Кафедра литературного мастерства и кафедра новейшей литературы Федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего образования «Литературный институт имени А.М. Горького» провели со 2 декабря 2024 года по 10 января 2025 года конкурс литературной критики «Напрасно говорят, что критика легка» в номинации «Критика». Были представлены рецензии, эссе и статьи конкурсантов. К участию были приглашены все желающие, пишущие на русском языке.

Критериями оценки конкурсных работ были композиция, стиль, владение художественными средствами.

Победителей определяло жюри конкурса из руководителей творческих семинаров Литературного института и преподавателей кафедры новейшей литературы. Возглавил жюри ректор Литературного института Алексей Николаевич Варламов.

Предлагаем вниманию читателей работы победителей конкурса.

Евгения Менжук

Евгения Викторовна Менжук родилась в городе Пересвете, расположенном близ подмосковного Сергиева Посада. Окончила факультет журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова и аспирантуру там же. С 2022 года получает второе высшее образование в Литературном институте имени А.М. Горького. Занималась на семинаре литературной критики профессора Е.Ю. Сидорова, продолжает обучение на семинаре драмы П.В. Бабушкиной. Работала в федеральной, региональной и муниципальной прессе в качестве журналиста и главного редактора. Публиковалась в альманахе «Этажерка». Неоднократно удостаивалась наград за победы в конкурсах журналистского мастерства: «Лучший журналист года» в региональном конкурсе «Нам здесь жить», лауреат первой премии губернатора Подмосковья в конкурсе «Человек труда», за цикл подготовленных ею публикаций в защиту древнего Радонежа газета «Сергиевские ведомости» была признана лучшим печатным изданием России. Победитель конкурса Литинститута «Напрасно говорят, что критика легка» (2025). Живет в Пересвете.

Дмитрий Данилов и его Сережа
Рецензия на пьесу Дмитрия Данилова «Сережа очень тупой»

Вопрос «что хотел сказать автор?» при анализе пьесы «Сережа очень тупой» представляется крайне важным. Нарочитый абсурд ее содержания, возникновение и движение множества аллюзий, притчевость сюжета требуют учета подтекстов, скрытых связей, лишь тогда прочитанное обретет истинный глубокий смысл.

Что может произойти в течение часа?

Известны слова самого Дмитрия Данилова об «иррациональном, вторгающемся в размеренную жизнь обычного человека», с которым «придется иметь дело и как-то на него реагировать».

События происходят в течение одного часа в одной московской однушке. Нет случайных и лишних действующих лиц: главный герой и его супруга, трое неизвестных. Голос в телефоне. Шесть. Для одноактной пьесы вполне.

Фабула небогата. Курьеры — три Николая из одной и той же деревни Грязи Липецкой области — доставляют главному герою «посылочку». Что в ней, он не знает, доставку не заказывал. Но принять неожиданное отправление не отказывается.

Трое визитеров усаживаются рядком на диван. Сергей спохватывается и пытается выдворить их, но те поясняют, что подходят к работе «с душой» и потому уйти просто так, не поговорив «по душам», не могут: «...надо же каждому человеку, чтобы с ним кто-нибудь посидел! Поговорил! А то живем как эти... Как чужие! Без души!»

Николаи Степановичи удивительно похожи друг на друга. Все они работают в «Службе доставки», где трудятся и их жены и дети, а кто еще не работает, тот учится в Академии персональной логистики при этой самой «Службе».

Поняв, что курьеры не собираются его убивать, Сергей смиряется. По истечении часа они сулят вручить нежданную «посылочку». Вот экспозиция и завязка.

Начинается развитие действия. В ходе разговора по душам курьеры упрекают героя в том, что у того нет детей, хотя, казалось бы, какое им дело? Тут как раз выясняется, что всех их одинаково зовут и все они из деревни Грязи, «откуда же еще?».

То ужасаясь, то цепенея, Сергей выслушивает истории про клиентов «Службы доставки». Одного курьеры похоронили и отпели, второго невольно спасли от смерти, третьего чуть не зарезали при экстренной операции. Демонстрируя свой профессионализм, доставщики поют «Вечную память».

Придя в себя, Сергей начинает смеяться, ибо, по его мнению, доставщики несут какую-то «ересь».

Курьеры предлагают Сергею поиграть в города, при этом абсурд достигает максимального комического эффекта. Наступает некоторый перелом: «по душам» курьеры уже наговорились и теперь интересуются, верит ли Сергей в Бога. Ничтоже сумняшеся герой заверяет, что он агностик, то есть считает вопрос существования Бога выходящим за рамки человеческой компетенции. Второй курьер по-отечески прогнозирует: «Помирать будешь — поверишь».

Неожиданной кульминацией звучит песня доставщиков. Ее герой признается в страшных злодеяниях, но в финале во тьме его растерзанной души появляется лучик света — «чистый лучик света средь кромешной ночи, нечем его, братцы, задушить».

Возвращается Маша. В отличие от Сергея, она сразу понимает, что происходит, и приглашает курьеров за стол. Сергей обнаруживает, что офиса «Службы доставки» на карте нет. Абсурд сгущается — откуда же они? Курьеры несколько смущенно задают Маше традиционный вопрос о детях и наконец уходят, оставив посылку-сверток.

Понять, откуда посылка, Сергею также не удается. Маша велит ему унести сверток подальше, уверяя, что в нем нечто «страшное». Тот не сразу соглашается, ему мнится, что в нем что-то «живое». Шевелится! «Жаль, если подохнет». Маша настаивает, а по уходе Сергея поет странную песню «Сережа очень тупой», поскольку «нет у него понимания чувства движенья вещей и теченья событий».

В заключение герои буднично обсуждают бытовые проблемы.

Таков сюжетный строй пьесы. Казалось бы, ничего не произошло. Курьеры доставили посылку, которую получатели тут же унесли подальше. И всё.

Небесная троица курьеров: евангельские и ветхозаветные мотивы

По сюжету понять, что хотел сказать автор, сложно, поэтому рассмотрим пьесу с иной точки зрения. Если считать ключом к пьесе евангельские и ветхозаветные тексты, то выстраивается довольно стройная система авторского замысла.

Пришедшие ниоткуда незваные гости, три курьера с одинаковыми именами, происходят из деревни Грязи. Грязь в библейских текстах — мощный символ. Это и метафора праха и пыли, из которой Бог создал первого человека, и символ взращивания на плодородной земле благовестного семени, и метафора смирения и воскресения. Грязью исцелил Иисус слепого, из грязи воскрес Лазарь четверодневный. Грязь — метафора человеческой души.

Таким образом, можно предположить, что троица курьеров из Грязей имеет божественную природу и символизирует христианскую Святую Троицу. Автор даже пытается придать индивидуальные черты каждому лику, сохраняя при этом основное их свойство — триединство. Различение возраста автор, видимо, связывает с понятием Сын Божий.

«Служба персональной доставки» связана с отправлением божественного Промысла. По словам курьеров, она существовала и в советское время, когда вера официально была запрещена, но божественное предопределение, конечно, не исчезало.

Родственники, служащие в «Службе доставки», образуют ряды ангелов, архангелов, херувимов, серафимов, также являющихся проводниками божественной воли.

Приходят божественные силы к герою без зова, потому что человек является творением Божиим, Бог заботится о каждом и протягивает ему руку.

Одно из важнейших христианских понятий о свободе воли интерпретируется в рассказах курьеров о трех адресатах доставки. Похороненный клиент символизирует ветхого человека, кровавый — искупление первородного греха, передумавший — спасение благодаря свободной воле, дарованной человеку Им.

Что обозначает игра в города, во время которой один клиент умирает, а Сергею становится плохо? Можно предположить, что она является символом Вселенского потопа, устроенного Богом, дабы спасти человечество, населить землю праведниками. Начинается игра всегда портом Архангельск, названным в честь главного из архангелов — Михаила, а заканчивается тем же именем Грязи, ставшим символом человеческой души, взращивающей божественное семя о Благой Вести.

Игра заканчивается, когда Сергей обреченно произносит название Грязи, а визитеры тут же спрашивают о доставшейся ему от бабушки иконе.

Песня курьеров — духовный апофеоз пьесы. Сергей здесь выглядит комически: он интересуется, верят ли они сами в себя. В песне поется о душе, забывшей свое истинное назначение: погрязшая во тьме греха, забывшая о Боге, ослепшая, ветхая, она видит «лучик света», который является метафорой ее воскресения.

Компоновка событий, таким образом, становится понятнее. Божественные силы вторгаются в земной мир Сергея и его жены Марии с целью осуществить свой Промысел — доставить и вручить отправление. Земной мир соприкасается с горним, и происходит ряд ситуаций, определяющих противоречивый, даже антагонистический характер этих отношений.

Что было в посылке

Проясняется с точки зрения Евангелия и образ Марии. В отличие от Сергея, она сразу понимает, кто перед ней, и весьма успешно вводит небесных курьеров в заблуждение. Здесь намечается отход от евангельской традиции, означающей Благую Весть о приходе Спасителя и наступлении Царства Божия. Трансформация образа Марии является, пожалуй, самым неоднозначным из всех постмодернистских трактовок автора. Божественные силы принимают ее за истинную деву, преломляют с ней хлеба, пьют напиток, который в ее исполнении представляется им божественным.

Однако, как только за ними закрывается дверь, Мария требует от Сергея немедленно вынести сверток, она не принимает божественного отправления, страшится его. Образ Марии становится ликом перевернутым, в ней горит уже не божественная, а инфернальная сила. Она знает, что в свертке младенец, потому беспокоится, чтобы Сергей не развернул его. Она не хочет пускать младенца в мир.

Отчество Сергея — Николаевич — говорит о том, что он сын Николаев. С ним компонуется песня Марии. Это трансформированный до наоборот гимн человечеству, которое ничего не понимает, боится иллюзорных опасностей, блестящий ум ни к чему его не приводит, главный страх — страх Божий — ему неведом. «Бедный тупой мой Сережа» — эти слова обращены ко всем.

Утратившая веру в человека Мария представляет собой инфернальный образ. В пьесу вторгается апокалипсис. Мария просит унести ребенка, смыть следы его присутствия. Мир переворачивается — Мария отказалась от младенца! Это кризис времен, конец бытия с христианской точки зрения. Нет младенца — нет Благой Вести, основы христианства! Люди живут, не понимая, зачем они пришли в этот мир, на что им Богом данная жизнь. Божий Промысел, призванный напомнить им о сути бытия, отвергается. В земной жизни не остается ничего, что напоминало бы о том, что люди — творения Божии.

Апокалиптические мотивы становятся глуше, когда вернувшийся Сергей сообщает, что сверток кто-то забрал. Появляются свет и надежда.

«Не так важно, что было в посылке, — говорит сам Дмитрий Данилов. — Возможно, то, что могло изменить жизнь героев в положительную или отрицательную сторону».

Автор рассказал евангельскую историю о приходе Спасителя в постмодернистской трактовке, на современный лад. В постмодернистской традиции даже образ Марии трактуется как инфернальный, как предтеча апокалипсиса. Мир утрачивает устои, не принимаются жертва и божественная помощь. Свобода воли не ведет к свободному движению к Богу. К таким выводам можно прийти, анализируя пьесу Дмитрия Данилова с позиций библейской этики.

2024

Дмитрий Вилков

Дмитрий Владимирович Вилков родился в 1986 году в Горьком. Окончил филологический факультет Нижегородского государственного педагогического университета и там же аспирантуру. Работает преподавателем Нижегородского технического университета имени Р.Е. Алексеева. Стихи публиковались в журналах «Юность», «Дружба народов», «Знамя», «Урал», «Алтай», «Нижний Новгород», «Дон», в «Литературной газете», а также в сборниках «Поэзия: Новые имена» (фонд СЭИП, 2022), «Мир литературы. Новое поколение» (АСПИР, 2022). Участник и стипендиат Форума СЭИП-2021 и Форума СЭИП-2024, Школы писательского мастерства ПФО (2022). Участник Итоговой мастерской АСПИР (2022). Лауреат премии памяти Сергея Короткова «Форпост» (2023), победитель Всероссийского Слета молодых литераторов в номинации «Литературная критика», 2-е место (Большое Болдино, 2024). 2-е место конкурса Литинститута «Напрасно говорят, что критика легка» (2025). Живет в Нижнем Новгороде.

Одиночество и свобода
Эссе о подборке стихотворений Александра Переверзина «Гутенберг на полставки» (Знамя. 2022. № 12)

Подборка стихотворений поэта Александра Переверзина прежде всего ставит перед читателем вопрос: что же это за «Гутенберг на полставки»? Может быть, название связано с профессиональной деятельностью (он главный редактор известного поэтического издательства «Воймега», которое как раз в конце 2022 года прекратило свою многолетнюю работу)? Возможно ли, чтобы здесь совпали тонко подмеченный автором (не без толики трагической иронии) личный момент и большое время исторического разлома нашего общества? Как знать...

В то же время «Гутенберг на полставки» — строка из важнейшего стихотворения подборки «Нахожусь в междуречье беспокойства и злости...». Не современный ли Вавилон перед нами? Уже в первых строках определена позиция героя — промежуточная, пограничная; это ситуация последнего выбора, когда во весь рост встают последние, проклятые вопросы, «где слова человечьи превращаются в кости». Не случайно в одном из самых страшных и совершенных стихотворений Переверзина «Я лежал на животе» (заставляющем вспомнить гениальное чемодановское «Я небрежно лежал на столе») больного героя в палате посещает сама смерть-искусительница в образе инфернально-пошловатой лжемедсестры с повадками ведьмы, а рядом буквально гибнет сосед по койке, видимо поддавшийся колдовским посулам «безмятежности и свободы» без QR-кода. Внутренний протест героя лишен пафоса, негромок (прямо по Баратынскому), но оказывается полон хорошо ощутимой сдержанной силы: «Я ответил тихо: прочь!» Где источник этой силы? Он коренится в христианском мировоззрении. Сложной простотой в мире лайков и страданий становится христианский выбор внутреннего несогласия, ухода, когда «в разговорах с глухими <...> отзывается имя милосердного Сына». Автор ставит лицом к лицу божественное и дьявольское, как, к примеру, в стихотворении про Новгород и реку Волхов: «Справа Спас Ильина, слева срам в полный рост, а напротив стена и невидимый мост». Таковы жестко заданные этико-эстетические координаты поэтики автора, неуловимо воскрешающие этические коллизии первохристиан.

Напоминают катакомбы замкнутые пространства подборки: пустые/полные прошлым электропоезда, «бермудский треугольник» квартирного быта, сжимающаяся «западня» Интернета, «холодные лабиринты» больниц с их «рукотворными наутилусами» — дворами, «проспекты подземного мира» метрополитена, разветвленные и бесконечные московские переулки, арки. Эти пространства сопряжены с метафизическими пропастями, кругами ада. Здесь блуждают, не находя выхода. Возникает ёмкий и загадочный образ, соединяющий вечность, время человеческой жизни и биение сердца: «Где качается Хронос в сердцевине колодца». И этот маятник для любого человека может враз остановиться.

Мир в стихотворениях подборки часто предстает как огромная больница, полная калечных духом и неисцелимо нравственно увечных. Поражены жестокостью и безумием не только взрослые, погрязшие во взаимных обвинениях «братоубийственной весны», но и даже современные дети-снежинки, которые бессмысленно и беспощадно мучают крота. Они почти глухи к словам совестящего их героя и способны родить лишь идиотскую отмазку «мы случайно». Таких наставлять и обличать бессмысленно. Контрапунктная деталь — хрупкое и бережное воспоминание, как герой и его адресат «выпускали на скользкой траве улитку» одиннадцать лет назад в Крыму. В этом же стихотворении явлен другой важнейший пространственный образ — опасный путь, трудный «перекладной маршрут», «тропа, по которой расходятся поодиночке». Тихая любовь, забота, нежность, скромность, милосердие, откровение и откровенность доступны лишь на этом пути, только так можно выйти из дурной бесконечности герметичного безумия современности. Не иллюзия ли этот выход?

Магнитная стрелка ценностного компаса Александра Переверзина неизменно указывает в прошлое: лирический герой делает экзистенциальный выбор в пользу истинной культуры и человечности. В этом пространстве он не одинок. Щедро рассыпаны в стихотворениях ориентиры-имена Пушкина, Баратынского, Мандельштама, Цветаевой, Андрея Белого, опознается Тарковский («Время шло навстречу, как безумец...»). Из современности, переживаемой как почти непроницаемый морок бескультурия и пошлости, внутренней глухоты и зла, герой постоянно выпадает, пропадает, сидит на «незаметном сайте, надеясь Гнедича сберечь», осознает себя отщепенцем-аутсайдером, «андердогом в высшей лиге», «трилобитом», «оцифрованным экспонатом», продающим «одноцветные книги» в цифровую эру. В том-то и дело, что «в одних — жизни строгость, а в других — смерти кротость». Поэтические книги, книги о жизни и смерти нерасторжимо связаны с Книгой Книг. Герой един с Книгами и поэтому отвержен в эпоху бескнижного бескультурия. В XXI веке Переверзин, в отличие от Баратынского, не надеется «читателя найти в потомстве». В стихах возникает образ молчания. И одновременно — всматривания, вслушивания. Значимой для поэтики автора чертой является и противопоставление образов молчания и навязчивого шума жизни. Впрочем, «молчание», вера, одиночество и внутренняя свобода — не так уж мало.

Виктория Фролова

Виктория Игоревна Фролова родилась на Урале. Окончила филологический факультет Челябинского государственного университета. Журналист газет «Магнитогорский рабочий» и «Челябинский рабочий». Около десяти лет жила и работала в Румынии (организация театрального фестиваля «Underground»). Автор четырех пьес и переводчик шести пьес с румынского языка (проект «Современная румынская драматургия на русском»). Пьесы поставлены молодежными театрами-студиями Биробиджана, Орла, Спасского (Приморский край), Челябинска, Лысьвы, Перми, Архангельска, Балакова, Нижнего Тагила.  Литературной критикой и редактированием текстов занимается с 2022 года, со времен учебы в школах «Creative Writing School» (CWS) и «Band». Заняла 3-е место в конкурсе Литинститута «Напрасно говорят, что критика легка» (2025). Живет в Москве.

Магический ботанизм Ирины Костарёвой, или Куда бегут побеги?
Рецензия на роман Ирины Костарёвой «Побеги»

Эту грамотную с точки зрения маркетинга (и, забегая вперед, довольно безграмотную с точки зрения ботаники) книгу я читала примерно неделю, с каждым днем все больше убеждаясь в пагубности моды на дебютные романы. Выпустить не повесть и не сборник рассказов, а роман, да еще в нишевом жанре, становится обязательной частью имиджа тридцатилетних авторов. К сожалению, большинство подобных скороспелов портит литературная парша: неумение работать со структурой текста. Сводить воедино сюжетные линии, помнить о заявленных героях, следовать теме, не поддаваясь соблазну подмены в угоду текущему моменту, — все это сродни кропотливой работе садовника, на участке которого не встретить проплешин смысла и бурьяна логических несостыковок.

Не буду ходить вокруг да около: лучшими в «Побегах» оказались первые три страницы, тот самый бесплатный ознакомительный фрагмент, разошедшийся на анонсы в окололитературных каналах. Слог пролога даже напомнил британский бестселлер «Сад против времени. В поисках рая для всех» Оливии Лэнг. Женский магический реализм, да еще с погружением в садовую тему, — беру и не торгуюсь!

История в саду Костарёвой начинается как в небезызвестной песне: «Распустилось сразу всё». Одновременно цветут золотарник, рудбекии, флоксы, циннии, крокусы и пионы. Простим автору не очень уверенные сравнения и продолжим движение по хребту тропинки... И — ох ты! У сада внезапно оголяется ненасытное лоно, а в нем обнаруживается труп некоего мужчины.

Как я писала? Слог пролога напоминает «Сад против времени. В поисках рая для всех» Оливии Лэнг? Беру слова обратно. Очевидно, что рая для всех на этих страницах не будет.

Перечитаем аннотацию: «Эта книга о женщинах, которые живут... на краю заболоченного леса. У каждой героини есть своя сила... Полина управляет огнем, Альфия улавливает самые тонкие звуки, Арина общается со змеями, а Кира понимает растения». Что ж, будем выяснять, что сделал мужской труп четырем героиням с суперспособностями.

Первая глава, лето. Настойчиво цветут крокусы, забывшие о том, что они первоцветы. У люпинов обозначены венчики, а у лаванды толстые бутоны. Несмотря на продолжающиеся ботанические неточности и стилистические сорняки («редкие всполохи», «холмы мышц, выросших на спине», «солнечный луч, утюжащий пятки»), текст пока достаточно приятен: «Женщины приходили в сад в одиночку или вместе, гуляли по дорожкам, кланялись бородатым ирисам, вдыхали струистый, тягучий запах гиацинтов и с каждым укоренившимся цветком чувствовали, что могут справиться не только с рассадой, но и с жизнью».

Итак, в маленьком поселке живет женщина Кира. Она работает на заводе по производству гомеопатических препаратов и дружит с коллегой Галей, которая растит некрасивую дочку Алёну и встречается с приезжим азербайджанцем Максудом. Кира одержима порядком и цветами и разбивает в поселке общественный сад. Список садовых растений, приведенный автором, скудноват и не раз повторит уже перечисленное в прологе: рудбекии, ирисы, снова рудбекии, снова ирисы, крокусы. Сажает их Кира по эстетике советских времен: солдатскими шеренгами и в автомобильные покрышки. Может, поэтому Киру берет на работу озеленителем местный богач Зорев с военным прошлым.

Смущает, что прочитано уже 107 из 287 страниц, а из четырех обещанных героинь с суперспособностями взошли лишь две с половиной: Кира, Альфия и Арина в детстве.

Кира предсказуемо начинает встречаться с непредсказуемым Зоревым, и заканчивается это предсказуемо плохо (ключевое слово нарратива: предсказуемо). Параллельно умирает подруга Киры Галя, оставив после себя андрогинную дочь Алёну, и происходит еще несколько поселковых драм. В основном из-за привычки жителей к чрезмерному употреблению алкоголя. На этом первая часть романа заканчивается.

Тут хочется сделать отступление и поразмышлять о том, почему, несмотря на заявленный нишевый жанр, практически любой дебютный роман тридцатилетних неизбежно зарастает хтонью репортажного бытописательства, как палисадник снытью у нерадивой хозяйки. Будь то магический реализм у Ирины Костарёвой в «Побегах» или путешествие-лабиринт у Нади Алексеевой в «Полунощнице» — везде в итоге представлены полукомпозиция и полуразвитие. Героини Костарёвой живут в маленьком поселке, но их социальные орбиты и бытовые маршруты практически не пересекаются, будто они в Москве.

Заявлен ботаническо-садоводческий сеттинг, но автор то и дело делает досадные «зеленые» ошибки, прикрывая их обилием примитивных диалогов пьяных посиделок.

У той же Оливии Лэнг героиня, возделывая сад, наводит порядок в восприятии себя, своей семьи, страны, социума, мира... Героиня «Побегов» Кира вроде и копает, и постоянно на природе, но... заканчивается все это более чем плачевно. Посмотрим, что будет во второй части...

Дочитала до 222-й страницы. Ландыши, оказывается, луковичные. Виноградная лоза — просто ветка. А слива ягода. Сдается мне, не по любви и не по душевной склонности выбрала для дебютного романа тему сада Ирина Костарёва. Скорее по велению вордстата, показывающего интересы потенциальных читателей, оглушенных событиями социума последних пяти лет. Можно ли написать роман о танго, не отличая болео от парео? Или роман о живописи, путая пастель и темперу? Как боярышня Лидия, снимающая в «Неизлечимых» Аверченко с высокой волнующейся груди кокошник и стягивающая с красивой полной ноги сарафан, садоводы Костарёвой занимаются чем-то не менее странным, вроде высаживания сеянцев мальв. При этом автор продолжает топтаться на чувствах любителей природы, путая компост и перегной, листву и листья. Да что там автор. Судя по тому, что примулы в романе размножаются отростками, ни одна из трех редакторов книги не отличит этот первоцвет от комнатной пеларгонии.

Впрочем, довольно о цветочках. Поговорим о ягодках в виде нового поколения жителей поселка. Да, вторая часть романа, забыв об обещании представить четырех героинь с суперспособностями, с ходу начинает рябить непонятными Милами, Надями, Ленами и Олями. Девочки, девушки и женщины пьют, матерятся (в книге много неоправданного и ненужного мата), уезжают в Москву, возвращаются, беременеют и рожают, таская за собой карты Таро и демонстрируя дички магического мышления: «В Интернете она прочитала про старинный способ...» Тут я не выдержала и заглянула в биографию самой Ирины Костарёвой, чтобы понять, на каких текстах набивалась писательская рука перед дебютом. Портал «гуманитарных сериалов» Арзамас и «Arzamas.academy» — «магический проект, посвященный истории культуры». Вот и объяснение многому из того, что еще расцветет на страницах романа.

Про сад как наследие Киры автор практически забывает, уходя в живописания подростковой жизни. Забыта и андрогинная Алёна, и Марина, к которой в первой части книги испытывала недвусмысленное влечение тоже полузабытая Альфия. Зато наконец-то нам предъявляют четвертую героиню с суперсилой — Полину.

И... становится ясно, что обладательницы «girl power» понятия не имеют, что делать со своими способностями. Просто живут как их бездарные одноклассники. Особенно отчетливо это видно в линии Арины, рассказ о змеиной способности которой в итоге сводится до пересказа сказки про Царевну-лягушку.

Рваные фрагменты быта верстальщиц, упаковщиц, маленьких работниц большого мира, в которых тлеет беспокойство по поводу собственного неумения переживать стресс без наследственной тяги к алкоголю, не лишены внутреннего нерва. Авторская искренность чувствуется в описании отношений бабушек и внучек, а также в неожиданной симпатии к эстетике Православия.

Но будем объективны: в Православии автор разбирается еще меньше, чем в растениеводстве. Однако похвально не лезет вслед за уже упомянутой Надей Алексеевой в эту чащу, а наконец-то возвращает нас в сад Киры.

Очень тяжело читается остаток романа. Прямо через силу. Видимо, от описаний подростковых поцелуев со втягиванием соплей и процесса давления прыщей редактор книги подверглась выгоранию, как торфяное болотце жарким летом. Только этим могу объяснить факт, что последняя треть текста изобилует не просто ботаническими чудесами, но и откровенными пырьями вроде «жилистых пальцев», «мутного сиропа» (это про огуречный рассол) и многого другого.

Мысли скачут, как и повествование. Не могу отделаться от ощущения, что роман был начат до введения определенных изменений в законодательство и предполагал другой вектор развития. Слишком много предпосылок к этому в явно более тщательно прописанной первой части, где у героинь на телах начинают расти волшебные цветы, и слишком резко розовые мотивы с идеей женского самоопыления увядают в части второй, сменяясь либеральным неприятием всего, чем живет страна после февраля 2022 года.

Действительно, если в первой части книги время действия размыто до неопределенных 80-х с нулевыми, то во второй части автор стремительно перескакивает через ковид в настоящее и начинаются намёки. Толстые, как побеги борщевика. Как упоминание вчерашнего одноклассника, погибшего на СВО и представленного автором тупым насильником.

Наконец-то читателям явлен корень всех бед жительниц поселка: токсичная маскулинность, стремящаяся уничтожить все живое и достойная за это смерти. Каким бы таким магическим образом, не наказуемым действующим законодательством подтолкнуть мужской пол к самоустранению? Сформулировав эту задачу, автор с облегчением отказывается от ставших ненужными описаний природы, заменяя цветочный мир чем-то размытым, вроде картинок от неумелой нейросети: цветет какая-то цветень, и ладно.

В итоге вход в райский сад Костарёвой оказывается доступен строго по гендерному признаку, а предназначение мужчин сводится к тому, чтобы экологично удобрить собой место для суперженщин. Такое семя пытается заронить книга, где на четыре главные героини к финалу образуется энное количество мужских трупов. Только с каких пор ненависть к другому полу стала залогом разнообразия и процветания? И чем тогда пошлость убеждения «Страшнее бабы зверя нет» отличается от пошлости убеждения «Страшней мужчины зверя нет»?

Смотрю на обложку «Побегов» и прихожу к финальному решению. Прощай, книга-сорняк на моей полке!