Александр Шаганов любезно согласился предоставить журналу "Москва" для видеоверсии журнала две свои песни:
"Донорская кровь" (музыка А. Федоркова, слова /А. Шаганова) и "Ушанка набекрень" (музыка В. Малежика, слова А. Шаганова)

Александр Шаганов о себе, о группе «Любэ», секретах песенной поэзии и хорошей литературе

Поэт Александр Шаганов — один из основателей группы «Любэ». Он написал десятки стихов для песен, ставших хитами группы: «Батько Махно», «Атас», «Станция “Таганская”», «Не рубите, мужики», «Не валяй дурака, Америка», «Конь», «Комбат», «Там за туманами», «От Волги до Енисея»... Песни на его стихи поют многие звезды нашей эстрады. Он лауреат всевозможных премий, автор двух поэтических книг. А еще он дает сольные концерты, пишет картины, водит экскурсии по Таганке и преподает основы песенной поэзии в Центре Игоря Матвиенко. В марте Александр Шаганов отметил 60-летие. В интервью «Москве» он рассказал, как не поступил в Литинститут и стал поэтом-песенником, раскрыл некоторые секреты своей поэтической кухни и подробности работы над хитами группы «Любэ», а также дал несколько советов начинающим авторам.

Илья Оганджанов. Вы один из самых востребованных отечественных поэтов-песенников, хиты на ваши стихи поют десятки исполнителей. Многие песни ушли в народ. Как вы ощущаете свой звездный статус? И есть ли он у поэта-песенника, или вся слава достается исполнителям?

Александр Шаганов. Отвечу словами Есенина: «Я о своем таланте много знаю. Стихи — не очень трудные дела. Но более всего любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла». Для меня это определенный постулат.

Прожив 60 лет, я анализирую прошедшее и понимаю, что человек я амбициозный и тщеславный, особенно был таким в юные годы. Песни мои знает огромное количество людей. Но их создатель остается в тени. Во многом это происходит из-за отношения к поэту-песеннику и вообще к творцу в наше время. Есть люди, которые таскают фортепьяно, а есть, которые на нем играют.

И.О. Когда вы начали писать стихи и как они стали текстами песен?

А.Ш. Я был крестьянским внуком, смекалистым. И понял, что в стране, строившей развитой социализм, подростку с окраины напечататься невозможно. Молодыми поэтами у нас считались в ту эпоху 40-летние. Господь меня миловал от всевозможных литературных объединений, но зато подарил круг общения — молодых 16-летних поэтов, таких же творческих, как и я. Творческая компания у нас была хорошая: Саня Басов, сын Владимира Павловича Басова, Димка Пёрышков, дружим до сих пор, сейчас художник заметный. И я понял, что надо писать песни. Потому что с песнями не надо ждать, пока тебя напечатают. И сразу начал писать стихи для песен.

А любовь к песне — это от моего старшего брата. Он на шесть лет был меня старше. Родители купили ему на свою голову хороший магнитофон. И он интересовался всеми новинками. И музыка дома просто грохотала. Уроки мне мешала делать. Всю его эстетику ВИА-культуры я переслушал. И когда писал свои первые песни — я решил категорически не писать про любовь. Наслушался с магнитофона своего брата. А начал искать новые темы. И сразу написал «Деревянные церкви Руси». В 17 лет. «Деревянные церкви Руси, перекошены древние стены. Подойди и о многом спроси, в этих срубах есть сердце и вены». Это эмоционально новая тема. Литературно хорошо сделана. Хотя у меня последняя строчка была «Всем вопросам найдутся ответы». Сейчас все так рифмуют: стены — ответы. Запросто. А я понимал, что это не рифма. От меня это потребовало усилий, я же неопытный человек был. И как озарение пришла строка: «В этих срубах есть сердце и вены».

Вообще, я счастливый человек, передвигаюсь по жизни со своей юношеской мечтой — писать песни. Поэт-песенник... Может быть, сейчас это звучит как анахронизм, а я, наоборот, всячески педалирую: я — поэт-песенник. В нашей стране это должно звучать гордо.

И.О. Советская эпоха подарила нам выдающихся поэтов-песенников. Кто для вас авторитет, образец для подражания? Есть ли поэты-песенники, у которых вы учились?

А.Ш. У нас целая плеяда прекрасных поэтов-песенников. Игорь Шаферан, Михаил Танич, Леонид Дербенёв, с которыми я был знаком, они меня молодого поприветствовали, я им благодарен. Андрей Дементьев, Николай Добронравов, Михаил Рябинин, Михаил Пляцковский, Анатолий Поперечный. Спускаемся дальше по временной шкале, прямо в рифму: Михаил Исаковский, Евгений Долматовский, Михаил Матусовский. Еще дальше — Василий Лебедев-Кумач, Лев Ошанин, Алексей Фатьянов. И так — до Есенина. У нас просто безупречная песенная лирика. Песни, которые стали нашим золотым запасом. И поэтому мне, Шаганову, хочется соответствовать тем вершинам-величинам.

К этому ряду я причислю и Высоцкого, и бардовскую песню.

А учился я у всех. Легкости — у Дербенёва. Это для меня огромный пример. Лиричности — у Фатьянова. Напевности — у Рубцова. Наша настоящая песенная поэзия — всегда на стыке с классической книжной поэзией. И всегда хотелось, чтобы мои строки и напечатанные выглядели бы удобоваримо.

Ярчайший пример, конечно, Рубцов. Сколько прекрасных песен написано на его стихи! А Есенин — вот парадокс: примерно каждые 10 лет рождается какой-то супермузыкальный шлягер, хит на его стихи. В мои 16 лет я все каблуки истесал на дискотеках под «Я московский озорной гуляка». Прошло лет семь — Малинин с песней «Мне осталась одна забава». Потом «Монгол Шуудан» — «На московских изогнутых улицах». Пройдет месяц-другой — и какой-нибудь молодой 25-летний споет новую песню на стихи Есенина. Он по-прежнему актуален. Вот этой песенной традиции хочется соответствовать.

Песенная поэзия — часть непрерывного литературного процесса. Кто думает, что песня это какая-то ерундистика, глубоко ошибается. Песня — это идеология. Утром в газете — вечером в куплете. И иностранцы учат язык по нашим песням. Матушки в колыбелях младенцам напевают.

И.О. Почему после школы вы не пошли по гуманитарной стезе, например в Литинститут, а выбрали технический вуз — институт связи?

А.Ш. Я вам сейчас письмо покажу, как я не прошел творческий конкурс (демонстрирует письмо). Я в 18 лет отправил стихи в Литинститут на творческий конкурс. Мне было интересно пройти это сито. Я не прошел. А письмо сохранил. Теперь им козыряю.

Потом пошел в технический вуз. Но мне было все равно, куда поступать, абсолютно. Тогда была другая эпоха. Такого количества гуманитарных вузов не было. И опять же я крестьянский внук. Родился в Москве, но род мой по отцу из-под Суздаля, матушка из-под Смоленска. Это они встретились в Первопрестольной. Обычная семья. Получить профессию инженера — вот это порядок. Я в нашем роду первый, кто получил высшее образование. Спасибо государству. Но тяга к учебе у меня была всегда. С юных лет я всегда хорошо учился.

И.О. И много читали?

А.Ш. Я прогуливал занятия — и ехал в читальный зал. Потому что в периодике нельзя было почитать ни Цветаеву, ни Пастернака. А мне хотелось узнать.

В 10 лет я услышал, как папа в разговоре обмолвился, что Рубцов умер, задушила его любовь. Я поехал в читальный зал ДК АЗЛК. Прихожу: «Скажите, у вас Рубцов есть?» Мне говорят: «Мальчик, тебе не рано его читать?» Я думаю: что там, может, какая-нибудь эротика? Дали мне книжку. Я полистал, ничего, конечно, не понял. Но интерес у человека был. Это страсть, это тебя влечет.

И.О. В 1989 году вы с композитором Игорем Матвиенко и вокалистом Николаем Расторгуевым основали группу «Любэ», для которой написали огромное количество песен. Как это было?

А.Ш. К тому времени я уже написал «Владимирскую Русь», которая побывала во всех хит-парадах и была выпущена многомиллионным тиражом. Я, 23-летний, приезжаю познакомиться с Матвиенко. Говорю ему: «Слушай, я написал стихи сегодня ночью. “Осень-государыня, вам одной покаюсь, светлыми дубравами я бреду, скитаюсь. Осень-государыня, болен я невольно песнями усталыми, звоном колокольным”». «О, — говорит, — какие прекрасные строки». — «Да, — отвечаю, — но музыку на них будет писать другой автор». Он спрашивает: «Извини, а зачем ты мне тогда их показываешь?» Говорю: «Чтобы ты видел, в какой я нахожусь творческой форме».

У нас не было студии. Записать негде было. Тогда вообще ничего не было. А у моего товарища была студия. Он был такой зажиточный крестьянин. Я пришел, поклонился: «Андрей, дай нам возможность записать...» Еще у группы даже названия нет. Он: «Ну, приводи своего товарища». Приезжаем с Матвиенко. Андрей по-деловому, по-хозяйски говорит: «Игорь, я вас совершенно не знаю. Под гарантии Саши даю вам неделю времени на студии. Девок не водить, водку не пьянствовать, халтуру не делать. И чтобы через неделю я вас тут не видел. Потому что у меня сейчас “Мираж” пишется, Тальков, Маликов». Мы вышли. Матвиенко говорит: «Даже как-то неприятно стало, он меня первый раз видит, а так жестко поговорил». — «А что ты удивляешься? Ну, зажиточный крестьянин. Ключи-то он нам дал от студии... Пойдем да запишем». Мы записали за неделю пластинку. И вот прошло 36 лет. И наш Андрей руководит Центром Игоря Матвиенко. Его правая рука. Андрей Борисович Лукинов. По-прежнему жестковат в переговорах. Вот так. Мы вместе в одной обойме уже столько лет. Уже за одно это можно приветствовать друг друга.

И.О. Какой вам вначале виделась группа? Какие творческие задачи вы ставили перед собой?

А.Ш. Идея группы «Любэ», хоровое пение — это Матвиенко. Мы все его поддержали.

Творческая задача постоянно модернизировалась. Изначально это была группа хорошего настроения, задора, может быть, даже студенческого, потому что мы в таком возрасте находились. Немножко сродни КВН. Юмор в песне. И чувственная лирика. «Не губите дерева», «Было время, был я беден» — вот эти линии. Миша Андреев хорошие, глубокие тексты написал. А после появления песни «Комбат», когда коллективу уже было пять лет, началось другое движение. Группа приобрела федеральное звучание, условно говоря. И мы повзрослели, и страна. Шуточки закончились, начались военные действия на территории России. И вообще жизнь середины 90-х была достаточно суровая.

Я иногда говорю, что, может, вообще был рожден на этот свет как автор, чтобы всю эту литературную канву придумать для Николая (Расторгуева. — И.О.). Под его голос. Потому что это действительно уникальный, в моем случае, исполнитель. Все нюансы, которые я в тексте напишу, он их транслирует. А у меня тексты для песенной поэзии порой непростые. Особенно «Станция “Таганская”». «Станция “Таганская”, доля арестантская, белая акация на дворе цветет. Станция “Таганская”, стрижка уркаганская, Маня Облигация денег не берет. Первая проталина, похороны Сталина. Гипсовую статую сняли втихаря. Эх, шестидесятые, гордые, пузатые. Разбавляй проклятую песней блатаря». Это не типичный песенный эстрадный текст. Надо понимать, о чем поется.

И.О. Читаете ли вы сегодня «толстые» журналы?

А.Ш. Раньше я их выписывал. Подписаться на «Юность» не представлялось возможным. На «Новый мир» тоже. Мне «Знамя» досталось. С удовольствием тогда прочитал повесть «Верный Руслан». Эпоха тогда читабельная была. Сейчас зрение уже не то, не могу быть таким книгочеем, как в былые годы. Но все равно читаю, безусловно, в основном перечитываю.

Довлатова моего любимого. Чехова. Булгакова. Мемуарную литературу. Довлатов в свое время вернул меня в состояние читателя взахлеб, которое в юные годы бывает.

Эдуард Лимонов. Тоже очень созвучная мне проза. Он судьбой расплатился за свои страницы, это видно, когда читаешь. Такая мускулистая литература. У меня был случай с ним. Зашли с женой в «Библио-Глобус». Книга у него вышла, и он автографы раздает. Я тоже купил книжечку, подошел, в очереди постоял. Говорю: «Эдуард Вениаминович, подпишите, пожалуйста: “Поэту Шаганову”». Он сидит, поднимает на меня глаза, такой цепкий, бунинский взор: какой еще, на фиг, поэт тут, понимаешь? А я стою улыбаюсь. Потом открываю книгу — каллиграфическим почерком: «Поэту Шаганову».

И.О. Чем текст песни отличается от текста стихотворения? Есть ли какие-то секреты у поэтов-песенников? Особая работа с рифмой, ритмом, выбор слов?..

А.Ш. Песня идет от народной напевности и образности. «Окрасился месяц багрянцем, где волны шумели у скал. Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал». В четырех строчках — и драматургия, и трагедия, которая случится, и интрига какая-то. И напевность, весомость. Весомость каждого слова.

И конечно, в песне важен юмор. Например, линия Высоцкого в песне, она тоже мощнейшая. Его отчасти можно к поэтам-песенникам отнести.

Песня — это малая форма. В песенных стихах должна быть скрытая напевность. Должна быть, как Пастернак говорил, неслыханная простота. Возьмем «Катюшу» Исаковского. «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой». Ну что тут такого? «Выходила, песню заводила про степного сизого орла. Про того, которого любила, про того, чьи письма берегла». Какая-то детскость, наивность во всем. А с музыкой это становится поколенческой песней, почти гимнической. Это как рыба. Вот она без воды — плавниками бьет, рот открывает. Думаешь, беззащитная вообще. А пусти ее в реку — не поймаешь. Обрела свою стихию — и всё.

Напевность, недосказанность, образность, чувственность, исповедальность. Это все черты песенной поэзии. И прежде всего — напевность.

Литературные генералы всегда уважительно относились к тем, кто писал песни. Твардовский про Фатьянова говорил: «У меня “Тёркин”, литературный памятник, но эти Лёшины строки, “Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат”, это для меня полет, я так не смог бы...»

И.О. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи...» А из чего вырастает стихотворение для песни?

А.Ш. Песни бывают разные. Те, что пишутся по вдохновению. Из размышлений о жизни, из какой-то подоплеки, что-то увидел, услышал — какую-то жизненную ситуацию. Бывает песня вырастает из разговорной фразы. До конца невозможно объяснить. Это как любовь, любят не за что-то. Тумблер какой-то переключается в голове. Бывает, из ироничной фразы. Это такие песни для «Любэ», как «Не валяй дурака, Америка», «Глеб Жеглов и Володя Шарапов». Вот первая строчка: «Глеб Жеглов и Володя Шарапов». В этом есть ирония и теплота. «За столом засиделись не зря». Видите, нужно попроще писать. И чтобы обязательно глагол был. Не надо сильно мудрствовать с рифмами. Например, буква «в» в конце строки — для песни это не есть хорошо. Давайте снова повторим эту строчку: «Глеб Жеглов и Володя Шарапов». «Ловят банду и главаря». Я просто написал, чтобы сценарий был. Но подспудно рождается другой смысл. О том, что происходило в эпоху Горбачева... Пишешь об одном — люди читают про другое. Потом важно придумать яркое слово. «Атас». Были стихи про Жеглова и Шарапова. А припева не было. Матвиенко написал мелодию и музыкально оформил припев, мотив написал. И нужно было написать слова припева, подрифмовать. Сидим мы с ним, я ему накидываю и говорю: «Смотри, весна отменная, послевоенная...» — «Знаешь, — он мне говорит, — по настроению да, но чего-то не хватает, какой-то яркости». И правильно говорит. Потому что «весна» обыденное слово. Сколько этих вёсен. Тут в мою башку приходит слово «атас» из лексикона какого-то не повседневного. Я говорю: «Там должно быть что-то вроде слова “атас”». Он говорит: «Так вот же, атас, вот, атас». — «А, тебе нравится? Сейчас, секундочку... Атас, — говорю, — эх, веселей, рабочий класс». Он говорит: «Великолепно». — «Танцуйте, мальчики, любите девочек». Рабочий класс. Мой папа — шесть классов образования, ребенок войны. Всю жизнь маляром работал. В очень хорошей организации. Он говорил: «Рабочий класс — это серьезная штука». Так что рабочий класс у меня от папы переселился в песню. Это я сейчас так объясняю. А тогда все спонтанно было. И всегда нужно чем-то удивлять. Как актер Алексей Дикий говорил: «Чем будем удивлять?»

И.О. Что бы вы посоветовали начинающим поэтам-песенникам и поэтам, которые хотят писать песни: с чего начать, каких ошибок надо избегать и как понять, что ты написал слова для песни?

А.Ш. Если ты владеешь пером, то сможешь написать песню. Понять ее законы, войти в эту воду, пускай не сразу, но обязательно получится. Я считаю, песню может написать любой человек. Два условия. Первое: любить литературу, знать на уровне школьной программы, что такое ритмика, рифма. И второе: любить песню, это свойственно большинству людей, живущих в нашей стране. Но написать ее нужно так, чтобы был свой почерк. В общем, пишите песни, друзья мои. А молодым ребятам, которые вступают на литературную стезю, хочу сказать: пишите песни в обязательном порядке. Хоть ты прозаик. «Заправлены в планшеты космические карты...» — Войнович. Написал десять песен. Одна до сих пор любима космонавтами. Вас не хватает в песне, людей, владеющих словом, призванных под знамена литературы. Хоть драматург будь, но напиши десяток песен, потом выдохни, успокойся, и пиши свои критические статьи.

А когда придумаешь одну по-настоящему популярную песню — все остальное дело техники. На тебя сразу обратят внимание. Потому что очень мало талантливых поэтов-песенников. Очень мало. Любой успех — и тебя сразу все найдут, все с тобой захотят познакомиться. Так было и в моем случае.

Я сейчас встречаюсь с творческой молодежью. Матвиенко меня привлек, у него академия, я там читаю курс «Песенная поэзия». Интересные ребята. Я им говорю: «Пока вы страстью не будете пылать, внутренней, самому себе доказать, обществу доказать, прямо такой спортивный азарт, боксерский должен быть у вас, ничего не сдвинется. А чтобы прийти в песню весомо и надолго — нужно свой, новый язык внести в песню. По сути, жизнь за всех нас сочиняет. Только надо это увидеть».

И.О. «Мне и рубля не накопили строчки», — писал Маяковский. Стихами, как говорят, не заработаешь. Как обстоит дело с текстами песен?

А.Ш. Предыдущее поколение, советских поэтов-песенников, было очень серьезно поддержано гонорарной политикой. Профессия поэта-песенника в Советском Союзе была одной из самых высокооплачиваемых. Гонорар в месяц мог составлять 12 тысяч рублей. А следующие месяцы похуже — восемь. Потом 10 тысяч. Это при средней зарплате 120 рублей.

Сейчас другое время. Другие гонорары. Сейчас время продюсерское. Смещение акцентов. И это снижает сочинительский азарт.

И.О. Через несколько дней после начала Великой Отечественной была написана «Вставай, страна огромная». И после появилось множество прекрасных песен о войне, которые мы поем до сих пор. Идет четвертый год специальной военной операции, но ничего равновеликого не создано. Хотя песни и стихи пишутся. Почему СВО не родила песен, которые полюбил бы народ?

А.Ш. Действительно, Лебедев-Кумач написал эту песню на третий-четвертый день войны. Потому что звоночек был. И он понимал, что он состоит в структуре (в Союзе писателей. — И.О.), от него ждут этого. И его ответ, как творца, незамедлительно последовал. Но когда структуры нет, то и ждать нечего.

Ни государство, ни Союз писателей — никто тобой не интересуется, тобой, автором, никто. А тут такие события развернулись. Я написал песню. Отнес на радиостанции. Что-то полтора раза прозвучало, и всё... А кто это решает? Это решает редактор.

Союз писателей сталинских времен отличался отношением вождя к Союзу. Кто-то скажет: «Их там подкармливали, писателей, поэтов». Нет, он их просто сплачивал. А когда настал момент — писатели и поэты из своих пушек ударили сразу.

И.О. Сегодня много спорят о патриотизме. В чем, на ваш взгляд, он заключается?

А.Ш. Песни до тебя писали — вот напиши хотя бы не хуже, чтобы они были. Можешь написать лучше — хорошо. Или полы до тебя тут мыли, чисто было — вот ты сейчас моешь полы, чтобы не хуже было. Можешь лучше? Пожалуйста. Но чтобы не было бардака.

Мы в «Любэ» любим нашу страну. Какие уж мы патриоты, пускай другие скажут. Но агитировать нас за Россию не надо. Мы, так сказать, стоим на позиции. Патриотизм в том, чтобы страну, которую тебе родители передали, ты передал своим детям, хотя бы не хуже. Каждый на своем месте.

Беседу вел Илья Оганджанов.