Краткий путеводитель по долгой истории

2. Дом

Если упомянутым выше каменным домам при нашествии французов еще относительно повезло и они только незначительно пострадали в пожаре 1812 года, то угловой участок Калашного и Нижнего Кисловского переулков, занятый деревянной церковью Иоанна Милостивого с домом причта, сильно погорел.

Но, как говорится, свято место пусто не бывает, и уже через пять лет здесь наконец появились небольшие кирпичные строения — уже не религиозного, а светского назначения. В том или ином виде они просуществовали до конца XIX века, когда владельцем участка стал Андрей Игнатьевич Титов, устроивший из них трактир и постоялый двор для извозчиков.

Отец его, Игнатий Титович, в «Справочной книге о лицах, получивших... купеческие и промысловые свидетельства по г. Москве» за 1892-й и последующий годы именуется купцом 2-й гильдии, перешедшим в это сословие из мещан в 1882 году. Торговал он красным товаром, то есть имел собственное мануфактурное производство. Жил одно время в собственном доме на Садовой, где позднее выстроил многоэтажку, а сам, полюбив жить барином, перебрался на 1-ю Тверскую-Ямскую, также в собственный дом.

Сыновья его, Андрей и Василий Игнатьевичи, тоже понемногу приторговывали обновками: например, модными тогда, но чрезвычайно вредными для женского здоровья корсетами. Однако основной доход приносили всему семейству многоквартирные дома. Причем если домам Василия Игнатьевича не слишком повезло и, кажется, только один из них сохранился до наших дней в более-менее первозданном виде, а большинство давно снесено, то наследие, пусть и поневоле оставленное городу Андреем Игнатьевичем Титовым, ждала хоть и непростая, но в общем-то куда более счастливая судьба. Его бывшие владения неплохо чувствуют себя и в Калашном, и на Покровке (справедливость требует добавить: скорее вопреки, нежели благодаря всему).

Великолепный четырехэтажный дом № 29 на Покровке был построен по проекту одного из крупнейших мастеров стиля модерн в Москве Льва Николаевича Кекушева в 1897 году для купца Якова Андриановича Бабушкина. Когда же спустя пять лет владелец дома продал его Титову, Андрей Игнатьевич решил повысить доходность своей новой недвижимости путем увеличения этажности, для чего заказал проект перестройки архитектору Струкову.

Николая Дмитриевича Струкова принято обвинять в профнепригодности, однако его биография дает основание усомниться в столь однозначном вердикте. Рожденный в семье художника-реставратора, основателя иконописной школы в Сергиевом Посаде, Струков в 1882 году окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества с Малой золотой медалью и званием неклассного художника архитектуры. Уже в следующем году он был принят в число действительных членов Императорского русского технического общества, чьей библиотекой заведовал, а с 1887 года являлся секретарем по техническим вопросам и членом Комиссии по огнеупорным экономическим постройкам. С середины 90-х годов XIX столетия огнеупорные постройки по струковским проектам, в основном популярные тогда доходные дома, активно возводились по всей Москве. Да, к градостроительным шедеврам они не относятся, но до сих пор не портят вида Большой и Малой Молчановок, Старого Арбата, Большой Никитской, Мерзляковского переулка и других исторических уголков столицы.

Более известны, увы, досадные промашки плодовитого зодчего. В 1895 году рухнул спроектированный им двухэтажный дом Гирша в Вадковском переулке, в 1908-м та же участь постигла церковь в селе Кикине. Что ожидало творение Кекушева, начни Струков его перестройку, мы можем только гадать: дальше проекта дело не пошло. Так или иначе, заказчика не оттолкнула репутация архитектора, и, оставив в покое Покровку, он перенацелил Струкова на Калашный.

5 апреля (23 марта по старому стилю) 1913 года московская газета «Раннее утро» вышла с сенсационным заголовком:

СТРОИТЕЛЬНАЯ КАТАСТРОФА

Вчера в Москве произошла грандиозная строительная катастрофа, — информировал читателей безымянный шрайбикус, — рухнула только что законченная стройкой громадная каменная стена семиэтажного дома, возводимого московским купцом A.И. Титовым, на углу Малой и Нижней Кисловки и Калашного переулка.

Катастрофа произошла рано утром, когда рабочие — обыкновенно начинавшие работу в шесть часов утра — только что готовились приступить к работе. Когда они пили чай, один из рабочих, зачем-то ходивший к постройке, сказал товарищам:

— А наш дом что-то трещит...

На это тогда никто не обратил внимания. Всего рабочих, ночевавших в сторожке при стройке, было до 50 человек. К началу работ должны были явиться и остальные.

Рухнувшая часть дома еще не была закончена, и здесь были сосредоточены главные кадры рабочих. Если бы катастрофа произошла несколькими минутами позже, то под развалинами дома было бы до 100 трупов...

Теперь жертв нет, по крайней мере все рабочие налицо.

Является предположение, что могли попасть под развалины проходившие в это время по Калашному переулку, в который и обрушилась постройка, лица, но это еще не выяснено.

Жильцы соседних домов передают, что в момент обвала по мосткам забора, окружавшего постройку, проходил какой-то господин. Когда раздался треск, он схватился за голову и бросился бежать. Что произошло с ним — неизвестно. Возможно, что после раскопок, к которым приступают сегодня, и будет найден чей-нибудь труп.

Падению стены предшествовал страшный грохот, похожий на сильный грозовой удар. Поднялся громадный, долго не улегавшийся столб пыли.

Когда он наконец рассеялся, сбежавшаяся толпа увидела, что весь переулок перед домом Титова запружен горой кирпича, деревянных балок и железа. Обвалилась не вся стена, а ее средняя часть сажен в восемь длиною. С двух сторон остались выступы сажени по две — выступы совершенно уцелевшие.

Стена не упала, а как бы сползла и потому только не обрушилась всей своей тяжестью на противоположный дом. В нем только полопались окна от сотрясения, да несколько балок залетело во двор (повезло бывшей усадьбе Голицыных. — М.Л.).

О катастрофе было немедленно дано знать в градоначальство, и на место ее тотчас же прибыли временно исполняющий дела градоначальника полк. В.Ф. Модль и чины технической комиссии при градоначальстве во главе с инженером А.А. Фольбаумом.

Прибыл немного спустя и старший прокурор окружного суда Тверской и помощник начальника сыскной полиции Андреев.

Техническая комиссия приступила к расследованию причин катастрофы.

Нет, напрасно репортер «Раннего утра» заинтриговывал читателя трупами — под завалами, к счастью, никто не погиб.

Что же привело к обрушению строящегося здания? Это разъяснялось под отдельным заголовком:

О ПРИЧИНАХ КАТАСТРОФЫ

Старший инженер технической комиссии при градоначальстве, производивший расследование причин катастрофы, A.A. Фольбаум сообщил нам, что, по мнению комиссии, катастрофа последовала вследствие трех причин, каждая из которых в отдельности могла бы и не иметь значения, но в соединении одна с другой неминуемо должны были вызвать обвал дома.

Во-первых, дом строился из негодного материала. Плохой кирпич, тощий раствор цемента, также не лучшего качества, — вот основные элементы, из которых складывалась постройка.

Вторая причина — плохая стройка. Кладка делалась крайне небрежно, не по отвесу. Стены, таким образом, клались не вертикально, углы были неправильны. Цемент клался толсто — получались так называемые недопустимые «толстые швы».

Третья причина — рискованная конструкция постройки. Особенно неудачно в этом отношении было устройство столбов между окнами, которые не могли выдержать тяжести верхних этажей.

Сказалась на постройке и поздняя кладка.

Обратим внимание, что вина проектировщика была все-таки названа третьей по важности причиной, а первые две должны были скорее отяготить совесть подрядчика.

Имелась и еще одна, в газете не названная, причина: местные жители считали, что негоже было вообще строить дом на погосте. Действительно, как подле всякой православной церкви, при храме Иоанна Милостивого существовало небольшое кладбище, никуда, разумеется, отсюда не перенесенное, а, по старинному русскому обычаю (совершенно напрасно приписывать его большевикам), срытое. Но в таком случае пол-Москвы должно было бы в одночасье рухнуть, ибо количество уничтоженных вместе с церквями погостов за всю историю города не поддается исчислению.

Заваленный мусором Калашный переулок расчистили, развалившийся дом разобрали, сэкономившего на стройматериалах Андрея Игнатьевича оштрафовали на невероятную сумму в сто рублей, а невезучего Струкова даже посадили в тюрьму. Правда, всего на полтора месяца. Больше он ничего не проектировал, по крайней мере официально, перейдя на службу в комиссию «по осмотру и изучению памятников старины».

Однако купеческая хватка Титова не позволяла разбрасываться деньгами, поэтому начатую стройку он все-таки постарался довести до конца. В итоге семиэтажное, Н-образное в плане строение, формально разделенное на два дома, выходящих противоположными фасадами соответственно в Калашный (№ 4) и параллельный ему Малый Кисловский (№ 1) переулки, и сейчас крепко стоит на своем месте (хотя где-то тут, а не на острие угла, собственно говоря, как раз и должен был располагаться погост).

А руину в Калашном довели только до пяти этажей, оставив при этом вообще незастроенным угол Нижнего и Малого Кисловских переулков.

Все решительно изменилось в судьбе дома в середине послереволюционных 20-х годов ХХ века, когда о купцах Титовых не было и помину, а Николай Дмитриевич Струков мирно упокоился на Ваганьковском кладбище.

В 1925 году «буржуазные» эркеры превратились в балконы, и дом был надстроен двумя этажами по проекту архитектора Давида Моисеевича Когана при участии инженера Владимира Дмитриевича Цветаева, кузена известной поэтессы. Для обоих этот проект стал наиболее значительным достижением в архитектурной карьере (правда, Коган совместно с Д.Ф. Фридманом пытался еще участвовать в конкурсе на строительство Театра Красной армии и, по счастью, непостроенного железобетонного монстра Наркомтяжпрома, ради которого предлагалось очистить Красную площадь от ГУМа и собора Василия Блаженного).

Но, пожалуй, дом все равно вышел бы заурядным, если бы не увенчавшая его видимая издалека угловая шестиугольная башенка с зубцами (а первоначально еще и с часами) в набиравшем силу конструктивистском духе, спроектированная профессором ВХУТЕМАСа, экспертом по железобетонным конструкциям Артуром Лолейтом.

Артур Фердинандович Лолейт родился в 1885 году в Орле, окончил физико-математический факультет Московского университета с дипломом 1-й степени. В 1892–1914 годах работал в акционерном обществе для производства бетонных и других строительных конструкций Ю.А. Гука, где вырос из инженера-расчетчика в директора правления. Среди его работ стоит упомянуть участие в проектировке Верхних торговых рядов (то есть того самого ГУМа, едва не снесенного в середине 30-х годов ХХ столетия), первую большепролетную железобетонную конструкцию над ткацким корпусом Богородско-Глуховской мануфактуры (1907), первый в России элеватор из железобетона на московском Трехпрудном пивоваренном заводе (1909). Состоял Артур Фердинандович и членом Московского архитектурного общества, на собраниях которого ему, надо полагать, доводилось встречаться с Н.Д. Струковым. Примечательно в этой связи, что незадолго до смерти, в 1931 году, Лолейт изобрел метод расчета железобетонных конструкций по разрушающим усилиям.

Подобно тому как стихи, если, конечно, верить Анне Ахматовой, вырастают из сора, из кучи строительного мусора вырос в Калашном первый советский «тучерез», бросивший вызов старорежимному гиганту — дому Нирнзее в Большом Гнездниковском, тогда еще не закрытому «сталинками» со стороны Тверской улицы и как бы парившему над Тверским бульваром.

Передовой дом предназначался передовой организации — пищевому тресту московского Совета народного хозяйства, в начале 20-х годов объединившему под вывеской «Моссельпром» столичные пивоваренные и табачные заводы, а также шоколадные и — внимание! — мукомольные и кондитерские фабрики, что очень логично, если вспомнить историю Калашного переулка.

И, как все передовое, дом привлек внимание тех, кто шел тогда в авангарде искусства. Поскольку ради экономии средств заштукатурена была лишь фасадная часть здания, а не торцевая, обнажавшая каркас, в чьей-то светлой моссельпромовской голове возникла конгениальная идея пригласить для оформления внешних стен сотрудничавшую с трестом супружескую пару художников — Александра Родченко и Варвару Степанову.

Эти имена звучат в числе первых, когда речь заходит о русском конструктивизме. Александр Михайлович Родченко (1891–1956) наиболее известен как представитель «нового видения» в фотографии — течения, использовавшего нестандартные фотографические техники в согласии с новаторскими для своего времени изобразительными принципами, нарушающими традиции классического изображения и ориентированными на развитие абстрактных форм. Особенно замечательны в этом смысле его фотоколлажи.

Варвара Федоровна Степанова (1894–1958) — прежде всего, конечно, крупнейший в раннесоветские годы дизайнер. В манере конструктивизма ею были разработаны оригинальные модели так называемой прозодежды, предназначенной для работников различных отраслей производства (в том числе униформа для работников Моссельпрома), к разряду которых, между прочим, относили в то время и театр.

Оба художника входили в творческое объединение «ЛЕФ» («Левый фронт искусств»), группировавшееся вокруг Владимира Маяковского, и втроем со своим лидером разработали фирменный моссельпромовский стиль (великий пролетарский поэт занимался в этой триаде сочинением рекламных текстов). Неслучайно поэтому знаменитая фраза Маяковского «Нигде, кроме как в Моссельпроме» возникла и на фасаде здания треста.

Настенная роспись, выполненная Родченко и Степановой частью прямо по кирпичам и бетону, представляла собой яркую шрифтовую и графическую композицию, особенно разнообразную на торце здания, где был вход в полуподвальный склад. Здесь на всю высоту дома была растянута надпись «Моссельпром» и помещены фанерные щиты с наименованием основной продукции треста (сверху вниз): «Дрожжи», «Папиросы», «Пиво и воды», «Печенье», «Конфекты» (именно конфекты, на тогдашний манер), «Шоколад». Щиты горизонтально трижды разделялись повторяющимся слоганом Маяковского, и дважды — наименованием конторы. На боковых фасадах надписи шли вертикально: «Моссельпром» и «МСНХ» (Моссовнархоз).

Но не весь дом был отдан, как сказали бы теперь, под офисы; на верхних этажах проживали все те же калашники, то есть работники подведомственной Моссельпрому национализированной фабрики потомственных кондитеров Абрикосовых, с 1922 года и по сю пору носящей имя секретаря Сокольнического райкома РКП(б) Петра Бабаева, не имевшего при жизни никакого отношения к пищевому производству.

Увы, золотая пора дома длилась недолго. Уже в 1936 году в связи с ликвидацией Моссельпрома здание передали Наркомату обороны, приспособившему большинство конторских помещений под жилые квартиры. Сюда въехали новые жильцы — высший командный и преподавательский состав Рабоче-крестьянской Красной армии.

А затем наступил 1937 год.

Вот справка только по одному бывшему моссельпромовскому дому в Калашном (а сколько таких было по всей Москве и стране!) — специально для тех, кому сталинские репрессии кажутся чем-то высосанным из пальца.

Кв. 3. Федотов Михаил Васильевич, родился в 1887 году в Кронштадте, русский, член ВКП(б), помощник начальника Военной академии механизации и моторизации РККА по технической части, бригадный комиссар. Расстрелян 08.05.1939. Место захоронения: Донское.

Кв. 5. Меженинов Сергей Александрович, родился 07.01.1890 в Кашире, русский, кандидат в члены ВКП(б), начальник штаба ВВС, замначальника Генерального штаба РККА, комкор. Расстрелян 28.09.1937. Место захоронения: Донское.

Кв. 8. Андрияшев Леонид Прокофьевич, родился в 1891 году в Прилуках, русский, член ВКП(б), замначальника артиллерии РККА, комдив. Расстрелян 25.08.1938. Место захоронения: Коммунарка.

Кв. 10. Бордовский Стефан Васильевич, родился в 1894 году в деревне Ляха Могилевской губернии, русский, член ВКП(б), начальник Технического управления РККА, дивизионный инженер. Расстрелян 19.03.1938. Место захоронения: Коммунарка.

Кв. 11. Смолин Иван Иванович, родился в 1895 году в селе Шилово Рязанской губернии, русский, член ВКП(б), начальник Военно-инженерной академии РККА, комкор. Расстрелян 20.09.1937. Место захоронения: Донское.

Кв. 15. Вацетис Иоаким Иоакимович, родился в 1873 году в имении Нейгоф Курляндской губернии, латыш, беспартийный, профессор Военной академии РККА имени Фрунзе, командарм 2-го ранга. Руководил в июле 1918 года подавлением левоэсеровского мятежа в Москве, а с сентября того же года по июль 1919-го был главнокомандующим всеми Вооруженными силами РСФСР. На этом посту его сменил Лев Троцкий. Расстрелян 28.07.1938. Место захоронения: Коммунарка.

Кв. 17. Козлов Федор Яковлевич, родился в 1896 году в селе Турки Саратовской губернии, русский, исключен из ВКП(б) в мае 1937 года, начальник и комиссар Научно-испытательного химического института РККА, военинженер 1-го ранга. Расстрелян 10.12.1937. Место захоронения: Коммунарка.

Кв. 18. Хорошилов Иван Яковлевич, родился в 1898 году в городе Лодзь (Польша), русский, член ВКП(б), замначальника Управления по командно-начальствующему составу РККА, комдив. Расстрелян 26.08.1938. Место захоронения: Коммунарка.

Кв. 23. Горский Михаил Емельянович, родился в 1900 году в Санкт-Петербурге, русский, член ВКП(б), начальник 3-го отдела Штаба морских сил РККА, капитан 2-го ранга. Расстрелян 20.06.1938. Место захоронения: Коммунарка.

Кв. 25. Флисовский Станислав Стефанович, родился в 1893 году в городе Люблин Люблинской губернии, поляк, кандидат в члены ВКП(б) с 1930 года, помощник инспектора кавалерии РККА, комбриг. Расстрелян 08.05.1939. Место захоронения: Донской.

Вместе с расстрелянными репрессировались их семьи. Жен отправляли в лагеря, маленьких детей — в детдома, где им меняли фамилию. Подростка могли поначалу и не тронуть. Но это только на словах у товарища Сталина дети не отвечали за отцов, а на деле каждому из них присваивалась в документах аббревиатура ЧСИР (Член семьи изменника Родины). С такой пометкой в паспорте недалеко было и до расстрельного подвала.

Отдельно в конце этого жуткого списка поставлю имя жильца квартиры № 12 Григория Ивановича Кулика, родившегося в 1890 году в селе Куликовка Полтавской губернии, украинца, члена ВКП(б).

Этот сталинский любимец счастливо избежал жерновов 30-х годов. Более того, возвращенный в мае 1937 года вождем на родину из Испании, где он в качестве военного советника под псевдонимом «генерал Купер» принимал участие в Гражданской войне на стороне республиканцев, завершившейся их полным разгромом, Кулик не просто был поставлен на занимавшуюся им уже прежде должность начальника Артиллерийского управления РККА (вместо арестованного и расстрелянного комкора Ефимова), но и сразу же принял участие в расправе над маршалом Тухачевским, за что получил последовательно звания командарма 2-го и 1-го ранга, а затем и вовсе был сделан заместителем наркома обороны СССР. В качестве такового летом 1939 года Кулика отправили надзирать за Георгием Константиновичем Жуковым на границу просоветской Монголии с оккупированной японцами Маньчжурией, где шли упорные бои у реки Халхин-Гол. Попытки вмешиваться в командование войсками 1-й армейской группы (в критический момент боя Кулик предложил Жукову отвести артиллерийские части с плацдарма на восточном берегу реки в районе горы Баин-Цаган) привели к тому, что 15 июля нарком обороны Ворошилов объявил в телеграмме своему заместителю выговор и отозвал его в Москву.

Это не помешало Григорию Ивановичу по итогам Советско-финской войны 1939–1940 годов, сопровождавшейся неоправданно высокими потерями и вскрывшей полную дезорганизацию Красной армии после проведенной «чистки» комсостава, «за образцовое выполнение боевых заданий командования в Советско-финляндской войне» стать Героем Советского Союза и седьмым по счету маршалом (четверо из семи в ту пору уже были расстреляны как «предатели»).

Тяжелыми катастрофами обернулось и командование Куликом фронтовыми частями в годы Великой Отечественной войны. Грандиозным поражением окончилась эвакуация советскими войсками Керчи и Ростова в ноябре 1941 года.

«Кулик, — читаем в приказе народного комиссара обороны СССР от 2 марта 1942 года, — во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и злоупотреблял званием Маршала Советского Союза и заместителя наркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей на пьянки из средств государства и внося разложение в ряды нашего начсостава. Кулик Г.И., допустив в ноябре 1941 года самовольную сдачу противнику городов Керчи и Ростова, нарушил военную присягу, забыл свой воинский долг и нанес серьезный ущерб делу обороны страны. Дальнейшие боевые события на Южном и Крымском фронтах, когда в результате умелых и решительных действий наших войск Ростов и Керчь вскоре же были отбиты у противника, со всей очевидностью доказали, что имелась полная возможность отстоять эти города и не сдавать их врагу. Преступление Кулика заключается в том, что он никак не использовал имеющихся возможностей по защите Керчи и Ростова, не организовал их оборону и вел себя как трус, перепуганный немцами, как пораженец, потерявший перспективу и не верящий в нашу победу над немецкими захватчиками».

В том же году оба города снова были потеряны, уже не по вине Кулика. Того отдали под суд, лишили звезды Героя, трех орденов Ленина, трех орденов Красного Знамени и других наград, освободили от обязанностей заместителя наркома, исключили из состава ЦК ВКП(б), разжаловали из маршалов и... нет, не расстреляли, как в подобных случаях практиковалось, а только понизили в звании до генерал-майора.

Но вскоре опала прошла, как насморк. Возвращенный в действующую армию, ничем выдающимся не проявив себя на поле боя, Кулик в 1943 году повышен в звании на две ступени, до генерал-лейтенанта. Постановлением секретариата Президиума Верховного Совета СССР от 3 июня 1944 года он восстановлен в правах на награды. В 1944 году за выслугу лет удостоен четвертого по счету ордена Красного Знамени, а в 1945-м по тому же поводу — четвертым орденом Ленина.

Исчерпывающую характеристику дал ему в своих воспоминаниях прославленный советский военачальник, дважды Герой Советского Союза, маршал Александр Михайлович Василевский: «С горьким чувством вспоминаю я этого человека. В начале войны он неудачно выполнял задания Ставки на Западном направлении, потом так же плохо командовал одной из армий под Ленинградом. В силу своих отрицательных личных качеств он не пользовался уважением в войсках и не умел организованно руководить действиями войск».

И все-таки Кулик, никогда не умевший держать язык за зубами, в конце концов накликал беду и на себя: победной весной 1945 года приказом наркома обороны его убрали с тыловой должности замначальника Главного управления формирования и укомплектования РККА (за «пьяные беседы»), традиционно разжаловали в генерал-майоры, отобрали партбилет и... нет, опять не расстреляли, а отправили командовать Приволжским военным округом.

Но топор судьбы над головой Кулика уже был занесен. В 1947 году энкавэдэшный «воронок» приехал и за ним. Арестованного долго держали в Лефортове и только в 1950 году расстреляли. Нет, не за военные «подвиги», а по абсурдному обвинению «в организации заговорщической группы для борьбы с Советской властью», которой Кулик как раз был предан всей своей мелкой душой.

И что же? Через семь лет Григория Ивановича посмертно реабилитировали вместе с сотнями тысяч невинно убиенных, посмертно восстановили в званиях маршала и Героя Советского Союза, вернули права на государственные награды.

Прах его смешан с прахом преданного им Тухачевского в безымянном могильнике на Донском кладбище Москвы.

Но вернемся к моссельпромовскому дому, или с середины 30-х годов ХХ столетия уже бывшему дому Моссельпрома. Его фасады при новом собственнике — оборонном ведомстве — моментально лишились авангардных «излишеств» и стали по-военному одноцветными, светло-бежевыми.

В 60-е годы дом перешел Мосгорисполкому, пережил капитальный ремонт с перепланировкой помещений, в нем появились лифты. Обновились и жильцы. Несколько лет до смерти прожил здесь крупнейший отечественный лингвист Виктор Владимирович Виноградов, тоже прошедший тюрьму и ссылку. Ныне его имя носит Институт русского языка на углу Волхонки и Гоголевского бульвара, а на стене в Калашном висит памятная доска.

В те же годы в башенку Лолейта вселился живописец Илья Сергеевич Глазунов.

Писатель Леонид Бородин вспоминал:

«И вдруг, в силу случайных обстоятельств, я занырнул в оазис “имени Ильи Глазунова”. То ли оазис, то ли маленькое, по крайней мере по внешним признакам, сепаративное царство на Калашном переулке, в доме с башенкой... Герой Ибсена жаловался, что перестали люди строить дома с башенками... Глазунов, конечно, тоже не строил, но счастливо пристроился благодаря Сергею Михалкову, пристроился “над Москвой — столицей первого в мире социалистического государства”, государства сего отнюдь не игнорируя, но имея с ним лишь взаимовыгодные отношения на изящном дипломатическом уровне. “Изящество уровня” было перманентным объектом слухов, сплетен, подозрений и обвинений. И не без оснований.

Квартира Глазунова и мастерская, что этажом выше, были, по сути, клочком русской резервации. С московской улицы попадая туда, сначала слегка шалеешь от запаха краски, от самих красок, что вокруг и даже над... Машиной времени перенесенный в обстановку дворянского гнезда середины девятнадцатого, поначалу чувствуешь себя плебеем, самозванцем и элементарно не подготовленным к сосуществованию с интерьером, каковой будто бы вопрошает тебя: “А помыл ли ты шею, сукин сын?”

Хозяин дворянского гнезда капризен. Терпеть не может так называемых “советизмов” в речи. Попробуй ответить на вопрос о делах или здоровье словом “нормально”. Прищурится хозяин, спросит, что, дескать, означает это “нормально”? Вопрос-то по-русски конкретный, а не какой-нибудь иноязычно формальный “хау ду ю ду”, что означает — я человек вежливый, но до тебя мне никакого дела, потому и можешь отвечать свое “о’кей”, что и означает — “нормально”...

<...> С Глазуновым же — бди да бди! Сохрани Бог от панибратства. Причем с обеих сторон. Однажды, во время организации выставки в Манеже, я сумел только на второй день обустройства забежать на несколько минут. И тут же барский выговор: “Ну ты где? Все тут в поте лица...” Я тут же по-английски исчез. День-другой, звонит дорогой мой Илья Сергеевич — он тоже бдителен, просек. “Привет, композитор, что-то тебя не видать?” — “Да вот, — отвечаю как ни в чем не бывало, — приболел слегка...” “Поболев” еще пару дней, на очередной звонок мчусь на Калашный. И снова всё в порядке. Уровень взаимной корректности восстановлен».

В 2007 году маститый художник переехал в собственный особняк на Волхонке, а в Калашном теперь мастерская его сына, тоже художника.

В 1997 году конструктивистское оформление здания было воссоздано по проекту профессора кафедры истории советской и современной зарубежной архитектуры Московского архитектурного института (МАрхИ) Елены Борисовны Овсянниковой. В настоящее время тут размещается один из факультетов ГИТИСа, чей главный корпус помещается неподалеку, в Малом Кисловском, дом № 6. Но, безусловно, главным местом притяжения до недавних пор был полуподвал, освобожденный каким-то коммерческим банком, где в конце 2019 года открылось единственное в своем роде на всю Москву культпросветкафе «Нигде, кроме» — проект русской американки, известной художницы и специалиста по отечественному авангарду Елены Сарни.

Стены основного зала были оформлены ею в авангардной стилистике, украшены конструктивистскими плакатами, а своды — фотографическими портретами лучших, талантливейших поэтов той эпохи — Хлебникова, Введенского, Заболоцкого, Хармса и других. Рядом живописцы и кинематографисты — Малевич, Попова, Лисицкий, Вертов. Оценивающе оглядывала каждого входящего «моссельпромовская троица» — Родченко, Степанова и Маяковский, а с противоположной стены ухмылялась, пожевывая папиросу, оригинальная проволочная инсталляция головы революционного «горлана-главаря».

Регулярно проходили в подвальчике выступления поэтов (в том числе и я не раз устраивал здесь мои вечера), выставки художников, лекции по истории искусства, кинопоказы, спектакли. Это по вечерам. А днем работал книжный магазин. Оказавшись в любовно воссозданной и бережно хранимой атмосфере моссельпромовского дома, посетитель мог насладиться вкусом отлично сваренного кофе или экзотических сортов чая, отведать фирменный пирог, поговорить с любезной хозяйкой об искусстве, полистать только что купленную книжку.

С февраля 2025 года культпросветкафе, увы, навсегда ушло в историю дома, стало одной из его легенд, право рассказать которую я предоставляю уже кому-нибудь другому.