитро улыбнулся.

* * *

«А ведь мог на регистратуре с запиской оставить — специально меня гоняет. Третий раз за неделю в храм пойду», — ворчал Сёма вечером в своей комнате, вставляя в ноутбук подржавевшую флешку.

Открылся список файлов.

Цитаты св отцов печать

Сп о здр

Сп о уп

Проповедь к 15:02

Августюшины фото

Для семинарии

Новый храм

Сёма открыл последнюю папку. Джипешка и вордовский документ. Он щелкнул по изображению. Нарисованный простенькими цветными карандашами храм сфотографировали и подрезали, из-за чего изображение немного скосилось.

Пузатый храм дореформенного образца. Купол прозрачный, составленный из стеклянных пластин. В нем отражаются облака. На колокольне, кроме самих колоколов, какие-то связки бубенчиков и установка, похожая на синтезатор. Верхний ярус опоясывает крытая веранда, а на ней скамейки. На нижнем ярусе зигзагом тянется система кашпо, из которых свешиваются цветы, а понизу ползет молодой девичий виноград, покрывая собой кирпич.

Сёма полез открывать описание.

«Если это все, то помянем Тоню... Лучше совсем неуд, чем стариковская работа».

Текст оказался небольшим, но набранным двадцатым таймсом. Сёма убавил и стал читать.

Прихрамовая территория есть начало храма. Это предпритвор, место отдохновения. Здесь разбит сад, установлены фонтаны и пруд с рыбами. Природное изобилие должно напомнить прихожанину о потерянном райском саде, посему на подступе к паперти человек настроится на «сокрушенно-надеждную» молитву.

Внутренние части разнятся между собой, символизируя духовное преображение. Притвор вымощен камнем как начальный этап — и христианской истории, и очищения души.

Основная часть храма находится ярусом выше и соединяется с притвором лестницей. Ступени разного размера — от малого увеличиваются постепенно. Материал — тоже камень, но гладко обработанный. Сама же средняя часть с деревянным покрытием пола. По углам расставлены кадки с низкорослыми деревьями, иконы покрыты живым окладом с мхом и мелкими цветами, способными держаться на вертикальной поверхности. Вокруг среднего яруса — крытая веранда. Она предусмотрена для молящихся, которым по состоянию здоровья может быть душно или тесно в помещении. Действие службы будет слышно с веранды. В ясную и теплую же погоду веранда может радовать дух молящихся, позволяя им во время богослужения созерцать красоту Божьего мира с высоты.

Алтарь по уровню заметно выше основной части. На солею также можно подняться, преодолев несколько ступеней, на амвон — еще несколько боковых ступеней. На время причастия к амвону подставляется лесенка для прихожан, в остальное время данное пространство ощущается для молящихся недосягаемым, что сокрушает дух, зато возглашающего священника видно из каждого уголка при любой степени заполненности храма.

Над центром основной части — стеклянный купол. Он абсолютно прозрачен, потому как символическое его назначение — представить глубину небосвода. Зачастую в куполе пишут изображение Спасителя, пусть же люди видят плывущие облака сквозь купол, пусть луч солнца проникает в храм, пусть стекают по стенкам капли дождя, а в рождественскую ночную службу видно звезды. На окнах повешены шторы-портьеры ради символического эффекта — в моменты, когда врата алтаря закрыты и погашен свет в храме, когда гасят свечи — тогда опускают и портьеры.

Балконов-клиросов минимум два, и они сообщаются между собой — это устроено ради возрождения прямого смысла антифонной традиции. Кроме того, хоры могут быть разделены на мужской и женский. При возможности появляются третий клирос и третий хор — детский.

Выше клироса — колокольня. К колоколам следует добавить ксилофон и связки свободно висящих бубенчиков, они будут звенеть даже в бездействии звонарей — от колебания ветра.

В алтаре пол стеклянный, под стеклом — трава. В святая святых же, у Горнего места под стеклом, вода — в напоминание о хождении Христом по волнам моря. Убранство алтаря богато, но не позолотой, а пышными и редкими растениями в настенных горшках...

Сёма утомился читать. Выписанный отцом Анфимом храм выходил дышащим, живым, но старым. Себе такой проект Сёма не присвоил бы, вопреки опасениям священника.

Он написал Тоне:

Тох _23:17

Слышал ты с проектом проманался _23:17

Я думал помочь _23:18

Мне дед один отдал вариант храма тип по наследству. Он такой стрёмненький но что то есть. Ты бы мог поправить на свой вкус.

В любом случае это быстрее чем заново писать _{23: 31}

Харитох, прости это я твой проект сдал поэтому у тебя неуд если хочешь я все скажу преподу только он может щас не прочитать но я дозвонюсь скажу чтоб он тебе отл поставил а мне неуд но ты даже в этом случае проект забирай потому что я его доработать не смогу а у тебя мозгов хватит

измен. _00:56

Исходящий звонок 00:00 _01:25

Исходящий звонок 00:00 _01:27

Тоня прочитал сообщения утром.

Сём, ты чего? _07:03

А зачем ты это сделал? _07:09

Я вспомнил... _08:17

Ладно, Бог с тобой, покажи хоть храм что ли _08:17

Сёма отправил файл и пошел вместо колледжа в храм отдавать флешку. Он не знал, как ответить на сообщения, и боялся смотреть в глаза вживую, пока игнорил в «телеге». В храме он застал отца Анфима болтающим с регистраторшей с кактусом в руках.

— Пришел! А я вот вдохновился трактатом и притащил ежище сюда, может, не выкинут. Скажу, что это антенны, если что, — кивнул он с улыбкой на регистратуру, вероятно, извиняясь тем за повторенную шутку.

— Я вам флешку принес.

— Ящичек? Спасибо! Ну как, принял товарищ работу, или с повинной пойдешь к учителю?

— Еще не знаю. Попросил показать, но пока не согласился, — пробубнил Сёма.

— А не примет — не расстраивайся. А турнут из колледжа, так, поди, к нам в семинарию? — прищурился отец Анфим.

Сёму передернуло при виде огромной черной рясы.

— Да ты на меня не смотри, меня уже не перекроить, рясу тоже. Будешь модничать! Ну да не пугайся. Примет он извинения, чай, не такой колючий, как этот. — И отец Анфим погладил широким огрубевшим пальцем молодые колючки кактуса.

Сёме бзыкнул телефон, он посмотрел уведомление из «телеги» через верхнюю панель.

Тоня писал:

Я почитал. Клёво! Многое можно развернуть! Есть технические нестыковки, но пока пофиг. Я сейчас внутреннюю схему делаю. Ты в моделировании шаришь, какая у тебя версия скечапа? Можешь с драйверами помочь? И вообще, давай вместе делать. Если ты этого деда знаешь, подскажешь мне, что он имел в виду в некоторых местах, а то я в храме сто лет не был. А со сдачей работы забей, приедет наш с конфы, тогда и выясним. Ок?

Сёма стоял изумленный.

— Вон тем двум молиться не забывайте, пока строить будете. Не боишься колодца-то? — Довольный отец Анфим высунул кончик языка поверх уголка старческой лиловой губы и понес кактус в алтарь.