Глава тридцать третья

Все еще Вагнер...

И в таких раздумьях его застал начальник Упродснаба Белоусов, явившийся к нему в кабинет с чудовищным известием:

— Товарищ генерал-майор! Разрешите доложить. Конвой рассеян!

— Что-что?!

— Арктический конвой PQ-17 рассеян немцами.

Очередной конвой ленд-лиза состоял из тридцати трех американских и британских транспортов и двух советских танкеров — «Донбасс» и «Азербайджан». Эта армада везла около трехсот самолетов, почти шестьсот танков, более четырех тысяч грузовиков, более полутора сотен тысяч тонн авиационного бензина и других материалов, включая продукты питания.

Оборудованные аэростатами заграждения, все суда конвоя были защищены зенитными орудиями и пулеметами, которые обслуживались специальными военными командами. В эскорт ближнего прикрытия входили корабли британских ВМС под командованием адмирала Луиса Гамильтона:  шесть эсминцев, четыре противолодочных траулера, четыре сторожевых корабля, три тральщика, два корабля ПВО, две подводные лодки, танкер и три пассажирских судна, переоборудованных в спасательные. Эскорт дальнего прикрытия представляла эскадра под командованием адмирала Джона Тови: двенадцать эсминцев, линкоры «Дюк оф Йорк» и «Вашингтон», авианосец «Викториоуз», крейсера «Камберленд» и «Нигерия». Трудно себе представить, как можно преодолеть столь мощное прикрытие. И тем не менее немецкие самолеты, вылетавшие с норвежских аэродромов, и торпедоносцы, выплывшие из норвежских фьордов, сумели совершить чудо — уничтожить корабли прикрытия и заставить конвой PQ-17 рассеяться, то есть всем его транспортам плыть к Мурманску и Архангельску поодиночке.

— Надеясь отныне лишь на свои жалкие зенитки и милость Божию, — подытожил свое сообщение Василий Федотович. — Америкашки! — воскликнул он. — Дорого им обошлось празднование их проклятого Дня независимости! А немцы — герои. И это нельзя не признать. Совершили такое, что навсегда войдет в историю.

— В голове не укладывается! — Павел Иванович схватился обеими руками за голову, столь же не защищенную от гипертонических атак, как транспорты конвоя PQ-17 от германских подлодок, торпедоносцев и бомбардировщиков. — Дай-то Бог, чтоб хотя бы треть всех транспортов доплыла до Мурманска или Архангельска. Союзнички! Уроды! Что же за день-то такой безумный! Ладно, по нашему ведомству этот конвой не имел такого огромного значения. Но самолеты, танки, грузовики... Все вместе на семьсот миллионов американских долларов. И призвано было обеспечить армию численностью пятьдесят пять тысяч человек. Обвал! Катастрофа! Второй Пёрл-Харбор.

— Хуже, — покачал головой Белоусов. — В Пёрл-Харборе, говорят, большинство кораблей были старые, чуть ли не списанные. Их нарочно подставили под японцев, чтобы оправдать перед своим народом вступление в войну. А тут вся продукция почти с конвейера. День независимости! Я бы сказал, что День независимости от ума.

— Ковбоистая беспечность! — Павел Иванович не находил себе места. Присел на подоконник, вскочил, сел за свой стол, но снова вскочил, подошел к карте. — Где это случилось?

— Вот здесь, — указал Василий Федотович. — В Баренцевом море, южнее Шпицбергена.

— То есть сейчас рассеянный конвой двинется к нашим берегам через все Баренцево море? Весь как на ладони у немцев и без какого-либо прикрытия.

— Наша авиация постарается...

— Мне Арсений Григорьевич сказал, что на этот конвой англичане хотят выманить из норвежских фьордов линкор «Тирпиц», — сказал Драчёв, имея в виду командующего Северным флотом вице-адмирала Головко. — Хороша приманка! Все равно что щуку вместо блесны ловить на «Звезду Африки».

— Это что?

— Самый большой алмаз, он же «Куллинан». Тоже мне устроили рыбалку, сукины дети. Правь, Британия, морями! И американцы болваны. Нашли время веселиться. Перепились небось янки в дудль. Не могли свои виски выпить по прибытии в порт назначения.

— Им, видите ли, день в день подавай. Раздолбаи! Вот и воюй с ними бок о бок после этого.

— Да, немцы зверюги, — согласился Драчёв. — Я их грозную стать еще по Франции запомнил. А сейчас они еще больше заслуживают уважения. Такую оплеуху под Москвой получили, французы бы уже лапки кверху подняли, а эти, смотри, прут и прут! Такой конвой раскурочили!

Весь остаток дня он решал неотложные дела и с пылающей головой подсчитывал возможные убытки, намечая, чем заменять нехватку, теша себя надеждой, что рассеянные в Баренцевом море транспорты сумеют добраться до советских берегов.

Вот так день! Начался за здравие, а кончился за упокой.

Когда наступила летняя безлунная ночь, Павел Иванович подошел к венецианскому окну. Там за бумажными андреевскими крестами царил мрак, и он обратился к этому черному мраку как к своему антиподу:

— Ну что, Вагнер, ликуешь?!

В полночь он, смертельно усталый, все же добрел по летней теплой Москве до своего нового жилища на 4-й Тверской-Ямской. Арбузов, вполне освоивший протез, да к тому же намеревающийся легко пользоваться им на фронте, тоже ходил с работы пешком и теперь уже маячил дома, ждал друга, чтобы вместе попить чаю и побеседовать.

— Господь с тобой, Павел Иванович! — воскликнул он при виде Драчёва. — На тебе лица нет.

И главный интендант подробно рассказал ему о катастрофе конвоя PQ-17. А затем вспомнил про мелкого беса:

— И вот еще, голубчик... Помнится, ты просился на фронт? Пожалуй, для тебя теперь там может оказаться безопаснее, чем в Москве. Готовься к перекомиссии.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — удивился Василий Артамонович. — Это на тебя мои бесчинства подействовали?

— Вовсе нет, — ответил Павел Иванович и так же подробно, как про несчастный арктический конвой, рассказал о визите Сергея Станиславовича, добавив:

— Был такой писатель Федор Сологуб. У него есть повесть «Мелкий бес». Там этого мелкого беса называют недотыкомкой. В точности про моего сегодняшнего гостя.

Страсть к книгам никогда не покидала Павла Ивановича, собравшего огромную библиотеку. Он даже с некоторых пор, еще до войны, пристрастился их собственноручно переплетать, изучил тонкости переплетного мастерства.

Выслушав, Арбузов задумчиво произнес:

— Да уж, недотыкомка... Бедолага! Воображаю, в какой обстановочке он вырос. Небось папаша дрючил сыночка по любому поводу.

— Учил в каждом встречном-поперечном видеть врага...

— Как ты сказал? Встречном-поперечном? — усмехнулся Арбузов.

— Да, а что? Разве нет такого выражения?

— В том-то и дело, что есть, и даже очень.

— В смысле? — не понимал Драчёв.

— Объясню. У нас в столовой ГИУ есть один повар, старичок немец, Шенеман Виктор Альфредович, он объяснил мне, что такое Кунц. Как такового, обособленного, в немецком языке слова «кунц» нет. Но есть выражение «хинц унд кунц», означающее то же самое, что наше «всякий встречный-поперечный». У нас же тоже нет отдельного слова «поперечный человек». «Хинц унд кунц» это типа «всяко-разно», «что под руку попало».

— Забавно, — откликнулся Павел Иванович. — Я учил немецкий, но не настолько. А вот то, что этот хинц унд кунц твоей персоной интересовался, это ничуть не забавно.

— Да что же я совершил такое, чтобы мне стоило опасаться?

— Возможно, Кунц-старший докопался до твоих отношений с Зинаидой и решил тебя прижечь.

— Этот мир как шляпа, в которой сложены записочки, и ты никогда не знаешь, какого содержания записку вытащишь, — произнес Арбузов.

— Может, там будет: «Я люблю вас». А может: «Съешь муху», — продолжил Драчёв.

— Или: «Иди на фронт, Вася!» Так что же, ты отпускаешь меня?

— Сам не знаю... Не хочется. Но жизнь непредсказуема. Ты стараешься, все делаешь идеально, а тебя мордой о стол. Или ничего не делаешь, но тебя окатывают волны успеха. Человек сидит в своей квартире, ничего не подозревая, счастлив, а за стенкой злоумышленники готовят на него нападение. В Монголии у нас был начальник Особого отдела Вовченя. Он считал, что каждый кто ни попадя — потенциальный враг народа. На всех писал доносы, включая командарма Конева. Тогда Ивана Степановича перевели на Дальний Восток. А когда в прошлом году случилась Вяземская катастрофа, Конева, уже в звании генерал-полковника, как командующего Западным фронтом хотели расстрелять. Следственная комиссия во главе с Молотовым и Ворошиловым приняла во внимание и доносы Вовчени. И ты знаешь, кто больше всех заступался за Ивана Степановича?

— Нет, не знаю.

— Мой личный неприятель.

— Кунц?

— У тебя один Кунц на уме! Жуков Георгий Константинович. Он добился, что Конева не расстреляли, а отправили на должность командующего Калининским фронтом. Так что Жуков хоть и оскорбил меня, но в целом глубоко порядочный человек. И выдающийся полководец.

— Я же говорю, что ты святой. Обычно люди если враждуют с кем-то, то ненавидят своего недруга во всех его проявлениях.

— Нельзя быть субъективным. Особенно мужчине. Женщина может себе позволить быть субъективной. Она если любит, то всем своим существом, если ненавидит, то не замечает в предмете ненависти никаких достоинств. А мужчина обязан соблюдать объективность. Но я не про это хотел сказать. А про то, что тот Вовченя, в частности, доносил на меня, как я служил в экспедиционных войсках и защищал буржуазную Францию.

— Можно подумать, Франция способна быть какой-то другой, не буржуазной.

— Я уверен, что на многих таких, как мы, воевавших во Франции, поступали доносы. И все мы в особой папке.

— Точнее, в одной шапке. С записками. И некто вдруг завтра вытащит записку, а в ней написано: «Арбузов».

— Или «Драчёв». И уж за меня никакой Жуков не заступится.

— А за меня никакой Драчёв.

— Если мою записку вытащат раньше, то да. Так вы что же, уважаемый, когда-то были заядлым пьяницей и курильщиком?

— Кто? Я? — подбоченился Василий Артамонович. — Конечно. Гуляка праздный. Когда меня, такого хорошего, жена и сын поменяли на гораздо более обеспеченного, да к тому же и высокопоставленного деятеля индустриализации, я решил: море по колено! Ведь я интересный, яркий, а они бросили меня ради какого-то скучного сундука. Деньжонки водились, я гулял и кутил. Заметь, не пьянствовал, а кутил. Для тебя, трезвенника, и то и другое — одно и то же, как хинц унд кунц.

— Да нет, я понимаю, кто алкоголик, а кто кутила.

— А кто развратник и кто гуляка?

— Тоже понимаю. Я не гуляка и не кутила, но со стороны-то вижу, какие есть гомо сапиенсы. Я интендант до мозга костей и должен уметь все на свете правильно оценивать. Не пью и не курю, но мне известно, какие сорта вин и табака лучше, какие хуже. Скажем, ты бы не стал, наверное, курить папиросы «Волга–Москва», а когда устроил тут ярамаз, курил «Герцеговину Флор».

— Кого я устроил?

— Ярамаз. У нас в тридцатой дивизии был один турок, Мехмет, он так называл всякое веселье, граничащее с бесчинством.

— Хорошее слово, сочное. Я, значит, ярамаз устроил?

— Конечно, протезом меня хотел отхерачить.

— Стыдно!

— Ладно, дело прошлое. Я про «Герцеговину Флор». «Любым папиросам даст фор “Герцеговина Флор”», — написал Маяковский. Кстати, еще до революции выпускалась фабрикой Габая, пережила все потрясения, Гражданскую войну, нэп и прочее.

— Правда, что ее Сталин курит?

— Правда. Но в основном трубку. И предпочитает лучший виргинский табак. Я даже в перечень товаров конвоя PQ-17 вписал ящик табака «Эджвуд» и ящик гаванских сигар. Специально для Иосифа Виссарионовича.

— А он и сигары?

— Очень любит. Причем оригинальным способом. Мне Хрулёв рассказывал. Отрезает кусочек и вставляет в чашу трубки. Поэтому никто и не видел его с сигарой в зубах.

— Да, с сигарой в зубах Сталину никак нельзя.

— С сигарой только буржуев изображают. Вообрази: Сталин с сигарой, в бабочке и в цилиндре...

— Смотрелось бы смешно.

— Но Сталин не представитель буржуазии, он вождь народа. А эти идиоты американцы свой День независимости! Если транспортный корабль «Дэниэл Морган» немцы пустят на дно, то прощайте и «Эджвуд», и сигары гаванские! А вместе с ними и тонны продовольствия, что, конечно, важнее, чем курево для товарища Сталина.

— Хорошо, что Кунц не слышит эти слова!

— Старший или младший?

— Оба. Сволочи. Как земля таких рождает?

— Вопрос в другом, рождаются все хорошими малышами, а как они потом становятся: кто-то будет Суворов и Пушкин, а кто-то Кунц? Встречные-поперечные. И мешают хорошим людям жить и заниматься делом. В книгах тоже бывают главные герои, а бывают встречные-поперечные, чтобы возникал конфликт. Значит, они тоже нужны. Без них герои не могли бы полностью раскрываться, проявлять себя, чтобы мы могли их уважать и любить.

— А тебе жалко младшего Кунца?

— Да, он жалкий какой-то. Ни то ни сё.

— «Ni ceci ni cela», как говорят французы.

— Кстати, о них: французский национальный освободительный комитет «Сражающаяся Франция» обратился к нам с предложением выслать группу летчиков и авиамехаников, чтобы они могли сражаться вместе с нами против немцев. Все-таки вспомнили, как мы с тобой Париж отстояли. А мне, значит, для этих французов добывать сыр «Рокфор» и колбасу «Андуйетт»! Три месяца тебе даю на то, чтобы заглушить свою совесть на фронте, и возвращайся, Вася, будешь им жаркое по-бургундски... Тридцать шесть лет... Это я уже опять о капитане Кунце. Родился после революции пятого года. Перед его юношеским взором прошел весь ужас Гражданской войны. Чекист папаша, скорее всего, лютовал в двадцатых. Сыночка по своей линии пристроил. Муштровал. А тут ежовщина, кругом враги народа, а психика ослабленная, вот парнишка и расфокусировался. Да, кстати, для французов надо американские гондоны приберечь, они это дело любят.

— Ты, Павел Иванович, на работе привык сразу несколько дел решать, вот и сейчас в две струи одновременно дуешь.

— Интересно, кто такой Щепоткин? Хотя нет, Штрудель сказал, что никакого Щепоткина нет, он плод воображения Кунца.

— Подожди, Павел Иванович, штрудель — это венский пирог, рулет с фруктовой или маковой начинкой. Я сам его много раз выпекал из пресного, тонко раскатанного и вытянутого теста. Но ни разу штрудель не сообщал мне никаких сведений о Щепоткине.

— У меня у самого сейчас не мозги, а рулет из тонко раскатанного теста. Ах, как же моя Маруся пироги из тонкого теста умеет!.. Штрудель — это тот майор, который избавил меня от Кунца-младшего. Фамилия такая. Иосиф Товиевич.

— Евреи тоже считают штрудель блюдом своей национальной кухни, в основном яблочный, у них главный принцип: теста больше, начинки меньше. Мне, кстати, так тоже больше нравится. А то иные навалят яблок или ягод...

— Ты начал рассказывать, как гулял и кутил, но не закончил свой рассказ.

— Да там и рассказывать нечего. Однажды я понял, что теряю профессиональные качества, не могу определить, достаточно ли блюдо соленое или перченое. В этот ужасный день меня как током ударило. Уходи из кулинарии! Для начала я бросил курить. Это легче, чем отказаться от спиртного, приносящего больше радости, чем табак. Прошел месяц, и вдруг я почувствовал запахи.

— А до этого ты их, что ли, не чувствовал?

— Чувствовал, но тут вдруг я их особенно ощутил. Как впервые в жизни. Вскоре пришли и особо острые вкусовые впечатления. Наверное, то же самое испытывают младенцы, когда после однообразия материнского молока начинают пробовать те или иные кушанья, и каждое доставляет им целую симфонию вкусов.

— Да, я помню, — блаженно улыбнулся Павел Иванович. — Мария вскармливала девочек грудью, моя жена оказалась очень молочная, а когда она стала добавлять Наточке и Гелюшке всякие кисели, кашки, болтушки, они всякий раз смотрели на нее как на волшебницу из сказки.

— Это непередаваемые ощущения! — воскликнул Василий Артамонович. — Я сам испытывал то же, что младенцы. А как я стал готовить! Именно тогда появились мои лучшие блюда. И те самые арбузовские сосиски, будь они неладны, из-за них я вляпался в эту любовь к Зине.

— Да, наверное, стоит пить и курить, чтобы потом бросить и испытать свежесть жизни.

— А вы попробуйте, многоуважаемый главный интендант. Не пожалеете.

— В мои-то сорок пять? Поздновато. Да и не хочу я ни в какую любовь, я свою Марию люблю, жду не дождусь желанной встречи. А ты хочешь, чтобы какая-то рыжая бестия разрушила мою семейную идиллию?

— Но-но! Моя Зина тебе не какая-то!

— Пардон, мсье. Охотно верю, что она не какая-то. Но если честно, после твоих рассказов я от нее не в восторге. Впрочем, прости, брат, не мое дело. Поди, французские летчики не захотят валенки носить в морозы. Они модники, им подавай всякое эдакое, элегантное. Придется бурки на всех шить. Из монгольского войлока. Сейчас только для высшего командного состава, а теперь вынь да положь для этих шевалье.

— А «конь» по-французски «шваль», — рассмеялся Арбузов с таким видом, словно он снова намахнул стакан водки.

— Шваль, — в ответ засмеялся Драчёв, чувствуя себя так, будто и он намахнул. — Я ведь отчего не пью? Вести начинаю себя неподобающим образом. Не то чтобы неприлично, но... Воображаю себя Шаляпиным: «На земле весь род людской!» Или Собиновым: «Паду ли я, стрелой пронзенный?» Или Батуриным: «О, дайте, дайте мне свободу!»

— Э, да у вас, мсье, весь диапазон: бас, тенор, бас-баритон! — воскликнул Арбузов так весело, будто и не говорили они ни о конвое PQ-17, ни о других зловещих событиях.

— Ладно бы я и впрямь хорошо пел, но ведь мне в таких случаях мерещится, будто я пою не хуже, а даже лучше упомянутых великих певцов — Шаляпина, Собинова, Батурина. И это на глазах у личного состава! Как потом возвращаться к служебным обязанностям? Ты добиваешься нового обмундирования, а тебе возьмут да и скажут: «Вы же у нас в Большом театре поете, там, в гримерной, и получайте реквизит». Вот и пришлось навсегда отказаться.

— Да ты, батенька, «вкушая, вкусих мало меда»? — продолжал смеяться повар.

— Смейся, смейся, — тоже смеялся интендант, сбрасывая с себя печали и тревоги минувшего дня.

И дальше у них еще долго текла беседа-коктейль, в которой продолжали перекликаться между собой, не перемешиваясь, самые разные нотки — конвой, хинц унд кунц, выпивка, табачные изделия, продовольственные товары и кулинарные блюда, Минин и Пожарский, французы и немцы, оперные арии, имена и фамилии представителей разных национальностей и многое другое, покуда они оба, напившись разговоров и накурившись идей и фантазий, не стали клевать носом в стол, на котором сиротливо белели чайные чашки да крошились хлеб и американские галеты.

Утром казалось, что вчера они съели, выпили и высмеяли все неприятности до дна и, как птицы весной, прилетят радостные новости.

Но начало второго года войны выпало таким же страшным, как начало первого, весь июнь немцы опять мощно наступали, в первых числах июля захватили Крым с Севастополем, полностью овладели Курской областью и вошли в Воронеж, стремительно двигались к Ростову-на-Дону. Солнечное слово «Победа» заволокли тяжелые, свинцовые тучи, зато для немцев оно снова сияло надеждой: «Sieg heil!» Черные флажки на настенной карте двигались на восток.

По утрам Гаврилыч привозил Драчёва и Арбузова в здание бывших Средних торговых рядов, и повар отправлялся в свою столовую, а главный интендант — в свой кабинет, как на казнь. Он подходил к венецианскому окну, словно к иконе с изображением Василия Блаженного, Минина и Пожарского, и, не зная молитв, просто мысленно просил их о заступничестве и помощи. Но день за днем ни помощи, ни заступничества, и он в отчаянии и с остервенением работал до ночи.

Снова и снова сквозь него проходили ящики и мешки с продовольствием, горы обмундирования: шинели, ватные штаны и куртки, суконные и хлопчатобумажные гимнастерки и шаровары, пилотки, нательные рубахи, кальсоны, полотенца, портянки и обмотки, плащ-палатки и каски, брючные и поясные ремни, патронные сумки и вещмешки, котелки и фляги, полушубки, ватные телогрейки, валенки, шапки-ушанки, перчатки и меховые рукавицы; по нему, как по туннелю, с грохотом ехали одноконные и пароконные повозки, пехотные кухни артиллерийского и кавалерийского образца, на автошасси и очажные; сквозь него протаскивали пищеварные котлы и печи Пейера, термоса и брезенты, конную упряжь и попоны; в нем, наполняя душу черной гарью, сгорали склады, которые приходилось сжигать при отступлении. Под нажимом противника фронт южнее Воронежа уползал на восток, к Дону, склады переместились на рокаду Лиски — Россошь — Кантемировка и там, дабы не достаться врагу, заполыхали, сжигаемые дотла.

С линии Лиски — Россошь войска уходили за Дон, к Волге, в район Сталинграда, и уцелевшие склады размещались не только на линии железной дороги Поворино — Фролово — Сталинград — Балашов — Камышин, но и за Волгой, на рокаде Урбах — Астрахань.

В сумятице отступления с запозданием проходила смена обмундирования, уже июль, а еще не все зимнее имущество успели изъять для отправки в тыл. Лишь к началу июля удалось закончить обеспечение войск обмундированием по летнему плану, а пролетят июль и август — нате вам, снова осень, и снова надо переодевать миллионы людей. В Сталинграде подытожили потери зимнего имущества, и оказалось, что эти потери составили более сорока тысяч комплектов. А сколько метража непошитого обмундирования оказалось брошенным на предприятиях оставленного Воронежа... Застрелиться!

Вагнер снова побеждал Чайковского. Повторялись беспросветные будни осени сорок первого, постоянный недосып, сон урывками — уронить голову на стол, провалиться на десять–пятнадцать минут и вытаскивать себя клещами в твердую, как кремлевская стена, действительность. И в этих урывках увидеть себя в зимнем обмундировании среди жаркого летнего дня, мечущегося по окопам в поисках легкой одежды, слыша бормотание бабы Доры: «Ни дна ни покрышки ему, проклятому! Не дает продыху, прёт и прёт, зараза такая, то на Москву шел, теперь Волгу ему подавай, Кавказ. Что ж это за нация такая завоеватническая! Ты бы, родимец, на диванчик прилег да поспал пару часиков как следует. Опять себя до кондрашки доведешь ведь! Это что за фуражка чужая?» Фуражка с черным козырьком и краповым околышем осталась после визита капитана Кунца, он забыл ее в излишнем огорчении. Сначала она спала вниз васильковой тульей на столе, но из нее шел дурной запах немытой головы, и хозяин кабинета эвакуировал ее на вешалку.

Каждый день приносил беду. Известия с Арктики продолжали поступать неутешительные. Немцы один за другим топили транспорты рассеянного конвоя PQ-17. Из тридцати двух до Архангельска дошли лишь одиннадцать. Два судна вернулись в Исландию, а двадцать два транспорта, подбитые немецкими бомбами и торпедами, канули на дно Баренцева моря, унеся с собой во мглу двести десять самолетов, четыреста тридцать танков и десятки тысяч тонн грузов. В ледяной воде погибли полторы сотни хороших людей, везших помощь Советскому Союзу.

Узнав окончательные итоги уничтожения конвоя, главный интендант не выдержал, схватил с вешалки фуражку Кунца и стал яростно топтать ее ногами:

— На тебе! На тебе!

Обесчестив таким образом головной убор врага, он поднял его, подошел к распахнутому настежь окну и высунулся. Стояла июльская ночь, по Красной площади ходили патрули, но все они в данную минуту были повернуты к Павлу Ивановичу спиной, и он позволил себе окончательно отвести душу — взял фуражку офицера госбезопасности за козырек и, крутанув, запустил ее в ночную Москву. Фуражка, вертясь горизонтальным пропеллером, долетела почти до Лобного места и там легла на брусчатку. В ту же секунду раздался телефонный звонок, в трубке прозвучал смертельно усталый голос Белоусова:

— Павел Иванович, не спите?

— Какое там!

— Из Архангельска звонили. И смех и грех. С тонущего транспорта «Даниэль Морган» танкер «Донбасс» сумел спасти людей. Так вот, двое американцев вынесли два ящика, предназначенных для товарища Сталина. Ящик с гаванскими сигарами и ящик с табаком сорта «Эджвуд».

— Ну и ну!

— Но это еще не все. Фамилия одного из моряков — Эджвуд.

На следующее утро баба Дора хотела удружить — принесла проклятую фуражку:

— Патрульные доставили. Говорят, аккурат из вашего окошечка убежала.

— Прочь ее, стерву! — разозлился Драчёв. — С глаз долой! В камеру хранения сдайте.

— Да несу, несу, что это ты так взбеленился? Сразу видно, муж без жены. Отвык от ласки. Ишь, злится, злится... Твои-то все еще эвыковыренные?

— Все еще, — смягчился Драчёв, которого всегда смешило, как Бабочкина произносит это слово вместо «эвакуированные».

Личный врач Сталина раз в месяц персонально навещал Драчёва для обследований, измерял давление, дирижировал перед носом своего пациента неврологическим молоточком, заставляя следить за черными резиновыми набалдашниками, проверяя работу глазодвигательных нервов и координацию движений, просил вытягивать вперед руки и поочередно касаться носа кончиками пальцев, ходить взад-вперед и мурлыкал:

— Прелестно, прелестно. Вы у нас молодчина. — Смеялся: — Я сначала думал, что вы Врачёв. Мне говорят: «Надо срочно спасать генерала Врачёва». Ну, думаю, как такого не спасти! Был когда-то генерал Дохтуров, герой Бородинской битвы, а теперь гляньте-ка, генерал Врачёв.

Когда он приходил в предыдущий раз, Драчёв попросил его посодействовать, чтобы медкомиссия забраковала Арбузова. А теперь позвонил Виноградову с противоположной просьбой.

— А говорили, он незаменимый, — удивился Виноградов. — Стал заменимым?

— Не в том дело, Владимир Никитич, он и сейчас лучший шеф-повар. Я даже хотел через вас пристроить его в Кремль или в Кунцево. Но у человека начались нервные срывы на почве непреодолимого желания служить полевым поваром. Эдак он у меня сопьется.

— А вы говорили, у него протез.

— Да, но он ходит удовлетворительно. Даже бегает. Дивизия, к которой он приписан и куда хочет вернуться, дислоцируется на Валдае, и только что созданный Сталинградский фронт ему не грозит. Пусть побудет до зимы на передовой да и вернется. Он обещал.

— А как вы у меня? По-прежнему молодцом? Сколько там у нас времени прошло после гипертонического криза?

— Молодцом. Уже больше семи месяцев.

— Не перетруждаетесь?

— Перетруждаюсь, но помаленьку, в разумных пределах.

— Питаетесь диетически?

— Очень диетически.

— Часто ли волнуетесь, беспокоитесь?

— Вообще ни о чем не волнуюсь. А о чем волноваться? Война? Так уже к ней привыкли все.

— Ну ладно. А все-таки признайтесь, что вы не Драчёв, а Врачёв.

Глава тридцать четвертая

На глубине

В северных морях обитает рыба пинагор. По ночам она плавает в пелагических водах, расположенных ниже морской поверхности и выше дна, но весь день, от рассвета до заката, питаясь обитателями дна, пинагор проводит под самой толщей моря.

Все лето и осень второго года Великой войны главный интендант Красной армии жил как пинагор, под тяжелой толщей дел и забот, и лишь по ночам позволял себе немного расслабиться, всплыть ближе к поверхности моря и там отдохнуть.

Вагнер продолжал побеждать Чайковского, и это вызывало болезненную досаду, негодование от несправедливости: почему?! Ведь музыка Чайковского такая легкая, светлая, в основном добрая. И героическая. Вагнер тоже героический, но тяжеловесный, как красивые нагромождения огромных камней, он парит не в чистой лазури, а среди свинцовых туч, и это полет не лебединый, а хищный. «Бьется лебедь средь зыбей, коршун носится над ней», — написал Пушкин точь-в-точь о войне с Германией.

С середины июля новообразованный Сталинградский фронт медленно, но неостановимо двигался в сторону Сталинграда. Переход противника через Дон грозил наступлением на город, носящий имя главного человека Страны Советов, в конце июля издавшего приказ «Ни шагу назад!». Но шагали и шагали, и все назад да назад. Отступали, остервенело сопротивляясь, и это сопротивление требовалось снабжать всем необходимым, кормить, одевать, обувать, тяжелая задача ложилась на плечи тысяч интендантов, и все эти плечи сливались воедино в плечах генерал-майора Драчёва. Он, как глубоководная рыба пинагор, держал на себе тяжелейший груз всей толщи моря бед.

И если композитор Чайковский пока проигрывал композитору Вагнеру, то главный интендант Красной армии Павел Драчёв не имел права проигрывать главному генерал-квартирмейстеру вермахта Эдуарду Вагнеру.

— «Полет валькирий»? «Марш Нибелунгов»? — гневно выдыхал он из себя, встав ненадолго перед венецианским окном. — А хрена не хотите ли?! «Славянский марш»! «Двенадцатый год»! Марш из «Щелкунчика»!

И он снова шел к письменному столу, к телефону, чтобы погружаться в глубину нескончаемых дел. Шофер Сталина Удалов обычно увозил хозяина из Кремля далеко за полночь, иной раз в четыре, в пять утра, а потому и венецианское окно главного интенданта высвечивало Красную площадь ночь напролет. Лишь изредка Палосич уезжал в семь, в восемь вечера, и Повелеваныч мог позволить себе прогулку по Москве до своей 4-й Тверской-Ямской, где его больше не ждал закадычный друг Василий Артамонович. Отбыл повар Арбузов в расположение своей 245-й дивизии 34-й армии и теперь писал с Валдая, что боев никаких нет, лишь мелкие стычки с врагом, что ждут, когда и их армию перебросят на оборону Сталинграда, но мечтать не вредно, и никто их снимать с занятых позиций Лычково — Исаково не собирается, иначе немцы прорвут оборону и могут двинуться на Ленинград с юга или на Москву с севера.

Скучая по жене, дочкам и другу, Павел Иванович утешал себя мыслью: хорошо, что их нет в Москве, потому что ему сейчас не до них. Лишь бы ноги донесли до квартиры, а в квартире — до кровати, чтобы рухнуть и углубиться в сон. А утром проснуться за пять минут до звонка будильника и успеть нажать на его кнопку, прежде чем он огласит тишину тревожной трелью. Угадывать время он научился давным-давно и, просыпаясь, прикидывал: три сорок семь; глянет на будильник — точно или две-три минуты разницы. А уж перед самым подъемом просыпался за минуту, уже внутренне готовый к началу нового дня. Умыться, побриться, одеться и бежать к своему Лобному месту, которое и на Красной площади, и в его кабинете. Хотя он читал, что, вопреки общему представлению, на Лобном месте никого не казнили, с него оглашали указы и приговоры. Оно и логично, ведь евангельское Лобное место — Голгофа, на которой распяли Христа, и если бы здесь тоже казнили, то преступники тем самым приравнивались бы ко Христу.

Он не помнил, что и когда ел, но ел что-то, пил много чая, но не крепкого, потому что крепкий ему запретил Виноградов, называвший его генералом Врачёвым и потому имевший к нему особую симпатию. Не помнил, когда успевал читать письма из Новосибирска и с Валдая, когда успевал отвечать на них. В пелагических глубинах время для пинагора сливалось в нечто сплошное и вязкое, долгое и липкое, из чего никак не возможно выбраться наверх, туда, где сквозь волны светит солнце, играя серебром на чешуйках мелких рыбешек.

То и дело мимо проплывала камбала баба Дора, что-то ворчала, не бережешь себя, касатик, эдак недолго настоящую кондрашку схлопотать, выйди хотя бы по Красной площади прогуляйся, денек-то какой, скоро осень, дожди пойдут, не погуляешь; где хоть этот Калач, покажи мне на карте; вона где, ишь ты, до Сталинграда рукой подать, докуда дошел, сволочуга!

Больше всего хлопот доставляли склады: только перебросишь с одного рубежа на другой, только обоснуешь, так, елки-палки, опять надо перебазировать! Склады... А госпиталя, а квартирное и казарменное размещение, а мастерские по ремонту пришедшего в негодность обмундирования! Да про все, за что ни возьмись, можно сказать: «Больше всего хлопот доставляли». День за днем нет спасения от дел, одолевавших его, как на летнем лугу насекомые одолевают коня. И не отмахнешься. И приходилось решать все и сразу. Только попробуешь составить систему: сегодня — это, завтра — то, послезавтра — третье... Нет! Всё и сразу!

Те же насекомые. Не распорядишься вовремя о пижме, бойцы останутся без важнейшего инсектицида. Нет, конечно, не останутся, потому что работа в ГИУ налажена безукоризненно, но контрольный звоночек никогда не повредит. Еще в армии Александра Македонского использовали высушенную пижму, в цветках которой содержатся природные враги всех мелких ползучих тварей. До революции истолченные цветки называли персидским порошком. В рассказе Чехова «Ночь перед судом»: «Я вспомнил о своей хорошей привычке брать с собою в дорогу персидский порошок». На предвоенной выставке интендантского снабжения, проходившей в апреле 1941 года, как самый эффективный окончательно утвердили к широкому производству порошок из далматской пижмы, которую ошибочно называли ромашкой: мухи дохнут через пятнадцать минут, клопы и тараканы через полтора-два часа...

Сейчас эта выставка вспоминалась как сладкий сон. Что только на ней не показывали! Создавалось впечатление, что к грядущей войне все продумано до микроскопических мелочей, начиная с полупьекс на валенках и сапогах и кончая проволокой для тюкования. «Наше социалистическое хозяйство в состоянии обеспечить бесперебойное поступление живого скота в действующую армию, но для всякого непредвиденного случая на головном складе всегда должен быть некоторый запас замороженного мяса». А каких только разновидностей колбасных изделий не было представлено, каких рыбных полуфабрикатов типа тресковых клипфиксов, каких образцов витаминных препаратов и такого прочего! Казалось, всего в переизбытке, больше, чем нужно, что начнись война, и бойцу Красной армии будет не до сражений с врагом, поскольку ему надо все съесть, выпить, принять в таких количествах, что хватит на сто миллионов военнослужащих.

— Столько всего интересненького, хоть самой становись красноармейцем! — восхищалась Ната.

И никто тогда не знал, что треть из заготовленной интендантами к началу войны продукции будет уничтожена немцами при наступлении и нашими при отступлении, а треть и вовсе достанется врагу ненавистному!

На выставку они ходили всей семьей, только отец в качестве участника Всесоюзного совещания интендантов и финансистов РККА, а мать и дочки — как посетители. Надо же, апрель сорок первого... Как недавно это было — и как давно! Довоенное время все еще хранило тепло, как кровать после того, как из нее убежал на работу твой милый человек. Нате шестнадцать, Геле — пятнадцать исполнилось. В середине лета сорокового года они переехали из Харькова в Москву, в Потаповский переулок. А теперь уже и Потаповский в прошлом.

Когда собирались на выставку, помнится, очень сердился, что жена и дочки невозможно долго копаются: меняют платья, ленты, бусы, то не нравится, это не подходит. Да они вечно такие копуши. Он уже в обмундировании, сапоги сияют, прическа волосок к волоску, одеколоном благоухает, стоит и ждет их. Ждет, ждет, ждет... Никакой дисциплины и собранности!

Но сколько бы он сейчас отдал за то, чтобы снова ждать и ждать, когда они наконец соберутся, договорятся между собой, кто в каком платье, кто из девочек мамину брошку прицепит, а эти туфельки уже натирают, нужны новые, а эти духи нравились, нравились, да вдруг разонравились... Как бы он сейчас любовался своими копушами, как бы целовал их в затылочки, сами по себе пахнущие так, как никакие духи в мире!

Хорошо было, когда он возвращался домой и Арбузов отвлекал его от мыслей о семье. А теперь и Арбузов исчез, и по нему тоже приходится скучать. Как он, бедняга, помнится, жаловался на то, что чешется пятка, а почесать невозможно, потому что пятка у несуществующей ноги, врачи называют это фантомной конечностью. Ноги нет, а кажется, что она есть и либо болит, либо ломит, либо чешется. Павел Иванович удивлялся и никак не мог себе это представить, ведь у него-то конечности в целости и сохранности, и если болят или зудят, они всегда при нем.

Сейчас он согласился бы, чтобы Василий Артамонович пил, курил, ругался, сердился, лишь бы он тоже существовал. Но июль ампутировал его из жизни Драчёва. А что есть тоска по людям, которых сейчас нет рядом, как не фантомная боль?

Павел Иванович сердился на Василия Артамоновича: он, видите ли, не может в тылу отсиживаться, ему вынь да положь передовую! Главному интенданту, может быть, тоже опостылело венецианское окно, перечеркнутое андреевскими крестами, и душа рвется туда, на Сталинградский фронт, чтобы самому на месте увидеть собственными глазами, все проверить, отдать необходимые распоряжения. Но кто его-то отпустит? Хрулёв? Лично Сталин? Удалов? Виноградов? Никто.

Баба Дора и та ни в жизнь не отпустит.

— Ты домой-то хотя бы ходишь? Я как ни приду, ты все на своем посту сидишь как проклятый. Ни дать ни взять Прометей!

— Это точно, Прометей, — смеясь, продолжал работать главный интендант. — О людях забочусь, оттого и прикован.

— В столовую хотя бы спускаешься? Исхудал, родимец.

— Спускаюсь.

— Ну и назови мне хотя бы, какое там нынче меню?

— Дорофея Леонидовна, простите, пожалуйста, но вы меня отвлекаете.

— А ты не так должен сказать, а: «Пошла прочь со своим меню, старая ведьма!» Немец-то, скотина, вона уже до Волги дошел... Ладно, ладно, прости меня, грешную. Работай, сердешный.

А немец и впрямь скотина, дошел-таки до Волги. Причем как — 23 августа при мощной поддержке авиации 16-я танковая дивизия вермахта, преодолев за сутки более пятидесяти километров, ворвалась в Спартановку — северный пригород Сталинграда. А вражеские самолеты совершили массированный налет на город и нанесли сильнейшие разрушения.

Интендантская служба РККА стонала — отныне все требовалось перебросить на левый берег Волги, чтобы потом с огромнейшими трудностями переправлять на правый, а Волга в тех местах тебе не Москва-река, а широкая водная преграда.

«Дорогая Маруся, тут выяснилось, что Гитлер увидел твою фотографию и наступал на Москву с единственной целью отобрать тебя у меня. Но когда наша доблестная Красная армия дала ему отпор, разведка донесла Гитлеру, что ты с девочками в Новосибирске, и он разработал план наступления на южном направлении, чтобы перейти Дон, Волгу, пойти за Урал, в Сибирь и дойти до Новосибирска. Если же вы с девочками сейчас вернетесь из эвакуации, то он снова изменит свои планы и двинется на Москву с юга. Вот почему я прошу тебя повременить с желанием вернуться в Москву до тех пор, пока Красная армия не одержит победу под Сталинградом».

Когда Павел Иванович писал это письмо, уже развернулись бои в самом Сталинграде, вокруг тракторного завода гремело сражение, а в это же время на самом заводе продолжали производить танки, и они выходили в бой прямо из заводских ворот. Точно так же и с артиллерийского завода «Баррикады» снаряды поступали из цехов сразу на передовую. Узнав об этом, Драчёв вспомнил, что он не просто Павел Иванович, а Повелеваныч, и если он написал жене, что Красная армия одержит победу, то так тому и быть. Теперь, когда кто-нибудь в докладе допускал: «Если немцы сумеют переправиться на левый берег Волги», — Драчёв строго останавливал докладчика:

— Не сумеют. Не переправятся. Что вы на меня так смотрите? В Сталинграде враг будет полностью разгромлен. Планы отступления в сторону Казахстана, Астрахани и Саратова останутся нереализованными. Можно сохранить их для истории, но больше они ни для чего не понадобятся.

Как шаман погружает себя в исступленное состояние, чтобы предвидеть будущее, так и главный интендант РККА, с головой уходя под толщу дел, ненадолго выныривал из глубин и видел удивительные вещи: красное знамя, развевающееся над каким-то важнейшим немецким зданием, орден в виде звезды, усыпанной бриллиантами и украшенный надписью «Победа»... Подойдя однажды к венецианскому окну, он на секунду увидел наши войска, марширующие по Красной площади к Мавзолею в новом изящном обмундировании, при погонах, а в руках — склоненные к брусчатке знамена поверженной Германии... Эти видения время от времени вспышками озаряли его воспаленный мозг, но он знал, что это не бред, не наваждение, а проблески грядущей правды.

— Перестаньте мне говорить о потере Сталинграда! — возмутился он, когда начальник Упрвещснаба Карпинский докладывал о том, что с потонувшей баржи удалось извлечь и спасти двести тысяч пар обуви, которые предлагается отправить в астраханский тыл.

— Простите, товарищ главный интендант, — обиженно ответил Николай Николаевич. — Я просто сказал, что поскольку немецкие войска овладели центром Сталинграда...

— И что? — спокойно, но сердито перебил его Драчёв. — Это не значит, что они уже окончательно взяли город. Всем прекрасно известно, что Сталинград вытянут вдоль Волги на пятьдесят километров, и если сегодня немцы взяли один центр города, мы спокойно можем назначить центром любой другой район. Схвати змею посередине, она изовьется и укусит тебя. Судьба всей войны решится в Сталинграде, и это не подлежит никаким сомнениям.

Уверенность в скорой победе на Волге настолько в нем окрепла, что он даже черканул в Новосибирск: «Можете начинать собираться к скорому возвращению в Москву».

Арбузов написал ему: «Если Красная армия победит германскую в Сталинграде, то нам легче будет атаковать немцев здесь, под Новгородом», и Драчёв ответил: «Никаких если! Она победит, и твои питомцы станут бить врага на древней земле русской!» Это письмо от Василия Артамоновича оказалось последним. Прошел месяц, а он так и не ответил на следующие письма Драчёва.

В середине октября в Сталинграде развернулись самые ожесточенные бои за каждую улицу, за каждый дом, за каждый двор, за Мамаев курган, за Лысую гору, и если жители великой страны новое утро встречали с тревогой и болью, ожидая как победных, так и горестных сообщений советского Информбюро, то главный интендант РККА, услышав новости, удивлялся: «Как, еще не сегодня? Ну ладно, подождем до завтра».

С Северо-Западного фронта сообщалось, что войска 34-й армии перешли в наступление на Демянский выступ, и это утешало: какие уж тут письма, если его питомцы наступают, а Арбузов их поддерживает своей кормежкой. Только бы снова не лез с термосом по обстреливаемому полю, горячая голова!

В начале двадцатых чисел октября от жены пришло письмо с сообщением, что она уже уволилась с должности помощника начальника финансового отдела СибВО, вещи собраны, что с дочерьми ждут возвращения в Москву. И в тот же день позвонил Хрулёв:

— Подготовьте доклад об обстановке со снабжением Красной армии в Сталинграде, вечером мы с вами идем в Кремль на прием.

Казалось бы, конца не будет ожиданию этого «мы с вами», и вдруг глядь — вот уже и визит в Кремль остался позади, томительное сидение в приемной, где первым зашел в кабинет Верховного Хрулёв, а уже через десять минут, когда огромные напольные часы зазвенели десять по московскому времени, личный секретарь Сталина полковник Поскрёбышев, маленький, лысый, о нем говорили «ходячая энциклопедия», вышел из кабинета и пригласил:

— Генерал-майор Драчёв!

И Повелеваныч, волнуясь, будто доселе ни разу не видел Сталина, но памятуя поучения Гроссер-Кошкина, вошел с папкой под мышкой так, будто не на прием к вождю народа, а к парикмахеру, чтобы тот слегка подправил прическу. А правда ли, что вы уже вызвали в Москву из эвакуации свою семью? Правда, товарищ Верховный главнокомандующий. Значит ли это, что вы твердо верите, что сейчас под Сталинградом наступит переломный момент всей Отечественной войны? Я в этом убежден, товарищ Сталин. Но ведь немцы уже полностью овладели городом. Позвольте возразить, не городом, а лишь его территорией, поляки тоже владели Москвой, но Минин и Пожарский их вышибли из нее, французы тоже овладели Москвой, и к чему это привело? Но ваши убеждения основываются ведь не только на исторических аналогиях? Разумеется, товарищ Сталин, они основаны на глубоком анализе всей ситуации, включая сиюминутное положение дел в обеспечении обеих сражающихся армий, и я готов подробно доложить о том, чем обеспечена Красная армия и чем не обеспечен вермахт, оставивший значительное количество подземных складов, вырытых в степях между Волгой и Доном, в то время как наши склады на левом берегу Волги, несмотря на трудности при доставке через широкую реку, а также обильно оснащенные склады в Камышине и других секретных местах функционируют более мобильно; но дело даже и не в этом, а в том состоянии духа бойцов Красной армии, я бы даже привел слова Пушкина, «в остервенении народа». Да, я помню: «Гроза двенадцатого года настала, кто тут нам помог? Остервенение народа, зима, Барклай иль русский Бог?» Зима нам тоже поможет, товарищ Сталин, в степях под Сталинградом она лютая, а Гитлер, судя по всему, так и не выучил уроков Подмосковья. Стало быть, вы ручаетесь, что Главное интендантское управление подготовилось к контрнаступлению под Сталинградом? Головой отвечаю, товарищ Верховный главнокомандующий! А пепельница для курящих по-прежнему стоит на вашем столе? Разумеется, товарищ Сталин, в ней еще долго лежал пепел из вашей трубки.

Тут из ящика письменного стола вышла жестяная коробка с надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best», открылась, из нее вкусно повеяло табаком и вишней, пальцы достали большую щепоть и окунули ее в чашу трубки вишневого цвета с белым кружочком: «Спасибо, товарищ Драчёв, за табачок и за ваше компетентное мнение о состоянии дел в Сталинграде, оно для меня очень важно, всего вам доброго, Повелеваныч».

И все? Уже кончилась аудиенция? Так быстро? Ждешь-ждешь чего-то, а оно вжик — и уже в прошлом, входили в десять, выходили, когда на часах стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого, и вот начальник всего тыла и главный интендант едут по ночной октябрьской Москве, и теперь глазами воспоминаний глубоководный пинагор видит, что не только Хрулёв присутствовал при его разговоре со Сталиным, а весь Государственный комитет обороны иронично смотрел на главного интенданта. Ворошилов, протирал пенсне носовым платочком Молотов, как-то странно таращился Берия, дрыгал ногой Маленков — вот уж что категорически запрещает Гроссер-Кошкин! — добродушно улыбался круглолицый Щербаков, никакая война не помеха его полноте; и еще присутствовали двое, один из них, кажется, первый секретарь Белоруссии Пономаренко, а другой — военком Генштаба генерал-майор Боков, почему-то очень бледный, напуганный. И любой глубоководной рыбе понятно, что шло очень важное совещание по поводу возможности и сроков начала контрнаступления.

Глава тридцать пятая

Цветы и снежинки

Конечно, Чайковский! Вот только вальс цветов или вальс снежинок? Жена и дочери уверяли, что снежинок, и еще эдак кружились по комнате, плавно покачивая руками во все стороны, будто метелица:

— Аааа — аааа — а-аа, аааа — аааа — а-аа!

А он сердился и возражал:

— Да у меня память сами знаете какая, и я отлично помню, что вальс цветов! Па-па-па-пабам! Па-па-па-пабам!

— Да нет же, папа! Вальс цветов транслировали после объявления об окружении армии Паулюса, он как раз такой торжественный.

— Я тоже помню, что вальс цветов тогда, а не когда мы приехали.

— А когда приехали, звучал вальс снежинок. Трудно перепутать, потому что первый снег пошел.

— Какой первый снег, болтушки! Вы приехали двадцать какого октября? Двадцать седьмого? А первый снег в ноябре пошел, я как раз после второго приема у Сталина возвращался.

— Да нет же, папочка, я еще сказала: «Вот так квартирка!» И закружилась, как снежинка, по прихожей, оттуда — в гостиную, вокруг стола.

— Отец, тебе опять надо в санаторий, у тебя в голове события жизни путаются.

— Да не путаются, у меня цифры точно в голове сидят, вот спросите, сколько суконных шинелей было отремонтировано на Сталинградском фронте за истекший сорок второй год. Спросите, спросите! Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. Хотите проверить, я вам сейчас копию годового отчета предоставлю. Так, где там она? Вот, пожалуйста, проверьте. Страница тридцать девять.

— И проверим. Так, что ты говоришь? Шинелей сук? Тут так значится.

— Да не сук, а суконных. Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки.

— Точно! Шинелей сук сто тысяч штук.

— Какое сто тысяч?!

— Да правильно, сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. А кожобуви?

— Кожаной обуви шестьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят шесть пар.

— Лучше бы все семерки были.

— Вот ты цифры помнишь, отец, а какой вальс, когда мы приехали, не помнишь. В Архангельское! И всей семьей!

Эти радостные разговоры окружали собой как цветами и снежинками проводы уходящего сорок второго. В углу даже стояла елочка, сверкая огоньками и игрушками, и на столе было чем закусить; конечно, не икра и крабы, но вполне себе сырокопченая колбаска, как на той выставке в апреле сорок первого, и даже кусок сыра в обертке с надписью «Government cheddar» — все, чем позволил себе побаловать семью главный интендант генерал-лейтенант Драчёв. Почему не генерал-майор? А вот потому!

За окнами их новой квартиры на 4-й Тверской-Ямской черную ночь пронизывают малюсенькие искорки редких снежинок, вчера ударил мороз, и «три девицы под окном пряли поздно вечерком». Точнее, две девицы — студентка Московского архитектурного института Надежда Драчёва, предпочитающая, чтобы ее все звали не по паспорту, а, по семейному обычаю, Наташей, ее младшая сестра десятиклассница Гелия и их благочестивая мать Мария Павловна — старший бухгалтер юридической части Упродснаба ГИУ РККА. И эта троица не пряла, а лепила пельмени, которые сейчас висят за окном в мешке, ожидая своей участи, целых триста тридцать четыре штуки, тут уж не нужна феноменальная память отца семейства, триста тридцать три с мясом и одна со жгучим грузинским перцем, кому достанется, тому счастье в Новом году. Конечно, не у каждого москвича подобное богатство висит за окном, но неужели главный интендант всей Красной армии не может позволить себе такую малость?

Помнится, еще кое-кто с ехидством спрашивал: «Как это тебе удается?» Где, интересно, теперь тот мелкий бес? Был ли он или приснился?

— А вот мы сейчас включим радио, и пусть оно нас рассудит, — предложил отец семейства и отправился в угол, где на тумбочке, созданной руками главного интенданта, как на троне, восседал СВД-9. Сейчас его говорящее величество спало, не помышляя о встрече Нового года, но великий Драчёв уже приблизился к нему и приготовился крутануть черный вентиль на животе у супергетеродина:

— А ну-ка, что он нам споет или скажет?

Крутанул, и все не поверили ушам — из черной тарелки динамического громкоговорителя зазвучало не что иное, как вальс снежинок!

— Не может быть! — ахнула Мария Павловна.

— Вальс снежинок! Вальс снежинок! — захлопали в ладоши студентка и десятиклассница. — Мы же говорили! А ты спорил! — Они обе вскочили и принялись порхать снежинками вокруг стола, напевая: — Аааа — аааа — а-аа, аааа — аааа — а-аа!

И, глядя на них, Павел Иванович тихонько прослезился и пробормотал:

— Вот оно, счастье!

— Счастье, отец, счастье! — услышав, улыбнулась Мария Павловна. — Мы снова все вместе встречаем Новый год. И ты выпьешь бокал шампанского. Ничего страшного, если превратишься в оперного певца, мне давно хочется в Большой театр.

— А я не против, чего мне стесняться, я дома. Честь мундира не осрамлю.

Он припарадился — любо-дорого посмотреть: молодой, пока еще сорокапятилетний, подтянутый, а главное, в петлицах уже не две, а три звезды, с середины ноября он — генерал-лейтенант.

Да, конечно, и теперь он это четко вспомнил, когда он привез три самых любимых существа на свете в их новую московскую квартиру и включил радио, играл вальс снежинок, а на следующий день, точнее, ночь Хрулёв снова привел его в кремлевский кабинет — по стенам дубовые панели со вставками из карельской березы, на полу красная шерстяная дорожка, письменный стол, покрытый зеленым сукном, фотография Ленина, читающего «Правду», длинный стол для приемов, книжный шкаф, портрет Суворова...

Вместе с Драчёвым, тогда еще двухзвездным генералом, скромно пропуская его вперед, вошел Кормилицын, по-прежнему заместитель начальника Управления снабжения горючим. Правда, на мундире у Михаила Ивановича появился новенький орденок Красного Знамени.

На сей раз и народу немного. Среди приглашенных Маленков, который был Драчёву неприятен: в сорок лет обрюзгший, лицо лоснящееся, про которое острые языки говорили: «Маленков поел блинков». Да и кто он такой? Что полезного сделал для страны? Какая-то невнятная должность ответственного за партийные документы. В его кабинете арестовали Ежова, который чуть не вознамерился свергнуть Сталина и занять его место, это хорошо, но все равно непонятно, какое такое большое значение «поел блинков» имеет для СССР.

Зато второго присутствующего Павел Иванович хорошо знал и уважал. С наркомом внешней торговли Микояном ему довелось много контачить, когда тот возглавлял Наркомат пищевой промышленности, и возглавлял превосходно. Советские люди перестали воспринимать еду как нечто трагическое, чего нет и что надо добывать в муках.

Вот и в эту ночь на столе для гостей стояли тарелки с микояновскими котлетками. Так называли советские гамбургеры, появившиеся в середине тридцатых годов, после поездки Микояна в Америку. Разрезанная пополам булочка, а внутри сочная рубленая котлета с лучком и чесночком.

— Угощайтесь, пока горячие, — любезно предложил Микоян Павлу Ивановичу, вошедшему через пять минут после Андрея Васильевича, когда стрелки часов показывали без десяти час ночи.

Посмотрев на начальника тыла, главный интендант увидел, что тот энергично работает челюстями, запихнув в рот целиком булочку с котлеткой.

— Вхухно, — кивнул Хрулёв.

И Драчёв тоже взял одну котлетку, одетую в булочку, как в белую монгольскую дубленку.

— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, — сказал Сталин. — Не смотрите, что час ночи. Сталин всегда в это время закусывает. — И он, дожевав, вытер губы салфеткой, прежде чем открыть жестяную коробку с изображением зеленого леса и надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best».

Появился военком Генштаба Боков, снова почему-то очень бледный, взволнованный. Павел Иванович откусил половину и изумился — до чего же и впрямь вкусно. Маленков выглядел так, будто слопал уже штук двадцать, но еще за одной потянулся, схватил и стал жевать. «А тебе бы уже пора ограничиться», — так и подмывало сказать ему.

— Неужели американцы едят такое? — вместо этого спросил Павел Иванович.

— Американцы дрянь едят, — ответил Микоян. — Наполовину мясо, а наполовину глютен, ни то ни сё. Пищевых добавок напихают, томатного соуса, сладкой горчицы. Ешь, и обидно, что тебя обманывают.

— Они и нам его впихивать пытались, да не вышло, не на тех напали, — с гордостью заметил Павел Иванович.

— Товарищ Драчёв, — обратился к нему Андрей Васильевич, — товарищ Микоян предлагает организовать доставку таких микояновских котлет на фронт. Как считаете, возможно такое?

— К сожалению, нет, — резко ответил главный интендант. — Они хороши в свежем виде, а как доставлять? В фольге? Фольги слишком много понадобится. Считаю, пусть лучше американцы этими гамбургерами своих солдат кормят. Они без гамбургеров, как без презервативов, не могут жить.

Все рассмеялись, включая Сталина, который одобрил шутку:

— Генерал Драчёв за словом в карман не полезет.

— А вот великолепную брауншвейгскую колбасу производства мясокомбината имени товарища Микояна было бы неплохо поставлять в Красную армию.

— А разве не поставляют? — спросил Сталин.

— Поставляем, — возразил Микоян.

— Мало, — сказал Драчёв. — Даем только по праздникам особо отличившимся, а хотелось бы в промышленном масштабе. Товарищ Микоян создал такое предприятие, что только за него можно Героя Соцтруда давать. На всю страну славится. Притом что в прошлом и в этом году больше половины сотрудников ушло на фронт, Анастас Иванович сумел снова наладить производство: набрал женщин, подростков, стариков и в кратчайшие сроки обучил их профессиям. Пищевые концентраты и консервы завод поставляет в армию высшего качества, а при дальнейшем наращивании производства нам американская тушенка больше не понадобится. Хотя и она пользуется у бойцов хорошим спросом, они ее называют «второй фронт». А еще на предприятии налажено производство медицинских препаратов на основе эндокринного сырья, получаемого при убое скота, и уже производится четыре вида органопрепаратов.

— А будет в десять раз больше! — воскликнул Микоян. — И пенициллин начинаем производить.

— А сосиски вполне даже можно поставлять на передовую, — предложил Маленков. — Микояновские очень хороши.

— Хорошо бы их в консервированном виде, чтобы не портились, — кивнул Драчёв и вдруг вспомнил Арбузова. — Анастас Иванович, а вам случайно ничего не известно об арбузовских сосисках?

— Было такое когда-то, — припомнил Микоян. — В Ленинграде славились. Их как-то переименовали, а потом они и вовсе исчезли.

— Их производил великолепный кулинар Василий Арбузов, — сказал Павел Иванович и вкратце поведал о Василии Артамоновиче. Разумеется, не о Зине. Рассказ произвел впечатление, особенно то, что повар не остался в Москве на хорошей должности, а сбежал на фронт.

— На таких людях русский народ держится, — заметил Сталин.

— И победа, — добавил Драчёв. — Ее не только на поле боя воины куют, но и все, кто войну обслуживает. Вот почему я по-прежнему настаиваю на введении отличительных жетонов: «Отличный железнодорожник», «Отличный шофер» и так далее, в том числе и «Отличный повар».

— К этому разговору мы еще вернемся, — не стал возражать Сталин. — А скажите, товарищ Драчёв, со стороны интендантской службы под Сталинградом все готово к контрнаступлению?

Можно было, конечно, обозначить некоторые нюансы, но главный интендант понял, что от него ждут решительного ответа, и лаконично отрапортовал:

— Все, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Другого ответа я и не ждал. А с горючим? Что скажете, товарищ Кормилицын?

— Все, товарищ Сталин, — ответил Михаил Иванович. — Готово.

— Молодец! Как вы считаете, товарищи, не пора ли нам бригадинженера Кормилицына назначить начальником по горючему?

— Конечно, пора, — мгновенно отреагировал Хрулёв. — Его усилиями исправлено тяжелое положение в топливном хозяйстве РККА. Именно его стараниями осажденный Ленинград не остался без топлива. Через Ладожское озеро, зимой по льду, летом по дну, то есть через трубопровод.

— Под руководством товарища Кормилицына реконструирован порт в Красноводске, — подхватил Драчёв, — что позволило бесперебойно транспортировать через Каспий кавказскую нефть.

— Разве горючее ведомство входит в Главное интендантское управление? — вскинул бровь Сталин.

— Нет, но я попутно отслеживаю, — пояснил Павел Иванович. — Горючее для общего снабжения армии как кровь для мышц.

— Вот все бы так попутно отслеживали, — похвалил Иосиф Виссарионович. — Повелеваныч, не засиделись ли вы у нас в генерал-майорах?

— Засиделся! — произнес Хрулёв. — Пора ему генерал-лейтенанта.

— Хорошо, товарищи, будет всем сестрам по серьгам, — сказал Сталин. — Но только после того, как мы увидим хорошие результаты в Сталинграде.

Если октябрьский визит главного интенданта к Верховному главнокомандующему продлился двадцать минут, то двенадцатого ноября Сталин не отпускал его почти два часа, время от времени спрашивая о подробностях, сколько чего способно предоставить интендантское ведомство, в чем есть изъяны. Через полчаса появился начальник Главного артиллерийского управления генерал-полковник Яковлев, и мелькнула мысль о том, что пришло время для ГИУ уйти и уступить место ГАУ, но едва Драчёв вознамерился встать, как Иосиф Виссарионович осадил его:

— Сидите, сидите. Куда торопитесь? Жена из эвакуации вернулась? Ей не о чем волноваться, вы же непьющий.

Внесли горячие микояновские сосиски и бутылки с вином. Сталин сам всем принялся наливать, а Драчёву налил «Боржоми» и рассмеялся:

— И не курит, и не пьет, и жену... А жену-то?

— Жену люблю, товарищ Сталин, можете не сомневаться.

— Ну хорошо, а то уж я засомневался, какой толк от генерал-лейтенанта, если он свою генеральшу не любит.

И все засмеялись так весело, будто контрнаступление под Сталинградом уже успешно состоялось. Кормилицын вскоре удалился, и хозяин кабинета не стал его удерживать, а вместо него пришел замначальника Центрального управления Наркомата путей сообщения генерал-майор Скляров, смертельно усталый, но, выпив вина, взбодрился и даже попросил коньяку. Ему принесли, и Хрулёв тоже перешел на коньяк. Теперь со стороны могло показаться, будто здесь идет дружеская пирушка по окончании какого-то важного дела, но тамада не давал расслабиться, то и дело задавая людям вопросы. И не абы какие, как про выпивку и жену, а дельные, насущные, чтоб не очень-то люди расслаблялись, все-таки идет война, за которую все они ответственны, и перелома в этой войне еще не наступило. Например, он вдруг спросил Павла Ивановича:

— Скажите, месье, вы ведь воевали во Франции против немцев?

— Когда это было! — усмехнулся Драчёв.

— Французский в совершенстве знаете?

Не то чтобы в совершенстве, следовало бы ответить по-честному, но, зная, как Сталин не любит полуформ, главный интендант ответил:

— Владею.

А там, мол, сами разбирайтесь, в совершенстве или не очень. Не станут же прямо сейчас экзаменовать.

— Вот вы нам еще в одном деле понадобитесь, — удовлетворенный таким ответом, кивнул хозяин кремлевского кабинета. — Сегодня Совнарком принял постановление о соглашении между ВВС Красной армии и Военным командованием сражающейся Франции об участии французских летчиков в операциях на территории Советского Союза. Первого сентября в ливанском городе Рияк сформирована эскадрилья. По предложению летчиков она названа «Нормандия», в пику союзникам, которые только обещают высадиться в Нормандии, да все тянут. И как раз сегодня первая группа эскадрильи «Нормандия» прилетела на авиабазу в Иваново. Их начнут обучать летать на наших самолетах. Очень важно, что французы будут воевать вместе с нами. Отличный пропагандистский момент. Я прошу вас взять под свое крыло этих ребят.

— Разумеется, товарищ Верховный главнокомандующий. Мы их давно ждем. Обещаю отныне быть главным интендантом и Красной армии, и сражающейся Франции.

— Выпьем за это?

— Не пью ведь, товарищ Сталин.

— «Товарищ Сталин», «товарищ Сталин»... А знаете, как Сталин в таких случаях говорит? Пьяных не терплю, непьющим не доверяю.

— Разве вы мне не доверяете?

— Вы единственный из непьющих, кому я доверяю. А что у нас с арктическими конвоями? После несчастных PQ-17 и PQ-18 союзники дрейфят?

— Дрейфят, товарищ Верховный главнокомандующий. С семнадцатым была катастрофа, да и восемнадцатый изрядно пощипали. Готовят теперь новый конвой из Ливерпуля, даже кодовое наименование меняют, теперь будут не пэ-ку, а джей-дабл ю. Аббревиатура их популярного виски «Джонни Уолкер». Кстати, были бы у них там все трезвенники, глядишь, и не случилось бы беды. А то они, видите ли, День независимости, виски, джин, юнга Джим...

И лишь когда явился первый заместитель Хрулёва генерал-лейтенант Виноградов, Павел Иванович мог позволить себе:

— Разрешите откланяться?

— Разрешаю, — на сей раз смилостивился Сталин. — Жена, конечно, лучше компания, чем мы...

— Да я все равно в ГИУ до упора, — усмехнулся Драчёв.

— А упор когда наступает?

— Да как только у вас, так и у меня упор, — ответил главный интендант, и Верховный слегка толкнул его:

— Идите, трезвенник несчастный!

Не после победы под Сталинградом, а уже через пять дней генерал-майор Драчёв стал генерал-лейтенантом, сравнявшись по званию с главным начальником тыла Хрулёвым. А ровно через неделю после той кремлевской ноябрьской ночи началась операция «Уран» — мощное контрнаступление Красной армии, с севера, с востока и с юго-востока на врага ринулись войска, алчущие кровавой мести за сорок первый и сорок второй — два года поражений, унижений, отступлений, страданий. Им понадобилось всего четверо суток, чтобы взять в клещи 6-ю армию вермахта под командованием генерал-оберста Паулюса, который, как и Барбаросса, был Фридрихом, то бишь Фрицем. В котел попала та самая 6-я армия, что первой входила и в Париж, и в Киев, и в Харьков, и в Белгород, а теперь по имени своего военачальника превратилась в многотысячное сборище фрицев, тех самых, про которых родилась прибаутка: «Что такое? Вас ист дас? Фрицы драпают от нас!»

Так началось событие, ставшее переломным в ходе не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны, — полный разгром гитлеровцев в чудовищном и небывалом по своим размахам сражении под Сталинградом. И вот теперь, встречая Новый год, Павел Иванович, Мария Павловна, Ната и Геля слушали с волнением и надеждой то, о чем необыкновенно красивым голосом диктора Левитана вещал, сидя на своем троне, его величество громкоговоритель:

— От Советского информбюро. Вечернее сообщение. В течение тридцать первого декабря наши войска в районе Сталинграда, на Центральном фронте и в районе Среднего Дона продолжали вести наступательные бои на прежних направлениях. Наши войска овладели городом и железнодорожной станцией Обливская и районными центрами Нижне-Чирская, Приютное...

— Стало оно для немцев Бесприютное! — весело воскликнула Ната.

А его величество продолжал:

— За тридцатое декабря в районе Сталинграда уничтожено одиннадцать транспортных самолетов. Частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено десять немецких танков, до ста автомашин с войсками и грузами, подавлен огонь двадцати артиллерийских батарей, взорваны десять складов боеприпасов и склад горючего, рассеяно и частью уничтожено до трех батальонов пехоты противника.

— Что-то мало, к Новому году могли бы и побольше, — огорчилась Геля.

— Не гневи Бога, — сказала мать.

— Не пора ли уж пельмени варить? — глянув на часы, спросил отец. — Скоро Туполевы...

— Ну не будем же мы их у порога пельменями встречать.

— А что, вместо хлеба-соли.

— В заводском районе Сталинграда наши части продолжали наступление, — продолжал Левитан, — продвинулись вперед и заняли несколько кварталов. Уничтожено до четырехсот вражеских солдат и офицеров. Захвачены трофеи и пленные.

— Ну, четыреста это же мало! — гнула свое Геля. — Их там сотни тысяч. Сколько там немцев, папа?

— Раз в двести больше, чем у нас пельменей, — ответил отец.

— Ладно, пойду варить, не дадут спокойно послушать, — проворчала мать.

— А не надо так вкусно готовить, а то уже у всех слюнки текут в предвкушении. К тому же скоро и Туполевы пожалуют. Они пунктуальные.

— Северо-западнее Сталинграда продолжались ожесточенные бои в районе высоты, занятой два дня назад нашими частями. Танки и пехота противника восемь раз переходили в контратаки, но каждый раз под ударами советских бойцов откатывались назад. Измотав врага, наши части нанесли гитлеровцам контрудар и заняли до сорока окопов. Немцы потеряли убитыми до шестисот солдат и офицеров. Подбито тридцать три вражеских танка. Захвачены пленные и трофеи. Наши летчики в воздушных боях сбили четыре самолета противника.

— Да этак они к лету не успеют всех переколошматить, — продолжила возмущаться десятиклассница.

— Успеют, — с уверенностью возразила студентка.

— Южнее Сталинграда наши войска, ломая сопротивление противника, продолжали успешно продвигаться вперед и заняли ряд населенных пунктов. В районе Сиротского и Ивановки советские бойцы взяли в плен свыше семисот вражеских солдат и офицеров. Захвачены восемнадцать полевых и шестнадцать зенитных орудий, двадцать автомашин, тысяча двести сорок винтовок, много боеприпасов и другие трофеи...

— Там шестьсот, там семьсот. Нет, Гелечка, если считать, то получается много. К лету точно всех в фарш перемолоть успеют.

— Наши войска в районе Нижнего Дона заняли город, захватили большие трофеи, в том числе эшелон с самолетами.

— Слыхала? Целый эшелон самолетов! Это тебе не шуры-муры!

— На Центральном фронте наши войска продолжали наступление, а на отдельных участках совершенствовали свои позиции. В районе Великих Лук советские части вели бои по уничтожению окруженного гарнизона противника. В районе западнее Ржева наши части выбили противника из укрепленных позиций. На поле боя осталось свыше трехсот вражеских трупов и два сожженных танка. Захвачены самоходное орудие и склад с боеприпасами.

— Слыхали? — радостно выкрикнула Мария Павловна, вытаскивая с мороза мешок с пельменями. — И под Сталинградом, и на других фронтах!

— Пора на Берлин! — сказала Геля.

— Быстрая какая! — возразила Ната. — До Берлина сотни километров. Хорошо бы к лету до него добраться.

— И к лету рановато, — возразил ей отец. — Я так предвижу, что до Берлина мы дойдем к лету сорок четвертого, а может, и сорок пятого. Вагнер еще слишком силен.

— Вагнер? — удивилась мать.

— Мы так с Арбузовым условно обозначали. Красная армия — Чайковский, а вермахт — это Вагнер.

— Хорошее сравнение.

— Да к тому же главным интендантом вермахта является генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Мой, так сказать, и коллега, и антипод. А он, судя по всему, сильный специалист, сумеет организовать снабжение вермахта после разгрома под Сталинградом. Хотя лично я желаю ему поскорее сойти с ума, чтобы он стал совершать глупости.

— Юго-восточнее Нальчика наши войска укрепляли занимаемые рубежи и частью сил вели наступательные бои, — продолжал радовать сообщениями Левитан. — Ожесточенные бои происходили в районе одного опорного пункта противника. B этих боях уничтожено до четырехсот гитлеровцев. Огнем нашей артиллерии подбито шесть орудий, уничтожено двенадцать автомашин с грузами и взорвано два склада с боеприпасами.

— Крушите их склады, ребята! — воскликнул Драчёв, до сих пор страдающий, как от осколка в сердце, после уничтожения и захвата врагом немыслимого количества наших складов в сорок первом и сорок втором годах. Он так разволновался, что вскочил из-за стола и поспешил помогать жене в варке пельменей. А громкоговоритель продолжал радовать:

— Партизанский отряд имени Котовского, действующий в Витебской области, организовал крушение воинского эшелона противника. Разбит паровоз, и взорвано десять вагонов с боеприпасами. Другой отряд витебских партизан за два месяца пустил под откос двадцать один немецкий эшелон. Уничтожены и повреждены двадцать один паровоз и двести пятьдесят вагонов с вражескими солдатами, вооружением и техникой. Под обломками разбитых вагонов погибло свыше трехсот гитлеровцев.

— Встает оккупированная Белоруссия! — ликовал главный интендант. — Молодцы ребята-белорусы! — Он наполнил кастрюлю водой, поставил ее на плиту и зажег конфорку. Стал помогать жене откалывать смерзшиеся пельмени друг от друга. — Везде запылает земля под ногами гнилой фашистской нечисти. Прощайте, унылые сорок первый и сорок второй. Впереди у нас радостные годы. Я это как никогда чувствую. Помнишь, мать, я рассказывал тебе про книжку Гроссер-Кошкина? Там была последняя глава, которую я в юности не очень понимал: нужно уметь посылать мысленную телеграмму в небо, а из космоса получать магическую энергию. Я не понимал, как это отбивать телеграммы в небеса. И лишь во время этой войны понял и научился. Ты не поверишь, но у меня словно телефонная связь с космосом, и мне оттуда приходят сообщения, что мы победим под Сталинградом, а в следующем году будет еще одна битва, после которой мы будем гнать и гнать фрицев, разгромим их в Белоруссии, на Украине, потом в Европе. И дойдем до Берлина. Какое до Берлина — до Парижа!

— Ну, ты, отец, развоевался! — засмеялась Мария Павловна, глядя на то, как со дна кастрюли начинают подниматься первые робкие пузырьки.

— Не веришь?

— Верю. Только тебе и верю.

— Что-что? — прислушался Павел Иванович к голосу Левитана. — Слыхала?

— Французские свободные стрелки предпринимают активные дейст-вия против немецких оккупантов, — говорил Левитан. — Подвижные отряды стрелков оперируют на шоссейных дорогах. За две недели французские патриоты, действующие на трассе Париж — Невер, сожгли двадцать восемь грузовых и легковых машин, истребили восемьдесят пять немецких солдат и офицеров. Близ Марселя патриоты взорвали большой склад с боеприпасами и сожгли склад горючего.

— Как только я произнес заветное слово «Париж»! — ликовал новоиспеченный генерал-лейтенант. — Я Париж от немца спас, я помню каждую проселочную дорогу от Реймса до Парижа. Я там свои следы оставил, и вот теперь они прорастают. Трасса Париж — Невер! Прекрасно помню эту трассу. К северу от нашего лагеря в Ля-Куртин. Вот так Клермон-Ферран, а вот так Невер, и от Невера вверх до Парижа. А в Париже я и не побывал. Может, теперь побываем?

— Ты как будто бокал шампанского выпил, — засмеялась генеральша.

— Я во Франции шампанское пил. И после него пел. А что я пел? «Марсельезу», что же еще! — И Павел Иванович громко запел: — Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrivé!

Тотчас на кухню прибежали девочки и подхватили:

— Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног.

— Это да, отречемся и отряхнем, — сказал отец. — Но по-французски там более подходит к текущему моменту: «Вперед, дети Отчизны, день славы наступает!» Это, конечно, не Чайковский, но и не Вагнер. А Вагнера мы в наступающем Новом году будем щипать так, что перья полетят.

— Давайте танцевать! — воскликнула Ната и скакнула в гостиную комнату к патефону с пластинками, схватила первую попавшуюся, и зазвучал джаз-оркестр Цфасмана про юнгу Джима.

Вода в кастрюле еще только начинала закипать, и все устремились туда, где место главного занял теперь патефон с вертящейся на нем пластинкой Апрелевского завода, что конечно же дало генерал-лейтенанту повод снова заговорить о французах, которых в сорок первом во время битвы за Москву как раз уничтожили под Апрелевкой.

— А теперь они за нас воевать будут.

— Давайте забудем про войну! — предложила Ната, вытанцовывая фокстрот.

Геля тоже старалась так же ярко танцевать, а Мария Павловна со смехом поначалу изображала из себя достопочтенную матрону и в танце двигалась без резких движений, но понемногу и она входила в раж.

— Отец, а ты что стоишь, как памятник всему интендантскому ведомству?

— Я лучше что-нибудь помедленнее.

— Старик, что ли?

— Эх, кавалеров не хватает! — воскликнула студентка.

— Сейчас Туполевы прилетят, — сказал отец и отправился в прихожую посмотреть, как там обувь.

Конечно же зимние Машины боты разругались: правый стоял на коврике возле двери, а левый кверху подошвой валялся в отдалении с весьма обиженным видом. Главный интендант Красной армии поднял его и поставил рядом с правым, а для острастки к ним приставил мыски к мыскам свои хромовые сапоги, начищенные до блеска и имеющие весьма строгий вид. Смотрите у меня!

С Туполевым у них не прервалось знакомство, переросло в дружбу, правда, пока только эпистолярную. Конструкторское бюро Андрея Николаевича располагалось в Омске, в помещениях Иртышского пароходства, там же в Омске на базе автосборочного завода построили секретный завод номер 166, на нем весь прошедший год производили столь необходимые для войны пикирующие бомбардировщики, называемые либо по аббревиатуре Андрея Николаевича АНТ-58, либо по его сокращенной фамилии Ту-2, что получило гораздо большее распространение. А в документах самолет имел секретное обозначение 103В.

В заветном для семьи Драчёвых городе, где переплелись судьбы Павла Ивановича и Марии Павловны, великий авиаконструктор проживал с женой Юлией, дочерью, зятем и сыном. Письма от него приходили раз в две недели, на обратном адресе значилось: «Омск, просп. Маркса, д. 33, кв. 1, архангел Андрей». В ответ Драчёв отправлял письма с адресом: «Москва, ул. 4-я Тверская-Ямская, д. 10, кв. 8, архангел Павел». Осенью, примерно тогда же, когда вернулись из Новосибирска жена и дочери, раздался телефонный звонок и в трубке зазвучал знакомый голос:

— Архангел Павел? А это архангел Андрей. А я уже в Москву перебрался на жительство.

Драчёв находился в курсе всего, что происходило в оборонной промышленности, и в частности в авиационной, где вокруг пикирующего бомбардировщика творилось нечто досадное и загадочное. В Омске наладили его производство и выпустили около восьмидесяти самолетов, но после перевода в Москву, на 156-й завод, серийное производство великолепной машины внезапно свернули и перешли на выпуск истребителей Як-7. При встрече архангел Андрей бушевал и готов был взорваться от негодования. Уверял, что сможет убедить Сталина в ошибочности такого решения, да вот аудиенцию у Верховного главнокомандующего Туполеву никак не давали. Драчёв несколько раз обращался по этому поводу к Хрулёву, но тот отвечал уклончиво: «Всему свое время».

Да и все было не так просто. С пикировщиком Туполева продолжал соперничать самолет его ученика Владимира Петлякова Пе-2, в просторечии «пешка». Он оставался манёвреннее, в чем превосходил «Штуку» — главный немецкий пикирующий бомбардировщик фирмы «Юнкерс», в русском народе называемый лаптёжником, поскольку у него не убирались шасси и из-под крыльев торчали ноги с колесами, сверху покрытыми защитными крыльями, издалека напоминающими лапти. Лаптёжник показывал наибольшую точность вертикального бомбометания, но имел малую скорость, из-за чего его часто сбивали. Пешка же развивала такую скорость, что могла уйти от вражеских истребителей. Но она не обеспечивала такой точности и могла брать бомбы не больше полутора тонн весом. Туполевская «тушка» Т-2 сочетала в себе все лучшие качества: скорость, высоту, манёвренность, точность бомбометания и могла взять бомб на три тонны. Но оставалась проблема с моторами: поставленные на тушку, они часто выходили из строя. В марте 1941 года Петляков за свои самолеты получил первую Сталинскую премию, а его учитель встречал войну в шарашке, продолжая усовершенствовать свое детище, пытаясь доказать необходимость перехода от пешек к тушкам. Пешки производились в Казани, и, когда приняли решение начать производство тушек, Петляков в начале января 1942-го вознамерился лететь к Сталину и лично доказывать, что переходить от пешек к тушкам слишком рано. Он вылетел на только что сошедшей с конвейера пешке, и она потерпела катастрофу, убив своего же создателя. Весь год потом одновременно производились: в Казани — пешки, в Омске — тушки, и весь год они соперничали между собой и с немецкими лаптёжниками. И вдруг новое постановление: нам хватает Пе-2, а Ту-2 еще необходимо дорабатывать. Во все это по мере сил и времени Драчёв пытался вникнуть, но до сих пор не определился, на чьей он стороне. Вроде бы и архангел Андрей прав, защищая свое детище, но и нарком авиационной промышленности Шахурин не дурак, а уж тем более Сталин.

Только Павел Иванович помирил боты и приставил к ним стражу, как ворвался дверной звонок, а ведь не прошло и трех минут с тех пор, как он сказал, что сейчас Туполевы прилетят. Двери настежь, встречай, восьмая квартира, желанных гостей:

— С Новым годом! С наступающим!

— Архангел Павел, дай я тебя расцелую! Чичиков, брат, безешку!

— Знакомьтесь, это моя драгоценнейшая супруга Мария Павловна, а это наши драгоценнейшие Геля и Наташа.

— Красавицы! — воскликнул Туполев. — Все три как цветы в саду! Дайте я вас тоже расцелую. Хоть мы и впервые видимся, но ваш глава семейства только и говорил о вас, когда мы вместе прохлаждались в Архангельском. А это моя Юлия Николаевна, но не сестра, просто отчества одинаковые, жена. Сын Алешка, дочь, тоже Юлия, а это ее муж Володя. Все хорошие, можно не бояться, не укусят.

Сразу дом наполнился весельем и гвалтом, Ната и Геля встречали гостей громкими голосами, стремясь сразу же одарить их новогодним настроением, а те и не сопротивлялись, особенно Юля с Володей, в отличие от Алексея, державшегося нарочито по-взрослому, чинно и благородно, но с этим сразу взялась бороться «Рио-Рита», Гранады наилучшая сеньорита, и семнадцатилетний юноша, уже по-детски смеясь, закружился по гостиной в танце с десятиклассницей.

Несмотря на столь юный возраст, Алексей Андреевич уже работал конструктором на заводе в Омске, а затем и в Москве, выказывал преемственность, разработал хвостовую деревянную законцовку отцовского пикирующего бомбардировщика, которую сразу же стали охотно производить ради экономии металла.

Дочь Юлия училась на врача, а ее муж Владимир Михайлович Вуль тоже работал конструктором на 166-м авиазаводе, а теперь в Москве — в ОКБ у своего тестя, и архангел Андрей прочил его на место своего заместителя.

После озорной «Рио-Риты» утомленное солнце стало нежно прощаться с морем, по гостиной кружились пары: супруги Драчёвы, супруги Туполевы, молодые супруги Вуль, Алексея не отпускала Геля, и Наташа шмыгнула на диван с обиженным личиком — ну и пусть! Но Алексей, танцуя с ее сестрой, то и дело поглядывал на студентку главного архитектурного вуза, который потихоньку начал переселяться в Москву из ташкентской эвакуации, пока еще на правах филиала, но после провала немецкого наступления под Сталинградом уже ни у кого не оставалось сомнений, что с сентября следующего года занятия начнутся по полной программе.

Близилась полночь, а вместе с ней легкое разочарование: почему не Сталин, почему Калинин?! Потому что он председатель Президиума Верховного Совета, высшего органа власти в СССР. Но все знают, что сейчас полнота власти в руках Государственного комитета обороны, а им руководит Сталин, а значит, он и фактически, и юридически хозяин государства. Не хочу Калинина, хочу Сталина! Девочки, ваши хотелки оставьте при себе. Поздравление читает Калинин, значит, слушаем Михаила Ивановича. Куранты! Куранты! Срочно открываем шампанское! Цимлянское игристое, еще довоенное. Чур, не проливать, всего две бутылки. Загадываем желания, по одному на каждый удар кремлевских часов. А у меня никогда не сбываются. А зато у меня всегда. Отец, хотя бы глоток. Да можно, можно, пой себе потом хоть Мефистофеля. Хотя нет, лучше «Славься, славься!». Все, чокаемся, ура! Пусть этот год станет годом победы! А в сорок четвертом — на Берлин! А в сорок пятом — на Париж, его тоже возьмем! Ура! «Интернационал»! Поем «Интернационал»! Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов. Алексей, вы что, слов не знаете? Знает, знает, он просто на тебя засмотрелся, как ты смешно поешь, важная такая. Это есть наш последний и решительный бой, с «Интернационалом» воспрянет род людской. А я, представляете, в детстве думала, не род, а рот. Он же голодный, вот и воспрянет. Ура, «Марш цветов»! Ура, Чайковский! Да здравствует Чайковский, побеждающий Вагнера! Садимся, садимся, я сейчас пельмени несу. Мы их, представляете, триста тридцать три штуки налепили, плюс одна с сюрпризом. Сколько нас? Девять? Триста тридцать четыре разделить на девять — сколько получится? Отец, ты у нас счетная машина. По тридцать семь на человека. И один в остатке. Значит, одному кому-то положить тридцать восемь. Да у меня в кастрюлю не все поместились, сначала по двадцать штук каждому. Объедимся! Не объедитесь, вы еще не представляете, что такое пельмени в исполнении моей жены. Сколько ни свари, все съедаются. Слушайте, архангелы, у меня же одна бутылочка еще с сорок первого года припрятана, в американском посольстве подарили, виски сорта «Джим Бин», кукурузно-зерновой бурбон, штат Кентукки, та еще история, сейчас принесу! А в Архангельское можно будет летом всем вместе поехать? Товарищ главный интендант, раздобудете на всю нашу ораву путевки в Архангельское на май месяц? Раздобуду. Уж постарайтесь, голубчик, а то мы с вами архангелы, а все остальные просто ангелы. Ну и хорошо, должна же быть иерархия. Не должна, не должна! Вот у нас в стране какая иерархия? Кто во главе государства? Сталин. Это понятно, а какая у него официальная должность? Я когда была маленькая, его называли генеральным секретарем. Эта должность упразднена в тридцать четвертом. Смешная ты, Гелька! Ну а кто считается главой государства? По конституции Калинин, председатель Верховного Совета. У нас же Страна Советов. Но все знают, что фактически глава государства Сталин. Председатель Совета народных комиссаров, Верховный главнокомандующий, председатель ГКО, нарком обороны. Вот я и говорю, что путаница какая-то, по конституции одно, а фактически другое. Фактически руководитель государства Сталин, и, когда он умрет, придется кого-то назначать на должность Сталина. Нет, друзья, Сталина не назначают, Сталиным становятся. Так, внимание, все споры стихают, и в данный момент у нас во главе государства назначаются и становятся пельмени! Я их боюсь! Какие они дымящиеся, еще цапнут. Не цапнут, не бойтесь. Сметаны маловато, но предлагается тертый хрен, уксус, сливочное масло, давленый чеснок в прованском масле. Позвольте, я первым попробую, на правах самого старого. Тоже мне старик нашелся в пятьдесят четыре года. Мужчина в самом расцвете лет. Смешно, я тут читала статью о возрасте литературных персонажей... Старику Каренину было не больше пятидесяти, как моему мужу, а гляньте на него, он что, старик? Старик, старик, танцевать не хотел! Тихо вы, Андрей Николаевич первую пельменю... Ну что? Простите, Мария Павловна, как, вы говорите, называется это блюдо? Пельмени? О нет, дорогая, это не пельмени! А что не так? Это блюдо называется «Пикирующий бомбардировщик». Его бомба точно попадает в мой желудок и там взрывается. Марья Пална, бесподобно! Это вы еще мамин «Танец живота» не пробовали. Вот кончится война, заживем еще лучше, Маруся вас непременно угостит «Танцем живота». Интригующе! Что это за танец такой? Пока секрет. Но когда разгромим фрицев, она непременно «Танец живота» испечет. А пока насладимся пельменями, они невероятно вкусны. Под них надо водочки или кукурузную кентукку, вот так, отлично, за то, чтобы в новом году наша Красная армия била по врагу так же точно, как эти пельмени по желудку! Ура! Продолжим бомбометание! Боже, как вкусно, я тоже умею пельмени, но это... Поделитесь рецептом? Алёшка, не зевай, срочно выбирай одну из дочек, хочу, чтобы твоя теща всегда нас так угощала. Я согласна. А что это ты, Гелька, согласна? Тебе что, сделали предложение? Не смущайте моего брата, он и так уже красный сидит. Это он от пельменей. Ничего не от пельменей, напали на бедного мальчика. Нашли мальчика, еще один литературный персонаж, этот мальчик такую хвостовую законцовку моему Ту-два спроектировал, что все ахнули, далеко пойдет. Геля, Ната, не теряйтесь, жених завидный. Новый год, радость, встречаем его с победой. Да, братцы, получили фрицы по зубам. Сейчас самое время их бить точными бомбометаниями, а эти му... мухоморы, мужланы, дубины стоеросовые отменили серийный выпуск... Андрюша, миленький, давай не сегодня об этом. Об этом надо и сегодня, и завтра, и кричать на всю Вселенную. Все равно что во время поединка с Гектором у Ахилла отнять копье Патрокла, или чье там у него было копье? Идиотизм какой-то, достоевщина, бред! И ведь он подмахнул убийственную бумагу не глядя, этот ваш, которых не назначают, а становятся. Я второй месяц добиваюсь аудиенции, но кто только не шастает в августейший кабинет, какая только сволочь не удостаивается... Я, например, осенью целых два раза приглашался. Так вот вы и заступитесь за мое боевое копье! Ведь «пике» и переводится с французкого как «копье, пика». Обещаю, если только еще раз встречусь лично, буду говорить об этом. А то этот ваш Хрулёв мямля. Ладно, я вашему обещанию верю. Архангел Павел, голубчик, ну-с, а какие чудеса в вашем ведомстве? Откройте военные тайны. Какие чудеса?.. Войлочные юрты, к примеру. Войлочные юрты? Мы что, переходим на режим Чингисхана? Нет, Володя, на Чингисхана мы не переходим, но разборные войлочные юрты лучше любых палаток, которые имелись у нас. Я еще в Монголии это приметил и потом просил Чойбалсана, чтобы он прислал. Которого наша Ната Колбасаном назвала. Как-как? Колбасаном?! Стыдно вспоминать, взрослая девочка, и так оговориться! Был бы я писатель, обязательно написал бы книгу «Атаман Колбасан». А смотрите, Чойбалсан, Чингисхан — похоже. Похоже, да не одно и то же. В ноябре маршал Чойбалсан столько всего нам прислал, боюсь, самим-то монголам осталось что-нибудь? Двести тридцать шесть вагонов в сопровождении сорока монгольских делегатов, включая моего старого знакомца Дашдорджийна Даваа, золотого человека. Сотни тонн мяса, варенье, молоко, сливочное масло, зимняя одежда, шапки, кожаные пальто, плащи, солдатские сапоги, сёдла, больничная и рабочая обувь. И войлочные юрты. Точнее, воинские палатки по образцу юрт. Великолепнейшая вещь, я вам скажу! Хотя, конечно, на передовой вместо палаток всюду землянки используются. Плесните еще бурбончика. Выпьем за Чингисхана, вернувшегося к нам в образе Чойбалсана, не завоевателем, а другом! Алёша, а вам уже достаточно. Чего это мне достаточно? Когда еще американским виски угостят! Ната, нельзя мужчину так грубо останавливать, учись это делать мягко. Ой, что это?! Горю! У меня пельмень не с мясом, а с чем-то чертовским, у меня рот людской горит, дайте срочно запить. Ё-о-озеф Геббельс! Я даже чуть не матюкнулся. Андрей Николаевич, поздравляем, это счастливая пельменя, и она вам досталась. А значит, вы в новом году будете самый счастливый. Если сейчас не умру. Пи-и-занская башня! Это что? Грузинский жгучий перчик? Ну, вы меня подбили, как «юнкерс»! Дымлюсь и падаю. Еще лимонаду, пожалуйста. Все, проходит. Ну вы и бомбочку подложили! Да не волнуйся, Юлечка, мое сердце и не такие перцы выдерживало от руководителей государства, привыкло. Аж слезы... Прошло, не горит больше. Дайте главному интенданту рассказать, а то мы его не дослушали. Павел Иванович, так что еще новенького? Новенького... Открою военную тайну, но она не такая уж и тайна. Хотя лучше, наверное, никому. Да не томите вы, раз уж начали! Новую форму разработали в недрах нашего ГИУ. С погонами. С погонами?! Не может быть! Может. Хоть мы белопогонников без погон били, но принято решение, что фрица будем драть и гнать, имея на плечах погоны. Вот это да! А мне нравятся мужчины в погонах. Есть что-то рыцарское. А как же я, Юля, у меня ведь нет погон? Будут. У меня тост: давайте за то, чтобы в сорок третьем мы били проклятого врага при погонах! А тарелки-то пустые, погодите, не пейте, сейчас второй эшелон пельменей прибудет. А мы под сырок. Надо же, настоящий английский чеддер? Ну-с, чем еще похвастаетесь? Чем похвастаюсь... План по укомплектованию лилипутами выполнили. Кем-кем? Лилипутами? А вы не знаете, что такое лилипуты? Темные вы люди! Пожалуй, пойду помогу принести. Внимание! Торжественный выход второго эшелона! Да здравствует второй эшелон пельменей! Они тоже «Танец живота», у меня в животе так и танцуют. Еще водочки по чуть-чуть! Эх, хорошо пошла! Славься, славься, ты Русь моя! О, отец в оперного певца перерождается. Был отец, а стал певец. Славься, ты Русская наша земля! Только это уже не Чайковский, а Глинка. В обработке Макарова. Поддержим нашего вокалиста. Стоя, стоя! Да будет во веки веков сильна любимая наша родная страна! Алёшка, ты тоже пой! Славься, славься из рода в род, славься, великий наш русский народ! Врагов, посягнувших на край родной, сражай беспощадно могучей рукой!

Глава тридцать шестая

От Курска до Берлина

В мае сорок третьего, за полтора месяца до начала Курской битвы, три архангела снова сошлись в Архангельском, Фалалеев после перенесенного весной инфаркта, Туполев и Драчёв — подлечиться и восстановить силы перед очередным глобальным сражением этой войны. С семьями. Туполев — с женой и сыном, Драчёв — с женой и дочками, Фалалеев — с дочкой, носящей нелепое, какое-то кусачее имя Клацетта, в честь Клары Цеткин. Провели сказочные пять дней, больше не позволяли дела.

Во время первой же прогулки по зеленеющим красотам дворцово-паркового ансамбля Павел Иванович коротко поведал о своих посещениях кремлевского кабинета, коих в начале года состоялось целых четыре — три в феврале и одно в апреле.

В первых числах февраля Сталин поздно вечером пригласил к себе Драчёва вместе с Хрулёвым. Только что отгремела Сталинградская битва, показавшая всему миру, кто будет победителем. Отборные части вермахта оказались уничтожены, окружены, попали в плен. Теперь уже не нужно было опыта главного германского интенданта Вагнера с его знанием обстановки, чтобы понимать: все предстоящие битвы лишь продлят агонию гитлеровского нацизма. Но впереди еще вставали два с половиной года войны, нельзя расслабляться, нужно четко понимать, чем будем, преследуя, добивать тяжелораненое чудовище. И два лучших руководителя тыла Красной армии в присутствии Молотова, Берии, Маленкова и еще пятерых человек подробно отчитывались руководителю страны о состоянии дел в их ведомствах накануне грядущего летнего наступления. Павел Иванович заодно забросил удочку по поводу туполевского пикировщика, и Хрулёв его поддержал. Сталин выслушал и хмуро спросил:

— Товарищ Туполев жалуется?

— Нет, товарищ Сталин, — ответил Драчёв. — Жаловаться — понятие старорежимное. Но он волнуется.

— Его больше ни в чем не обвиняют?

— Нет, в этом смысле он полностью доволен.

— Что скажет товарищ Берия?

— Авиаконструктор Туполев больше не нуждается в дополнительных мотивациях, — произнес нарком внутренних дел.

— Вот пусть и дальше остается довольным, — подытожил Сталин. — Показывайте погоны.

И Драчёв выполнил то, ради чего его, собственно, и пригласили: выложил перед Верховным все виды погон, которые предполагалось вернуть в русскую армию и на флот. Сталин попросил Поскрёбышева вызвать Калинина и стал внимательно рассматривать предлагаемые образцы. Минут через пятнадцать Калинин явился, и Верховный шутливым тоном сказал ему:

— Вот товарищи Хрулёв и Драчёв предлагают нам восстановить старый режим. Посмотрите, Михаил Иванович.

Калинин тоже внимательно рассмотрел разложенные Павлом Ивановичем погоны.

— Ну, что скажете?

— Видите ли, Иосиф Виссарионович, — ответил председатель Президиума Верховного Совета, — старый режим помним мы с вами, а молодежь его не знает, и золотые погоны сами по себе ни о чем ей не говорят. Если эта форма, напоминающая нам о старом режиме, нравится молодежи и может принести пользу в войне с фашистами, я считаю, что ее следует принять.

В этот момент Драчёву захотелось его обнять и воскликнуть: «Золотые слова!» Уж так его ГИУ намучилось с этими погонами, каких только вариантов не перепробовали! Если бы и сейчас их забраковали — хоть волком вой. К тому же Павлу Ивановичу очень нравилась идея погон. Красиво, придает военному человеку особый шик. И враг видит, что перед ним не какие-нибудь самозванцы, а представители грозной армии. А уж как женщинам нравится, тут и слов нет.

— Тебе очень пойдут погоны! — жаждала видеть мужа в новой форме Мария Павловна, и ему тоже не терпелось, чтобы она видела его при генеральских погонах.

И вот наконец оба руководителя СССР, номинальный и фактический, утвердили новшество.

— Ну что же, — сказал Иосиф Виссарионович, — думаю, старые большевики на нас не обидятся. А главное, что побуждает Советское правительство ввести погоны в Красной армии, — это учреждение единоначалия. В боевых условиях новыми знаками различия мы поднимем и укрепим авторитет командных кадров. Необходимость введения погон диктуется также предстоящими совместными действиями и тесным взаимодействием на полях сражений с союзными армиями. Я считаю полезным принять в Вооруженных силах общепризнанные знаки различия — погоны. Спасибо, товарищ Драчёв, за проделанную работу, можете идти.

Через неделю — новое приглашение.

— Ну, Повелеваныч, мы с вами зачастили в Кремль! — смеялся Хрулёв.

На сей раз и Молотов, и Каганович, и Берия, и Маленков, и еще несколько человек долго ждали в приемной, пока в девять часов Поскрёбышев не вызвал их всех разом вместе с Хрулёвым и Драчёвым. В тот день Красная армия освободила Ростов-на-Дону, и всех распирало хорошее настроение. Разговор шел о дальнейшем наступлении, и Драчёва лишь пару раз спросили о готовности интендантского ведомства. Он отчитался, а минут через сорок его отпустили.

Не прошло и недели, как Сталин снова его вызвал, причем принял до Хрулёва, а не вместе, и это свидетельствовало, что Повелеваныч расценивается им наравне с Великим комбинатором.

На сей раз настроение у присутствующих было подавленное: немцы под командованием Манштейна начали контрнаступление, вырвали из наших рук инициативу, вновь теснили на восток. Неужели и в сорок третьем повторится то же, что в прошлом году, радость от победы сменится горечью нового отступления?

В марте фронт удалось стабилизировать, но тогда же закончилась провалом наша операция «Полярная звезда», призванная освободить Ленинградскую область и снять блокаду северной столицы.

В апреле сорок третьего Драчёв во время очередного посещения кремлевского кабинета осмелился снова заговорить о туполевском пикирующем бомбардировщике, и начальник тыла поддержал главного интенданта, а Сталин спросил:

— Так что же, Сталин воспрепятствовал? Подписал распоряжение об остановке производства не глядя.

— Почему же не глядя? Глядя! — сказал Павел Иванович. — Просто вам привели неопровержимые доказательства, что машину нужно еще годами доводить до ума, хотя достаточно лишь кое-что подправить.

— Как нехорошо этот Сталин поступил, — сказал Сталин. — А почему вы не жаловались? Андрей Васильевич, Павел Иванович! Надо было тогда же пожаловаться на Сталина в ЦК.

— Да вот как-то не догадались, товарищ Верховный главнокомандующий, — ответил Хрулёв.

— Оба такие догадливые, а не догадались! Нехорошо, товарищи!

Когда, гуляя летом среди красот Архангельского, Драчёв по секрету передал сей разговор Туполеву, тот аж подпрыгнул:

— Вот ведь Фома Опискин! Что, скажете, не Фома?

— Фома, — вздохнул главный интендант. — Но не Опискин. Скорее Фома неверующий.

— Это точно, — согласился Туполев. — Никому не верит, и Христу бы не поверил, полез бы своими волосатыми пальцами Ему под ребра проверять, насколько глубока рана от копья.

— Вообще-то они у него не такие уж и волосатые, — пожал плечами Павел Иванович.

— Защищайте, защищайте его! — фыркнул Андрей Васильевич.

Вернувшись из цветущего Архангельского, главный интендант снова превратился в «глубоководное» и погрузился в пучину дел.

Потом оглянулся: где я? Уже на суше, в кремлевском кабинете докладывает о проделанной работе по итогам летней военной кампании:

— ...Гораздо благоприятнее, нежели под Сталинградом. Теперь мы больше не теряли склады, как в сорок первом и сорок втором. К началу операций Центрального фронта с Курского выступа армейские склады и базы располагались на линии железной дороги Орел — Курск, и железнодорожники проявляли настоящий героизм, под бомбами и снарядами доставляя все необходимое войскам. Я лично побывал там и своими глазами убедился в слаженности работы. К началу немецкого наступления пятого июля все армии и войсковые части фронтового подчинения были хорошо обеспечены всеми видами интендантского имущества и продовольствия и ни в чем не испытывали нужды, были одеты, обуты и обеспечены питанием, содержали продовольственные запасы в положенных нормах. Вынужден признать, что в отношении обуви и нательного белья ощущались перебои, но совершенно незначительные. С переходом войск Центрального фронта в общее наступление с Курского выступа по основной магистрали Курск — Льгов — Ворожба — Нежин войскам бесперебойно подавались все необходимые грузы, продовольствие, вещевое и обозно-хозяйственное имущество. Собранное с полей сражений доставляется во фронтовые и гражданские мастерские города Курска и вновь обращается в обеспечение войск фронта.

— То есть отремонтированное с убитых переходит к живым?

— Такова суровая правда войны, и не надо закрывать на нее глаза.

— Да, я помню по Гражданской, как поначалу кого-то коробило, а потом привыкали.

— Люди, товарищ Сталин. Кого не покоробит, если он на груди видит заштопанную дырку, через которую прошла пуля и убила предыдущего обладателя шинели или гимнастерки.

— Кстати, о гимнастерках. Когда они появились?

— Этот вид военной одежды в царской армии появился во времена Туркестанских походов. Ее прообразом стала рубаха для гимнастических упражнений, отсюда и название. После революции мы от гимнастерок отказались в пользу летних хлопчатобумажных и зимних полушерстяных кителей, но в середине тридцатых их вернули, а теперь утвердили новые образцы, с учетом введения погон, — без запинки проинформировал дотошный главный интендант.

Отступаем — страшно, наступаем — прекрасно, но теперь другие заботы. При отступлении успевай склады перебрасывать с запада на восток, при стремительном наступлении торопись, чтобы склады не отставали за войсками, а то убегут солдатики на сотню километров от своего имущества. Не успели оглянуться — снова надо переходить на зимние виды обмундирования, но уж теперь успевали, и не так болела голова у главного интенданта, с конца августа и начала сентября, точно в срок, начинали погрузку зимнего имущества.

Когда начали наступать в Белоруссии — там сплошные болота, да еще постоянно шли дожди, — валенками почти не пользовались, и появилась нехватка кожаной обуви — проблема, которую нужно решать, хоть из кожи вон лезь!..

Но проблемы решались, обмундирование вовремя и в нужных количествах ремонтировалось, поставлялось новое, стопроцентное питание наладилось, и доблестная Красная армия больше не отступала, а шла вперед и вперед.

Снова сквозь него проходили ящики и мешки с продовольствием, шинели, штаны и куртки, гимнастерки и шаровары, пилотки, нательные рубахи, кальсоны, полотенца, портянки и обмотки, плащ-палатки и каски, ремни, патронные сумки и вещмешки, котелки и фляги, полушубки, телогрейки, валенки, шапки-ушанки, термосы и брезенты, перчатки и рукавицы... Но теперь не с запада на восток, а с востока на запад, на запад, на запад, все ближе и ближе к логову ненавистного дракона! И теперь душа очистилась от гари складов, которые больше не приходилось сжигать, отступая.

При всеобщем наступлении на плечи ГИУ легла еще одна тяжелая ноша — пленные. Мало того, что квартирное управление занималось восстановлением и строительством госпиталей, так теперь еще добавились лагеря для военнопленных, которых нужно размещать, кормить, тоже обувать и одевать, потому что обмундирование и обувь у сдавшихся фрицев чаще всего оказывались непригодными для дальнейшей носки. Конечно, выручали захваченные немецкие склады, но они не могли больше чем наполовину покрыть необходимое количество одежды и обуви. Мы же не европейцы, чтобы беспощадно относиться к пленным, это поляки могли не кормить наших ребят в концлагерях после своего чуда на Висле, и из ста тридцати тысяч красноармейцев больше половины умерли от невыносимых условий содержания. Это немцы могли с удовольствием смотреть, как в их концлагерях умирают русские пленные, которые в нацистском понимании ничуть не лучше цыган и евреев. Нам это европейское бесчувствие чуждо, у нас есть совесть, мы помним завет Суворова: «Несдающегося врага добей, сдавшегося — пожалей, обогрей и накорми». И вот после победы под Сталинградом количество лагерей для немецких военнопленных стало расти с каждым месяцем, появлялись они в Подмосковье и Сибири, в Казахстане и Узбекистане, на Дальнем Востоке и Урале, в Удмуртии и Татарии, в Армении и Грузии, в Воронежской, Тамбовской и Горьковской областях, а после снятия блокады Ленинграда — и в Ленинградской. Как только освобождались земли Украины, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии, Крыма, там тоже возникали лагеря для пленных немцев, австрийцев, венгров, румын, поляков, финнов, шведов, испанцев, французов, голландцев, хорватов и прочих представителей Европы, явившихся поохотиться на русского медведя, не думая, что медведь — тоже хороший охотник. И наши лагеря ни в какое сравнение не шли с немецкими и польскими, все захваченные в плен европешки жили довольно сносно: от голода и холода не страдали, а если заболевали, то их лечили. Работали заключенные не более восьми часов в сутки, получали за это по четыреста граммов хлеба, а после Курской битвы в полтора раза больше, сто граммов рыбы, столько же крупы, полкило овощей и картошки, а также понемногу сахара, соли, перца, муки, чая, растительного масла, уксуса. Можно ли представить, чтобы наш военнопленный где-нибудь в Бухенвальде, Освенциме или Дахау получал все перечисленное, да еще рейхсмарки за свою работу? А в наших лагерях пленные солдаты получали семь рублей в месяц, офицеры — десять, полковники — пятнадцать, генералы — двадцать. И предоставлялась возможность копить полученные суммы в сберегательных кассах. Им выдавали мыло, они писали письма на родину и получали письма от родных и близких. Когда у них изнашивалась одежда и обувь, ведомство Драчёва обязано было выдавать даром телогрейки и штаны, теплые шапки, ботинки, портянки. Наши военнопленные ничего не имели, потому что, видите ли, Сталин не подписал Гаагскую конвенцию, но мы эту конвенцию соблюдали, а ведомство генерала Драчёва несло ответственность за выполнение ее условий.

Павел Иванович чтил завет Суворова, но сердце его стонало оттого, что приходится выделять суммы и средства не для своих солдат и офицеров, а для тех, кто пришел нас грабить, убивать, насиловать, жечь.

Еще вспоминалось, как подло поступили поляки в самый тяжелый момент, накануне Сталинградской битвы. Еще в начале сорок второго договорились с ними о дружбе и помощи, и поначалу они клялись, что создаваемая ими на нашей территории армия будет воевать рука об руку с нами против немцев на советско-германском фронте, их же премьер-министр в изгнании Сикорский из Англии предлагал польской армии Владислава Андерса, сформированной под Бузулуком, остаться в СССР и здесь сражаться против вермахта, но вдруг армия Андерса заартачилась, командиры объявили, что не будут сражаться рука об руку с русскими, хотят хэнд-ин-хэнд с Англией, потребовали перевода в Иран. Сколько сил и средств понадобилось, чтобы перебросить этих жолнеров из заволжских степей во владения иранского шахиншаха! Ни разу не выстрелив по врагу, сытые, но вечно недовольные поляки уплывали из туркменского порта Красноводск по Каспию к персидским берегам, да еще имели наглость швырять за борт пароходов полученные ими непонятно за какие заслуги советские денежные знаки, а наши ребята с ненавистью смотрели им вслед, видя, как зеленые трехрублевки, синие пятирублевки и розовые тридцатки кружатся в воздухе и сыплются на морскую волну, словно дешевое разноцветное конфетти. Следивший за отправкой поляков Белоусов красочно описал эту подлость, и Драчёв, которому пришлось напрягать финансовое ведомство, чтобы выделить по пятьсот рублей каждому польскому солдату и по тысяче офицеру, возненавидел Польшу. Сколько русских людей нуждались в этих трешках, пятерках да тридцатках, а достались деньги каспийской воде!

Белоусов так эмоционально рассказывал, что Драчёву стало казаться, будто он своими глазами видел разноцветные денежные знаки, мелькающие в воздухе и садящиеся на воду. Ведь они не деньги отшвыривали, а продукты жизнеобеспечения, которые могло Главное интендантское управление на эти деньги купить. Каждая копейка на счету!

Слово «эксплуатация» в документах отчаянно продолжали писать через «о» — «эксплоатация», и сколько бы Драчёв ни твердил, что французское «oi» читается как «уа», в том числе в слове «exploitation», привычное неправильное написание оставалось неизменным, как и применение английских кавычек-лапок вместо твердого знака. И в отчетах ГИУ машинистки продолжали настырно печатать не «объехать», а «об’ехать», не «объявление», а «об’явление». Но если в первые годы войны это его раздражало, то теперь действительность примиряла с упрямством машинисток, потому что показатели «ввода об’ектов строительства в эксплоатацию» радовали, планы перевыполнялись в два, а иногда и в три раза. Новых госпиталей в 1943 году запланировали на 2150 коек, а «сдали в эксплоатацию» на 6850 коек; приспособленных госпиталей вместо запланированных семидесяти восьми тысяч — сто восемнадцать тысяч. Такие же показатели по пищеблокам, баням, дезинфекционным камерам, овощехранилищам и землянкам, которые на передовой служили жилищем вместо палаток. Все это относилось к предметам квартирного довольствия, а также керосиновые лампы, фонари, ламповые горелки и стекла, умывальники, огнетушители, кровати, котлы, печи-времянки, походные столы и стулья, вешалки на шесть крючков, топчаны, кипятильники, тазы, ведра... и несть числа всевозможному имуществу, которым война должна располагать так же, как пушками и снарядами. Теперь в достатке имеются даже лилипуты. Они именно так и числятся во всех реестрах. Наташе или Геле, которым когда-то мама и папа читали Свифта, могут представиться маленькие человечки из «Путешествия Гулливера», которые воюют против Блефуску, бойцы их носят в карманах и выпускают в разведывательных целях. Вернувшийся из разведки лилипут согревается в землянке чаем, а то и чем-то покрепче и рассказывает, что ему удалось увидеть в расположении блефускуанцев.

Но на самом деле лилипуты — это особые малоразмерные осветительные приборы шириной и высотой в два спичечных коробка. Используются в разных целях, в том числе сигнальных.

По мере наступления Красной армии на плечи ГИУ ложилось и все трофейное имущество, которое росло как на дрожжах, особенно когда стремительно освобождались все новые и новые территории, два года изнывавшие под игом врага. Приходилось требовать увеличения штата офицеров квартирно-эксплуатационного отдела, чтобы можно было их направлять на освобожденные территории, где они параллельно с восстановлением квартирной службы, учетом фонда и размещением госпиталей занимались сбором, переписью и охраной трофейного имущества. Эти интенданты входили в освобождаемые населенные пункты вместе с передовыми частями армии и погибали наравне с другими бойцами и офицерами.

Легче стало и с обеспечением дровами. Если вокруг Сталинграда из-за отсутствия лесных массивов с древесиной приходилось туго, то, наступая на запад, наши войска входили в обширные леса, где дров можно заготовить достаточно, и планы выполнялись стопроцентно.

В начале войны Красная армия насчитывала три с половиной миллиона человек, а к началу наступления на всех фронтах ее численность увеличилась до девяти миллионов. Соответственно и размеры снабжения стали в три раза больше. А ведь еще понадобилось обеспечивать партизанские отряды, военнопленных, новые иностранные боевые формирования. Пришлось заниматься не только поставками отечественной продукции, но и закупкой импортного имущества у англичан и американцев.

Но Главное интендантское управление генерала Драчёва со всем справлялось, и чем ближе победа, тем все успешнее, работы прибавлялось, но и становилось проще, не горели и не попадали в руки врага склады, наоборот, вражеские склады доставались наступающим победителям. Война добралась до вершины и теперь катилась под гору к своей заветной цели.

Победный май Повелеваныч встречал с чувством выполненного долга, и статистика его не удручала, как в первые два года войны, а наполняла радостью. Приятно брать в руки машинописные листы с отчетами и ласкать глазами цифры. Шинелей, в соответствии с разнарядкой ГКО, положено десять с половиной миллионов, а в наличии на три миллиона больше, гимнастерок х/б полагается одиннадцать миллионов, а числится вдвое больше, нательных рубах и кальсон нужно по двадцать миллионов, а заготовлено два раза по столько. Вечная головная боль — кожаная обувь, но и ей теперь можно обеспечить еще одну десятимиллионную Красную армию. Стальных шлемов полагается по одной штуке на двоих? А произведено и имеется по три каски на каждого красноармейца. Он может жонглировать ими, как в цирке. Уже и не помнится, как в сорок первом имелось лишь по одной каске на двух бойцов.

Неужели ни в чем нет недостатка? Услышав такой вопрос, главный интендант мог лишь слегка потупиться — еще предстоит восполнить нехватку плащ-палаток, котелков и фляг, но дай срок, и с этим справимся, а в остальном имущества в наличии либо столько, сколько положено по разнарядке ГКО, либо в два, а то и в три раза больше.

Не терпелось прийти в кремлевский кабинет и лично доложить руководителю страны о чрезвычайных успехах интендантской службы Красной армии, неслыханных во всей мировой истории. Но Верховный почему-то не звал его больше для приятных бесед. Последняя встреча Повелеваныча со Сталиным в Кремле состоялась в ночь с 26 на 27 мая 1944 года. Тогда по итогам грандиозного зимнего наступления наши войска полностью разгромили группу армий «Юг» под командованием фельдмаршала Манштейна и группу армий «А» фельдмаршала Клейста, освободили всю Правобережную Украину, до самых Карпат, вошли в Крым и за месяц освободили его. Теперь предстояло освобождать Белоруссию и Прибалтику.

— Какие есть жалобы со стороны красноармейцев в адрес интендантского ведомства? — спросил тогда Сталин.

— Возникла острая необходимость в количестве мыла, товарищ Верховный главнокомандующий, — ответил Драчёв.

— Мыла? А почему мыла?

— Во всех городах, которые мы освобождаем, на солдат и офицеров набрасывается огромное количество женщин, и они оставляют обильные следы губной помады на щеках и гимнастерках.

— Ах, вот оно что, — засмеялся Иосиф Виссарионович. — А кроме шуток?

— Если серьезно, то уровень выполнения Главным интендантским управлением поставленных ГКО задач высокий, и красноармейцам почти не на что жаловаться. Притом что на ГИУ теперь свалилось громадное количество военнопленных немцев, румын, хорват, мадьяр, итальянцев, испанцев и прочей нечисти, явившейся к нам под знаменами Гитлера.

— Вот об этом я и хотел вас спросить. Как вам удается справляться с потоком военнопленных?

— Удается, товарищ Сталин. Жаль, конечно, тратить на них социалистическое имущество и провизию, но ничего не поделаешь, мы ведь не такие сволочи, как они.

— Мы тут как раз говорили об этом. Товарищи Жуков и Василевский обещают нам, что в ближайшие месяцы пленных станет гораздо больше. И у нас в беседе возникла идея проведения особой спецоперации сугубо пропагандистского характера. Устроить парад военнопленных на улицах Москвы. Пусть наши союзники увидят на кадрах кинохроники, сколько этой, как вы говорите, нечисти оказалось у нас в плену. Может, это подтолкнет их усилить намечаемую десантную операцию по открытию второго фронта. А то, судя по всему, высадка ожидается не столь масштабная, как хотелось бы. Кое-кто даже придумал карикатурное название для данной пропагандистской акции — «Большой вальс».

— Как кинокартина?

— Да, как американская картина.

Ходил слух, будто Сталину очень нравится фильм режиссера Дювивье о похождениях в молодости австрийского композитора Штрауса. Драчёв обвел взором присутствующих, гадая, кто из них мог придумать подобное название для марша военнопленных. В сталинском кабинете собралось немало народу: Молотов, Ворошилов, Берия, Маленков, Булганин, военачальники Жуков, Василевский, Антонов, Штеменко, Рокоссовский, Черняховский, Баграмян, начальник артиллерии Воронов, начальник инженерных войск Воробьёв, нарком Госконтроля Мехлис, нарком коммунального хозяйства Макаров, а вместе с Драчёвым для большей солидности Хрулёв пригласил сотрудников ГИУ Агинского и Колесова. Будь здесь председатель Комитета по делам кино Большаков, человек веселый и остроумный, можно бы не сомневаться, это его выдумка. Остальные вряд ли могли додуматься до такого здорового цинизма. Судя по собранию, разговор шел о грядущем наступлении в Белоруссии, а никак не о тонкостях американского кинематографа.

— «Большой вальс» — превосходное название для задуманной акции, — сказал Павел Иванович. — Полагаю, надо, чтобы военнопленные выглядели сытыми, одетыми, обутыми и жизнерадостными?

— Радостными они вряд ли будут выглядеть, — ответил Сталин. — Но выглядеть должны прилично, а то как наших пленных морить голодом и болезнями — это пожалуйста, а увидят англичане и американцы потёрханных немцев и румын, развопятся, что русские варвары неправильно обращаются с бедненькими европейцами.

— Военнопленненькими, — добавил Мехлис. Этот разбитной одессит принимал активное участие в ежовщине, он мог и о репрессированных сказать: «Расстрельненькие». Странно, что по окончании большого террора Берия не отправил его туда же, куда сгинули Ягода и Ежов.

Еще Павел Иванович не до конца понимал, кто такие присутствовавшие здесь Маленков и Булганин, почему они входят в ближний круг Сталина. Главная заслуга первого состояла в совместном с Берией низвержении Ежова, чуть не подошедшего к тому, чтобы арестовать самого хозяина и захватить власть в стране. Второй и вовсе какой-то серый человек, создатель службы инкассации; на войне, где бы он ни появлялся, всюду всем мешал своими, выражаясь деликатно, некомпетентными советами, и в итоге Павлу Ивановичу доводилось слышать, как многие за глаза просто называли его дураком. Тем не менее сей дурак дослужился до звания генерал-полковника, и Сталин намеревался назначить его своим заместителем в Совнаркоме. Чудны дела Твои, Господи! Но к интендантскому ведомству это отношения не имеет, и лучше не забивать себе голову, кто да почему. Одно можно сказать точно: ни Маленков, ни Булганин по складу ума не способны были придумывать столь остроумные названия, как «Большой вальс».

И пришлось главному интенданту еще и этот танец курировать. Но акция прошла безукоризненно, немецкие военнопленные получили все необходимое — и трофейное обмундирование, чтобы не выглядеть обтрёпышами, и питание. Причем тут-то и сказалось особое коварство русских варваров. Драчёв приказал выдать и без того не голодным военнопленным усиленное питание, вдобавок в местах концентрации участников этого парада — на стадионе «Динамо», выездковом поле кавалерийского полка дивизии имени Дзержинского и на московском ипподроме — немчуру еще раз подкормили кашей и хлебом с салом — ешь сколько хочешь. Не веря своему счастью, фрицы облопались, солоноватое сальце запили огромным количеством воды, и, когда ораву в шестьдесят тысяч человек повели по московским улицам, многим из них довольно быстро захотелось по большой и малой нужде. Малую кое-кто из них умудрялся справлять, внедрившись в середину колонн, а уж с большой — извините, переносных палаточных сортиров ГИУ не предусмотрело, пришлось терпеть, иные и не утерпели, и не напрасно заранее оказались предусмотрены поливальные машины. Они и символически смывали с проезжей части следы фашистской нечисти, и фактически очищали улицы от нечистот, оставленных как грубыми тевтонцами, так и отдельной колонной легкомысленных французов, украшенных элегантными трехцветными кокардами. Проходя мимо грузовика, в котором стоял представитель «Свободной Франции» генерал Пети, его соотечественники кричали ему: «Vive la France!» — мол, они не хотели, на что он только сплюнул и назвал их негодяями: «Sales scélérats!»

Поскольку с генералом Пети главный интендант имел постоянное общение по поводу эскадрильи «Нормандия», так случилось, что Павел Иванович оказался в ту минуту как раз в том кузове грузовика и лично наблюдал красноречивую сцену. Он по-французски сказал дружественному генералу-голлисту:

— Они кричат, что не хотели. Что их насильно мобилизовали.

— Вранье! — ответил Пети. — Никто никого насильно не мобилизовывал. Это добровольцы. Кто не хотел, тот теперь с нами.

В августе точно такой же вальс станцевали в Киеве, а осенью генерал-лейтенант Драчёв получил второй орден Красного Знамени, в том числе и за оснащение операции «Большой вальс». Но в основном, конечно, не за нее. Не было ни одной операции Красной армии, к планированию которой не приложил бы свою руку Повелеваныч. После Москвы, Сталинграда и Курска — прорыв блокады Ленинграда, Корсунь-Шевченковская, Белорусская, Львовско-Сандомирская, Ясско-Кишиневская, Берлинская операции. Нигде невозможно было обойтись без подвластного ему ведомства. К кабинету главного интенданта выстраивались в очередь командующие фронтами и армиями, несли свои проблемы к венецианскому окну, в котором за бумажными крестами виднелись собор Василия Блаженного и памятник старосте Минину, призывающему князя Пожарского к спасению Отечества нашего.

Теперь можно было с уверенностью сказать, что Чайковский победил Вагнера и доведет свою могучую музыку до Берлина. Да и коллега антипод Повелеваныча генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер тоже канул в небытие. В июле предпоследнего года войны он участвовал в заговоре против Гитлера, обеспечил самолет главному организатору покушения полковнику Штауффенбергу, чтобы тот мог улизнуть после взрыва. Осознавая, что его арестуют изуверы из гестапо, Вагнер-интендант продырявил свою умную голову выстрелом из пистолета.

Участвовал в заговоре против бесноватого фюрера и другой коллега Драчёва — руководитель отдела экономики и вооружения вермахта пехотный генерал Георг Томас, но он не застрелился, а подвергся аресту и отправке в концлагерь Дахау.

Так что отныне на той стороне линии фронта у Повелеваныча не оставалось достойных соперников, и в ближайшее время он будет победителем!

Глава тридцать седьмая

Пир победителей

Июльской ночью первого года войны немецкий летчик сбросил на Кремль фугасную бомбу весом четверть тонны, начиненную аммоналом. Она пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлевского дворца, низверглась на пол в Георгиевском зале, но таинственным образом не взорвалась, а развалилась на куски, оставив на полу воронку, и Сталин то ли в шутку, то ли всерьез назвал это чудом святого Георгия.

Знал бы немецкий ас, что своей бомбой в ту июльскую ночь он обозначил место будущего проведения торжественного приема, устроенного вождем русского народа в честь своих полководцев — спасителей Отечества, одержавших полную и сокрушительную победу над гитлеровской Германией, взявших ее столицу Берлин и заставивших ненавистного врага капитулировать.

Вот они, овеянные порохом своих побед и пока еще чужие для мирной жизни, входят под своды белоснежного величественного зала, в парадных мундирах, сверкая погонами и наградами, взволнованные, будто идут не на пир, а на очередную битву. Многочисленные пышные люстры озаряют огромное пространство, превращая белые стены в белоснежные. Героев встречают длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, и они, как самобранки, быстро накрываются все новыми и новыми блюдами и бутылками, всем тем, что должно приходить не заранее, а прямо к появлению гостей, охлажденным.

Оркестр играет «Вальс цветов» из балета Чайковского. А спасители России все идут и идут, их много, но самое грандиозное помещение Большого Кремлевского дворца призвано вместить всех, кто, не жалея сил и жизни, ковал великую Победу. Впереди идут и занимают свои места за столом маршалы и адмиралы. Их имена прославлены и известны всему народу великой страны. За ними следом — тоже прославленные, но менее известные, и среди них...

Кто этот опрятный и ладный генерал-лейтенант в безукоризненно отутюженном мундире? Ему еще нет пятидесяти, но голова покрыта сединой, как горная вершина снегом, на груди два ордена Ленина, два Красного Знамени, орден Кутузова первой степени, медали «За оборону Москвы» и «ХХ лет РККА». Он с достоинством, но не выпячиваясь, скромно, но не застенчиво двигается в череде выдающихся полководцев, равный среди равных, зная, что он такой же творец Победы, как и они, внес в дело разгрома врага столько, что невозможно переоценить.

Но в народе о нем не знают, его портреты не мелькают на страницах центральных газет, и если кого-нибудь из прислуги, мельтешащей в огромном зале, спросить, кто это, то едва ли назовут, хотя весь нынешний банкет устроен именно его управлением. Жукова назовут сразу, Будённого — безусловно, Рокоссовского, Малиновского и других, а его — нет.

Такова судьба многих, без кого Родине было бы невыносимо трудно, кто нес стране самое необходимое, кто себя не жалел, отдавая все силы, и всегда оставался незримым.

Он успел занять свое место за праздничным столом рядом с другим таким же высокозначимым деятелем тыла, снабдившим фронт оружием, боеприпасами, боевыми механизмами, обеспечившим бесперебойную работу транспорта, дослужившимся до звания генерала армии, и у него тоже два ордена Ленина, Красного Знамени не два, а три, медалей ненамного больше и два ордена Суворова первой степени.

Два великих поставщика Победы, начальник тыла и главный интендант РККА, сели на небольшом отдалении от стола президиума, но тотчас встали, чтобы бурными аплодисментами приветствовать руководителей партии и правительства.

Мельком глянув на часы, любящий все фиксировать Павел Иванович отметил: ровно двадцать ноль-ноль. Отменная пунктуальность. А под гулкими белыми сводами Георгиевского зала, словно взмывшие в небо галдящие чайки, гремели рукоплескания. Впереди всех шел Верховный главнокомандующий и он же председатель Совета народных комиссаров; по правую руку от него — верный соратник, один из пяти первых маршалов Ворошилов, по левую — народный комиссар иностранных дел Молотов, за ними — председатель Верховного Совета РСФСР Жданов, первый заместитель председателя Совнаркома Каганович, другой заместитель и нарком внешней торговли Микоян, нарком земледелия Андреев и — почему-то тоже среди избранных — первый секретарь Киевского обкома Хрущёв, человек, умеющий вовремя подсуетиться, пролезть в компанию лучших, оказаться в кадре снимаемого кинофильма... Далее шли председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Шверник, нарком внутренних дел Берия, председатель Особого комитета по демонтажу немецкой промышленности Маленков, замнаркома обороны Булганин и председатель Госплана Вознесенский.

Стараясь не рассуждать, кто из них достоин места среди главных людей страны, а кто нет, генерал-лейтенант Драчёв смотрел, как они благосклонно принимают гремящие в их честь рукоплескания и занимают почетные места за столом президиума.

Когда чайки рукоплесканий перестали галдеть, первым взял слово Молотов:

— Товарищи, мне выпала честь выступать на сегодняшнем торжественном мероприятии в качестве распорядителя застолья...

— Тамадой, — поправил его Сталин.

Вячеслав Михайлович захихикал, тотчас напомнило о себе его заикание:

— Да, тэ-тэ-тамадой... — Он вновь приосанился и продолжил: — Пэ-предлагаю пэ-пройти в пэ-президиум видным советским военачальникам Великой Отечественной войны: Маршалам Советского Союза Жукову, Коневу, Будённому, Тимошенко, Рокоссовскому, Малиновскому, Толбухину, Говорову, адмиралу флота Кузнецову, главному маршалу артиллерии Воронову, главному маршалу авиации Новикову.

А Фалалеев? Павел Иванович оглянулся по сторонам и увидел маршала авиации Фалалеева, сидящего неподалеку напротив него. Архангел Федор улыбнулся и подмигнул приятелю, поднял бокал, указал на него и кивком головы спросил: что, по-прежнему ни-ни? Драчёв в ответ тоже улыбнулся и покачал головой: ни-ни. И почему всех так остро всегда интересует, не развязал ли трезвенник?

Да, затянулась война на долгих четыре года. После победы под Москвой ждали скорого решительного наступления, потом после Сталинграда, после Курска... А когда вышли к Прибалтике и Восточной Пруссии, к границам Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии, молили Бога и судьбу, только бы в верхах не приняли решение остановиться и заключить мир, только бы дали дойти до Берлина, чтобы там святой Георгий убил страшного змея, питающегося человечиной.

И вот в Георгиевском зале разгоралось торжество победителей!

Глядя на Молотова, Драчёв думал, что лучше бы сам Сталин вел застолье или бы поручил Левитану произносить заученные речи своим красивым голосом. Недавно Павел Иванович познакомился с тем, кто озвучивал нам эту великую войну, и Юрий Борисович со смехом рассказал, что, после того как он объявил о взятии Берлина, а акт о капитуляции еще не был подписан, на радио стали поступать гневные телефонные звонки и письма: «Почему вы мучаете советских людей и не объявляете о победе?», «Хватит издеваться, объявите наконец: “По-бе-да!”».

Да, уж Левитан бы эффектнее вел этот торжественный прием, а то Молотов заикается, говорит без должного пафоса, который в данном случае был бы вполне уместен.

— Пэ-позвольте мне посвятить первый тост кэ-красноармейцам, кэ-краснофлотцам, офицерам, генералам, адмиралам, Маршалам Советского Союза и прежде всего — Иосифу Виссарионовичу Сталину, который руководил и руководит всей борьбой и привел к великой победе, невиданной в истории.

Как-то это бледно, невыспренне, тогда как сейчас именно и должна звучать выспренность, не в ироничном значении этого слова, а в поистине торжественном. Но у Молотова речь звучит заурядно, будто тост произносится не за величайшую в мировой истории Победу, а за хороший урожай в отдельно взятом колхозе, и Сталин сидит не как великий победитель, а с видом председателя этого колхоза. Драчёву вдруг вспомнилась паника в октябре сорок первого, «Иосик Виссариосик»...

Ждали-ждали эту победу, а теперь все как-то обыденно. Или главному интенданту только кажется? Ну, нет. Зал-то какой! Дух захватывает, как посмотришь на его величественные своды. А военачальники наши — орлы, обмундирование на них великолепное, на погонах звезды, ордена и медали сверкают.

А кто разрабатывал это обмундирование, эти погоны, эти ордена и медали? Нет, никто не говорит, что Драчёв лично, но ведь в его ведомстве, в его ГИУ, которым он руководил почти с начала войны, с самого трудного времени, когда гадали, возьмет враг Москву или не возьмет.

Все пьют стоя за первый тост, кто шампанское, кто вино, но в основном — дагестанский коньяк и московскую водку. Еще зубровку. Американским бурбоном даже и не пахнет.

Павел Иванович не хочет раньше времени стать князем Игорем или Индийским гостем, и потому у него в бокале под видом шампанского белый шипучий квас из графина, его он нарочно распорядился приготовить к этому приему, чтобы многие такие же, как он, благоразумные люди могли предотвратить собственное оперное пение или что похуже. Конечно, обеспечением ужина победителей распоряжалось Главное интендантское управление Красной армии, кто же еще.

И все-таки почему Сталин сам не взял бразды правления великим застольем, зачем доверил невыразительному наркому иностранных дел? Да он вообще в последнее время как-то даже стесняется, что он Сталин, пытается в шутку делать вид, будто Сталин не он, а кто-то другой, которого показывают в кино, изображают на плакатах, а, мол, его можно попробовать даже обвинить в чем-то, как тогда он предложил жаловаться на него в ЦК.

И теперь, глядя на Сталина, сидящего за столом президиума в сером кителе с маршальскими звездами на погонах и с единственной наградой на груди — звездой Героя Социалистического Труда, Драчёв с усмешкой вспомнил тот разговор двух архангелов, думая теперь, все-таки Опискин или не Опискин. Иной раз Верховный вел себя точь-в-точь как главный персонаж «Села Степанчикова».

Но как бы то ни было, а после того кремлевского разговора начальника тыла и главного интенданта с председателем Совнаркома и Госкомитета по обороне на московском 156-м заводе возобновили работы по опытному самолетостроению, а главным конструктором завода был назначен не кто иной, как архангел Андрей, и с июля началось производство пикирующего бомбардировщика Ту-2С, где «С» означало «серийный». И чудо-машине, доведенной до совершенства, предстояло стать самолетом Победы, бомбить отступающих врагов в Белоруссии, Западной Украине, Прибалтике, Польше, Венгрии, наносить прицельно и точно удары по Берлину.

Второй бокал Молотов поднял за великую партию Ленина–Сталина и за ее штаб — Центральный комитет, в который на Сталина так и не поступило ни одной жалобы. И уж не знали, что делать — поднимать бокалы или аплодировать. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то налил себе полную чарку и поднял, произошла сумятица, покуда тот, за кого, по сути, снова произнесли тост, не разрешил проблему:

— Не надо хлопать, давайте просто выпьем, товарищи.

— Огонь! — первым нашелся и выкрикнул Фалалеев, и все поддержали, крикнули «ура!» и осушили свои бокалы.

А сын великого авиаконструктора в новогоднюю ночь влюбился в дочь великого интенданта, летом сорок третьего ухаживал за ней в Архангельском и потом продолжал ухаживать, и можно только мечтать, чтобы они сошлись в браке! Но студентка МАРХИ ну никак не отвечала взаимностью: «Это не тот человек, который мне должен встретиться и стать главным конструктором моей жизни!» — вот и всё, ни в какую! Бедный Алёша. Ну, стало быть, и ему суждено встретить другую архитекторшу его жизни. Не пропадет, парень-то золото.

— Вы готовы произнести слово? — спросил Павла Ивановича Андрей Васильевич, и Драчёв растерялся:

— А что, разве...

— Мало ли, всякое может быть, — пожал плечами Хрулёв.

А тем временем назначенный хозяином застолья тамада уже говорил дальше, и почему-то о поляках:

— ...гостей из Пэ-польши, только что обретшей независимость. Четыре дня назад, товарищи, в Москву прибыл эшелон с углем — пэ-подарок от пэ-польских горняков. Его доставила делегация из двадцати человек, возглавляемая пэ-председателем пэ-профсоюза польских горняков товарищем Щесняком. Я предлагаю выпить за демократическую, дружественную Советскому Союзу Пэ-польшу и хочу высказать пожелание, чтобы советско-польская дружба стала пэ-примером для других славянских народов.

По залу пробежало недоумение, вполне понятное и разделяемое Павлом Ивановичем. При чем здесь Пэ-польша? Разве польские горняки разгромили Гитлера? Конечно, Войско польское участвовало в штурме Берлина, никто не спорит, но поляки пять лет работали на Германию, производили то, что убивало наших граждан. Не в такой мере, как чехи, вдруг тоже ставшие нам друзьями, но тоже немало постарались.

— При чем тут поляки? — спросил расположившийся справа от Драчёва начальник ГОУ — Главного организационного управления — генерал-лейтенант Карпоносов, замначальника Генштаба по оргвопросам, трудолюбивый и застенчивый человек, о котором говорили: «Есть в Генштабе Карпоносов. Есть вопросы? Нет вопросов!»

— Наверное, потому, что с них мировая война началась, — ответил Павел Иванович и, поняв по лицу Карпоносова, что у того остались вопросы, добавил: — Я-то почем знаю, Арон Гершович!

Какие-то невзрачные, не имеющие никакого отношения к нынешнему собранию люди, разодетые, как на ярмарку, в национальные польские костюмы, вдруг оказались возле стола президиума и хором запели что-то крикливое, с гонором, какие-то пшиячиочи, ни в склад ни в лад, но громко и нагло, поглядывая по сторонам так, будто Минин с Пожарским их отсюда, из Кремля, и не прогоняли пинком под зад. И главное, долго и нудно.

— Это что, хор поляков из оперы «Иван Сусанин»? — спросил Драчёв у Карпоносова, и тот на сей раз понял шутку, засмеялся.

Ну, спели один куплет, и достаточно, так нет, они дальше и дальше поют свое никому не понятное, кроме Рокоссовского, и не только у Драчёва, но и у всех собравшихся стало закипать негодование. Неужто мы поляков не знаем? Никогда они не станут нам братьями, их жжет извечная и необъяснимая ненависть ко всему русскому, даже сейчас явились сюда не как народ, освобожденный нами от немецкого рабства, а как шляхтичи — ставить своего круля на Москве.

Какую-то странную политику заигрывания с поляками, финнами, западными украинцами затеял Иосиф Виссариосиф. Говорят, он очень любит украинские и польские песни, ну так и слушай их тихонечко на своем проигрывателе, подаренном Черчиллем, танцуй гопак-краковяк — зачем их сюда приглашать?

Ох и намучился Драчёв с этими внезапными друзьями! Сначала чехословацкий пехотный батальон, потом эскадрилья «Нормандия», ставшая потом «Нормандией–Неман», еще венгерская «Буда», а хуже всех польская и румынская пехотные дивизии, все жилы вытянули из Главного интендантского управления. Корми их, обеспечивай всем нужным и ненужным, обязательным и необязательным, лишь бы только белый польский орел не вернулся под крылья черного немецкого и вечные перевёртыши не стреляли в нас. Ладно, геройские французские летчики, они появились в разгар Сталинградской битвы, когда никто в мире не знал, чья возьмет. А остальные-то оборотни приползли под наши красные знамена уже в сорок четвертом, а кое-кто и в сорок пятом.

Молотова можно понять, почему он так перед ляхами прогибается: хочет свою вину загладить за пакт с Риббентропом. Но, во-первых, за пять лет до Молотова–Риббентропа поляки первыми подписали пакт Пилсудского–Гитлера, а во-вторых, пока мы в сорок первом и сорок втором с поляками тетешкались, полмиллиона их сражалось под знаменами со свастикой против Красной армии. Больше, чем венгров, румын и прочих европейцев. А теперь гляньте на них, поют свое непонятно что, какое-то «бочка ист пилна потшеба». Бочка им потребна, все им мало. Смолкли наконец-то, но не потому, что совестно, а просто длинная песня иссякла. А наш Верховный, поваливший в бездну Адольфа, этого параноика, которого все боялись, гляньте-ка, тронут, чуть не прослезился, встает, протягивая дрожащей рукой бокал с красным вином в сторону пшеков:

— За настоящую, рабочую дружбу, которая сильнее всякой другой дружбы! За горняков наших и ваших!

В самый раз бы ему тот мундир генералиссимуса, который он с негодованием отверг, а зря, поляки любят фанаберию. Кстати, и звание такое же, как у Суворова, уговорил Сталина одобрить поляк Рокоссовский. Но Константин Константинович скорее исключение из общего польского правила, а мундир пошили в мастерской ГИУ пышный, со всякими завитушками и, главное, с круглыми золотыми эполетами, как у военачальников войны с Наполеоном, бахрома свисает, в ней искорки. Смотрелось вполне опереточно, и Сталин с юмором отнесся к такому мундиру: «Я что, румын?»

— Не хотим пить за польскую фальшивую дружбу? — спросил Андрей Васильевич.

— У меня даже квас в горле застрянет, — ответил Павел Иванович, подавляя в себе ненависть и презрение к этим якобы братьям-славянам, пусть они даже самые что ни на есть рабочие и колхозники. Какой огромный кусок хлеба, вместо того чтобы отдать русскому солдату, пришлось выделить этим вертихвостам, зная, что никогда от них не получим благодарности. Стыдно смотреть, как они толпятся у русского стола, не забывая о своем традиционном гоноре, а все равно есть в них что-то жалкое. И Повелеваныч повторил шутку: — А что они пели-то? Хор испуганных поляков, которых Иван Сусанин завел в лес дремучий?

— Оно самое, — засмеялся Андрей Васильевич, коему тоже пришлось в свое время отрывать для шляхтичей кусок от родного военно-промышленного пирога. Армия Андерса через Иран переправилась в Европу и там воевала за англичан, отличилась в битве при Монте-Кассино, потеряв в ней убитыми аж целых три тысячи человек, а всем участникам украсили грудь огромными орденскими крестами. Зато под Сталинградом не полегли в ненавистную русскую землю...

Обласкав ляхов, тамада наконец-то оторвался от них и, глядя, как они с неохотой уходят от стола президиума, продолжил заикаться:

— Тэ-товарищи, сегодня среди нас нет нашего дорогого всесоюзного стэ-старосты Михаила Ивановича Калинина, который должен теперь особенно заботиться о своем здоровье.

— А что с ним? — спросил Драчёв у Карпоносова, будто не зная, и на сей раз тот тоже отшутился:

— Рыжиков переел.

— И я предлагаю, — продолжал зануда-тамада, — выпить за пошатнувшееся здоровье одного из славных пэ-представителей русского народа, старейшего члена Центрального комитета большевистской партии, председателя Пэ-президиума Верховного Совета СССР...

Тут Сталин будто вынырнул из волны своего польского умиления и громко добавил:

— За нашего президента, за Михаила Ивановича Калинина!

— Президента... — сердито фыркнул Хрулёв, и не надо объяснять, что он имел в виду. Мол, как в США Рузвельт, тоже больной. Но Рузвельт, несмотря на свой недуг, в течение всей войны активно работал на посту руководителя государства, всего себя отдавал служению своей американской родине и даже изображал из себя искреннего друга СССР. Что не мешало ему, когда работы над созданием ядерного оружия приблизились к успеху, выступить с предложением бомбить те города Германии, к которым приближается Красная армия, мол, двух зайцев убьем — и немцев, и русских, ибо когда они вступят в город, их будет встречать смертоносная радиация.

Но Рузвельт умер, а Калинин пока жив, еще только подозревают у него рак кишечника. И Михаил Иванович, болея всю войну, меньше принес пользы советскому народу, чем Рузвельт американскому. Его использовали как человека-подпись, чтобы не брать на себя ответственность, все документы несли к нему визировать. Умрет — с него и взятки гладки. Всесоюзный староста... Он что, Минин? Нет, конечно. Кто-то охотно, кто-то равнодушно выпил за человека-подпись, а воскресший Иосиф Виссарионович, перехватив у тамады его обязанности, продолжил, бодрым голосом меняя унылую тональность, заданную Молотовым:

— Товарищи! Президент — это, конечно, хорошо, но я хочу сказать, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте. Давайте выпьем за здоровье министра иностранных дел — наркома Молотова. За нашего Вячеслава!

— А в пересчете на самолеты? — донеслось до ушей Драчёва с той стороны, где сидел Фалалеев. Архангел Федор пребывал явно в озорном расположении духа.

Повелеваныч посмотрел на него и подмигнул другу.

Во время Сталинградской битвы Федор Яковлевич выступал главным представителем СССР на переговорах по вопросам создания «Нормандии–Неман» и потом взял шефство над этим боевым формированием, постоянно держал связь с Павлом Ивановичем, делал все, чтобы облегчить ему задачи по обеспечению французских летчиков всем необходимым.

Однако сколько французов сражалось за нас и сколько против, несопоставимо. Против нас тысячи: и легион добровольцев по борьбе с большевизмом, и отдельные отряды в составе вермахта, и французская дивизия СС «Шарлемань», целым составом воевавшая на Восточном фронте, а в Берлине с остервенением защищавшая Рейхстаг; за нас — девяносто шесть летчиков и механиков «Нормандии–Неман», героические французские асы сбили около трехсот немецких самолетов, сорок два француза погибли, но все они хоть немного, но спасли честь Франции, постелившейся под Гитлера. Стоило бы позвать сюда сегодня командира «Нормандии–Неман» бригадного генерала авиации Пьера Пуйяда.

И уж никак не поляков, а монголов следовало чествовать третьим тостом, вот уж кто проявил настоящую дружбу, не выставляя никаких условий. Почему не доставили в спешном порядке маршала Чойбалсана? Нужно не в Европе и Америке друзей искать, а в Монголии, Китае, Корее, стать во главе Востока, а не на задворках Европы исполнять все ее капризы, постоянно прощая вероломство и предательство. Почему наши цари и вожди этого не понимали и не понимают? Александр Невский понимал, но о его правильной политике забыли. Даже, казалось бы, мудрый Сталин с надеждой смотрит не туда, откуда солнце восходит, а туда, где оно садится в волны Атлантики. И нарком иностранных дел у нас тоже западник. Чего стоит одно это чествование поляков, не принесших и сотой доли того, что дали нам для великой Победы те же монголы. Ладно, хватит о поляках, забыли. К тому же на сцену выходят следующие действующие лица спектакля.

— Предлагаю поднять бокалы за заслуги командующих войсками Красной армии в годы Великой Отечественной войны, — произнес Сталин. — И прежде всего я хочу назвать командующего Первым Белорусским фронтом маршала Жукова, напомнить о заслугах полководца при защите Москвы, во время обороны Ленинграда. Именно маршал Жуков стал освободителем Варшавы...

Тьфу ты! Дались им эта Варшава, эта Польша! Жуков вместе с Коневым и Чуйковым Берлин взял! Хоть у главного интенданта РККА с Георгием Константиновичем свои счеты, огромного значения маршала для великой Победы Драчёв ни при каком раскладе отрицать не станет.

Сталин словно услышал посланное в космос Повелеванычем негодование, подавился своей Варшавой, закашлялся, начал испуганно запивать Польшу водицей, а вместо него снова заговорил Молотов:

— Все помнят, что под руководством мэ-маршала Жукова наши войска вошли победителями в Берлин. За здоровье маршала Жукова!

Тут все застолье взорвалось дружной овацией, она понеслась под своды Георгиевского зала, как эхо к заснеженным вершинам гор. Драчёв невольно посмотрел вверх, увидел эти белоснежные вершины и понял, что он скажет, доведись ему произносить тост. Хотя вряд ли ему дадут слово. Спасибо, если произнесут здравицу в честь начальника тыла, может, тогда и про него невзначай вспомнят. Но за Жукова он обязательно поднимет бокал с белым квасом и прокричит вместе со всеми: «Ур-р-ра-а-а-а!»

— Вы бы, генерал-лейтенант, не очень напивались, — с доброй издевкой посоветовал ему Хрулёв. — Нам с вами еще Парад Победы готовить. Особенно вам. Придумали, где будете недостающие немецкие знамена раздобывать?

— Известно где, в музеях, — орлом глянул на него Повелеваныч. — Кто их там отличит, нынешние они или исторические?

— А ведь и впрямь, — удовлетворился ответом Андрей Васильевич. — Ну у вас и голова!

— Можно было бы, конечно, Жукова попросить, чтобы он провел еще одну наступательную операцию, дошел от Берлина до Парижа, тогда бы и набрали себе знамен выше крыши, — пустился в рассуждения главный интендант. — Но мне тут диктор Левитан говорил, что народ очень недоволен был, почему никак не объявляют Победу.

— Левитан? — заинтересовался Карпоносов, выпив за Жукова и жуя расстегай с семгой.

— Да, Юрий Борисович Левитан, — кивнул Драчёв, тоже налегая на закуску, благо нехватки ее на столах не наблюдалось. — Читали, как Суворов ответил, когда ему наши генералы стали жаловаться, что австрийцы воюют мало, а все знамена себе захватывают?

— Если честно, то нет, — признался Арон Гершович. — У меня как-то вообще на книги времени не хватает.

— А у меня всюду есть связи, мне время в тройной порции выдают, могу найти для чтения, — подбоченился Повелеваныч. — Суворов ответил: «Оставьте им знамена, мы себе еще в бою раздобудем, а им-то, бедным, где взять?»

— Так и сказал? — воскликнул Карпоносов и от души рассмеялся.

— Вот это еще попробуйте, — посоветовал ему Драчёв.

— Это что? — заинтересовался начальник тыла.

— Шемая каспийская копченая, — ответил Повелеваныч, гордясь всем, что он сумел обеспечить к столу победителей: икрой зернистой и паюсной, заливной севрюгой, керченской селедкой, тамбовской ветчиной, салатами «Оливье» и «Весна», нельмой в белом вине, каспийской шемаей. — Попробуйте ростбиф. Ни за что не догадаетесь, из какого он мяса.

— Неужели из азовского крокодила? — вскинул брови Хрулёв.

— Нет, — оценив шутку, улыбнулся Драчёв. — Из дзерена.

— Из кого?!

— Дзерен, монгольская антилопа, Чойбалсан прислал специально к сегодняшнему застолью. Повар Протопопов отменно приготовил, устранил жесткость.

— Это который масляный Мавзолей сделал?

— Он самый.

Тридцатилетний Сергей Протопопов считался лучшим шеф-поваром Москвы, с восемнадцати лет руководил рестораном для партийной элиты, носившим скромное определение «Столовая № 21». Однажды искусно вырезал из огромного куска сливочного масла Мавзолей Ленина и украсил им витрину. Тогда как раз только что деревянный заменили на каменный. Даже елочки вылепил из масла, смешав его с измельченным шпинатом. Естественно, нагрянули хинц унд кунц, хотели привлечь за контрреволюцию, но партийная элита заступилась, не дала в обиду искусного повара. История сливочного Мавзолея могла стать трагической, а превратилась в анекдот.

Но главным шеф-поваром сегодняшнего застолья фигурировал не Протопопов, а комиссар госбезопасности третьего ранга красавец грузин Эгнаташвили, начальник хозяйственного отдела НКВД и личный дегустатор Сталина. Этот замечательный человек в юности выступал борцом в цирке, после революции открыл свой ресторан, а когда нэп прихлопнули, то и его прикрыли, посадили в тюрьму. Соотечественники Сталина похлопотали за Александра Яковлевича, и главный советский грузин назначил Сашико заместителем директора партийного санатория в крымском Форосе, потом — директором дома отдыха Верховного Совета в Абхазии, Эгнаташвили стал майором, а во время войны — комиссаром госбезопасности. С этих пор Драчёв тесно сотрудничал с бывшим цирковым борцом, называл его «наш грузинский Поддубный» и доверял Сашико так же, как тому доверял Верховный. Все грузинские блюда к сегодняшнему столу обеспечил Эгнаташвили, а долму и сациви даже приготовил собственноручно.

К готовке привлекли и известного кулинара Ленинских Горок Спиридона Путина, который готовил еще Ленину, потом Крупской, а после ее смерти Спиридон Иванович стал главным поваром пансионата Московского горкома партии в Ильинском, бывшем имении московского генерал-губернатора Сергея Александровича, дяди последнего царя.

И еще многих отменных кулинаров удостоили чести готовить для пира победителей, но не хватало среди них одного, того, кто должен был приготовить свои знаменитые арбузовские сосиски, которые генерал-лейтенант Драчёв так в жизни ни разу и не попробовал. В первые годы войны для их приготовления не имелось продуктов, а потом не стало и самого Арбузова. Сначала от него перестали приходить весточки, а в сорок третьем году пришло письмо от старшего лейтенанта Зубова, в котором тот написал, что старшина Арбузов завещал ему московский адрес и просил сообщить главному интенданту Драчёву в случае гибели или тяжелого ранения. Увы, немецкая мина угодила в полевую кухню как раз в тот момент, когда Василий Артамонович готовил в ней гороховый суп с копченой грудинкой, и его сразило наповал.

Вспомнив своего друга, Павел Иванович смотрел на маршала Жукова, в честь которого сейчас все поднимали бокалы и пили за его здоровье. Георгий Константинович сиял улыбкой и наградами, теснившимися на его груди: три золотые звезды Героя Советского Союза, три ордена Ленина, два Красного Знамени, многочисленные медали. И два ордена «Победа», который, так же как и орден Отечественной войны, вышел уверенной походкой из стен Главного интендантского управления. Тот же Кузнецов его и разработал, Александр Иванович, старший художник Технического комитета ГИУ РККА.

После коренного перелома в войне у Сталина родилась идея создать отдельный орден для самых крупных полководцев — «За верность Родине». А то всё Ленины да красные знамена, а Родина где? В начале Курской битвы первый эскиз предоставило хрулёвское ведомство, его нарисовал офицер штаба Управления тыла полковник Неелов. Но Сталину нееловский эскиз не пришелся по вкусу, и Верховный вновь обратился к Драчёву в телефонном звонке:

— У вас хорошо работает фантазия, хорошо сделали с орденом Отечественной войны. Сделайте орден, которым мы будем награждать полководцев-победителей.

И Повелеваныч снова запряг Кузнецова. Нееловский проект имел в центре погрудные профильные изображения Ленина и Сталина, избавиться от них Александр Иванович не осмелился, и в конце октября Драчёв принес в кремлевский кабинет Верховного эскиз новый, интересный, но с теми же профилями.

— Опять Ленин, опять Сталин... — поморщился Сталин. — Шаблонно мыслите, товарищи. — Мне, например, очень нравится Спасская башня Кремля с красной звездой на вершине. Когда приезжаю в Кремль, всегда из окна автомобиля ею любуюсь. Нигде в мире такой нет.

— «И звезды наши алые сверкают небывалые...» Отличная идея! — отозвался Драчёв. Он, хоть и удостоился в сентябре сорок третьего высшей награды — ордена Ленина, в глубине души чувствовал, что вождь пролетариата как символ уже малость поднадоел.

— Отличная идея... — проворчал Иосиф Виссарионович. — Прикажете мне зачислиться художником в вашем управлении? Все остальное прекрасно, звезда рубинового цвета, усыпанная, как росой, бриллиантами. Как там поется? «Не счесть алмазов в каменных пещерах...» Надпись «Победа» вместо длинного «За верность Родине» тоже хорошо, лаконично. Может, так и назовем — орден «Победа»? А что, ведь впереди у нас великая Победа, не правда ли? Что скажете, Повелеваныч?

— В этом нет никакого сомнения, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Значит, так тому и быть. Но вместо этих двух замечательных людей пусть будет Спасская башня Кремля, а над ней сияет красная звезда. Спасская башня очень красиво будет смотреться. Ведь Спас значит Спаситель.

С этим не поспоришь, Спасскую башню главный интендант постоянно видел из окна своего кабинета и чувствовал исходящую от нее силу, а стрелки на ее циферблате приближали великий день Победы. И андреевские кресты после прекращения бомбежек столицы ушли со стекол.

К двадцать шестой годовщине революции семнадцатого года мастера московской ювелирно-часовой фабрики изготовили семнадцать вариантов ордена. Предполагалось, что Сталин уже седьмого ноября кого-нибудь наградит — героев Курской битвы: Жукова, Ватутина, Катукова, Конева, Рокоссовского. Но Верховный не спешил. Вызвав Драчёва за месяц до праздника, внимательно осмотрел предложенные на выбор ордена и указал:

— Вот этот. Изготовьте штук двадцать–двадцать пять к Новому году. В этом году, мне кажется, мы еще не добьемся окончательной победы над Гитлером. Так что не спешите, есть время. На Монетном дворе будете изготавливать?

— Никак нет, товарищ Сталин, на московской ювелирно-часовой. Мастер высочайшей квалификации Казённов. На Монетном дворе нет ювелирки.

— Пусть фон сделает не золотистым, а небесно-голубым. Ведь победа знаменует собой наступление чистого мирного неба над головой. Думаю, хорошо будет смотреться. Завтра еще раз ко мне загляните и покажите. Присаживайтесь, чайку попьем, потолкуем.

Сколько Драчёв ни бывал в сталинском кабинете Кремля, ни разу не удавалось уйти быстро. Сталину нравилось спокойствие главного интенданта, свойственное людям, уверенным в том, что они правильно исполняют свой долг и их не в чем упрекнуть.

Казённов исполнил пожелание, и заказчик остался доволен:

— Видите, как чистое голубое небо заиграло? Победа — это мир, счастье, благодать. Помню, в Великом славословии поется: «На земле мир и в человецех благоволение». Запускайте в производство.

В течение месяца изготовили двадцать два ордена Победы, усыпанных бриллиантами из Гохрана, их еще в двадцатые годы извлекли из императорских орденов и других дореволюционных наград. Все-таки подготовились к годовщине Октября. Мало ли что удумает Верховный. После освобождения Орла, Белгорода и Харькова Красная армия провела наступательную операцию «Суворов» по освобождению Смоленска. Вскоре из вражеских когтей вырвали Донбасс и Киев, вот только на Крым не хватило сил.

Зимне-весенняя кампания сорок четвертого оказалась весьма успешной, в результате четырех месяцев наступления Красная армия освободила всю Правобережную Украину и вышла к западным границам СССР. А на северо-западе наши войска захватили Новгород и сняли наконец проклятую блокаду Ленинграда. Началась Крымская наступательная операция, на сей раз ставшая успешной.

В сорок четвертом наконец-то по-настоящему запахло Победой, как в марте еще лежат снега, но уже начинает полноценно ощущаться запах приближающейся русской весны.

Глава тридцать восьмая

Альпийские снега

Глядя на обилие и великолепие пира победителей, Павел Иванович испытывал странное чувство: ему совсем не хотелось всех этих яств. Ненадолго привлекло блюдо с галантином из зайчатины, в котором так игриво подмигивали ягоды брусники, но отведал маленький квадратик и не стал больше добавлять к себе на тарелку. Безумно вкусно, но ему вдруг захотелось не этого, а тех скудных блюд столовой ГИУ, которыми потчевали в суровые времена начала войны.

На богатом пиршественном столе не хватало свекольной розы, той самой, какую умел приготовить повар Арбузов, имея под рукой всего ничего. И как он умудрялся превратить обычную свеклу в произведение кулинарного искусства? В этом и есть настоящее мастерство, а из зайчатины и осетрины любой сделает вкусное блюдо.

Вдруг Павлу Ивановичу представилось, что раскрываются все двери и в этот пиршественный зал входят другие победители — те, кто остался лежать в белоснежных полях под Москвой, кто не вернулся из свинцовой сталинградской метели, кто сгорел в танках под Прохоровкой, утонул в холодной воде при форсировании Днепра, пропал без вести в белорусских болотах, задремал смертельным сном в зелени полей над Вислой, кого убил европейский эсэсовец, защищавший Рейхстаг и Рейхсканцелярию. Входят те, в кого стреляли из всех видов вооружения в течение всех этих нескончаемых лет войны, кого жгли, душили, морили голодом в лагерях смерти, вешали с табличкой на груди «Партизан», кто падал с небес в горящем пикирующем бомбардировщике... Все те, ради кого он не спал по ночам, мучительно думая о том, чего им сейчас не хватает на передовой. Те, о ком вздыхала верная подруга: «Милый...», о ком плакала дочь: «Папочка...», о ком тосковала мать: «Сыночек, мальчик мой...»

Вот они входят сюда, под торжественные своды Георгиевского зала, такие, какими их застала битва: в белых монгольских дубленках, пробитых пулей, в заколдобившихся от лютого мокрого холода шинелях, в побелевших от степного зноя гимнастерках, в сапогах и валенках, в разболтанных ботинках, над которыми полосками обмотки; входят, закопченные в боях, обмороженные, с запекшимися губами, с бездонными глазами горя, и садятся за эти чистые и обильные столы — но не могут есть, потому что куски в горло не лезут. Сидят, не понимая, зачем они здесь, медленно оттаивают, размягчаются, и голод дает о себе знать. Они заскорузлыми руками берут со стола все, что вмещается в родное слово «еда», уже могут есть, наливают себе в бокалы и рюмки, не глядя выпивают и становятся снова живыми. Они смотрят на главного интенданта и видят в нем своего друга, спасителя, благодаря которому они не замерзли до полного исчезновения, не умерли на фронте от нехватки питания; но он не смог спасти их от пуль и снарядов, да и не мог спасти, потому что на то она и война, чтобы гибнуть.

Он увидел их разом вместо всех генералов, вместо тех в президиуме, в честь кого произносились здравицы.

Генерал Драчёв смотрел на привидевшихся ему и знал, что лично он ни в чем не виноват перед ними...

— О чем задумались, Павел Иванович? — спросил Андрей Васильевич, видя, что его верному соратнику сильно и глубоко взгрустнулось.

— О перчатках, — тихо отозвался главный интендант.

— О перчатках? О каких перчатках? — удивился начальник тыла.

— О белых, — сказал Павел Иванович. — Белых, как снег в Альпах. Чтобы наши солдаты в белоснежных перчатках выносили на Красную площадь вражеские знамена и швыряли их к подножию Кремля, а потом снимали бы их и выбрасывали туда же с брезгливостью. Потому что перчатки станут как бы запачканы, осквернены. Вот подсчитываю, сколько понадобится перчаток для Парада Победы.

— Вы неисправимый трудяга, — с ласковым упреком произнес Хрулёв и чокнулся своей рюмкой водки с бокалом белого кваса.

— Рабочая лошадь, никуда не денешься, — вздохнул Павел Иванович.

Первый орден Победы вручили за год до самой Победы, в апреле сорок четвертого его получил Жуков, а за номером два — начальник Генштаба маршал Василевский. Жуков разгромил японцев на Халхин-Голе, и Япония не решилась потом напасть на СССР вместе с Гитлером, он не дал немцам взять Москву и Ленинград и на протяжении всей войны являлся первым заместителем Верховного главнокомандующего, гнал врага с нашей земли на Украине и в Белоруссии, взял Берлин. Василевский с 1942 года возглавлял Генштаб, и во всех успехах Красной армии его роль не меньшая, чем у Жукова, он покорил Кёнигсберг, и в самый раз поднять следующий тост за Александра Михайловича — но он сегодня отсутствовал, возможно, потому, что уже с головой ушел в подготовку войны с Японией и срочно улетел на Дальний Восток.

Третью «Победу» решили дать самому Верховному, тут не поспоришь, он молодец, и скромность сохранил, не потребовал себе за номером один. Кстати, и за номером три велел вручить ему уже только после Победы, а до той поры никто не знал, что он третий. Следующими ожидали Конев, Рокоссовский, Толбухин и другие маршалы. В глубине души Драчёв надеялся, что хотя бы под номерами двадцать и двадцать один наградят начальника тыла и главного интенданта, но оба пока стояли если не в конце очереди, то в середине. Сначала дали вторую «Победу» Жукову, потом ее получили Конев, Рокоссовский, Малиновский и Толбухин. А больше на пиру победителей никто не сверкал бриллиантами. Сталин еще не был официально награжден «Победой», а из всех наград сегодня ограничился только звездой Героя Соцтруда, единственной, которой он считал себя удостоенным по праву. Год назад, в мае сорок четвертого, когда Павел Иванович в очередной раз получил приглашение в кремлевский кабинет Верховного, тот ему так и сказал:

— Какой я полководец? Я, как и вы, рабочая лошадь. Выносливая и покорная своей судьбе. Вот наградили меня перед войной звездочкой с серпом и молотом — это по заслугам. Больше и не надо.

Молотов поставил здравицы на конвейер: после тоста за Жукова поднимали бокалы за маршалов Конева, Рокоссовского, Говорова, Малиновского, Толбухина, Василевского, хоть он и отсутствовал, за Мерецкова, дошли до генералов армии Баграмяна и Ерёменко.

— Ну, генерал армии Хрулёв, готовьтесь, — легонько толкнул Андрея Васильевича Павел Иванович.

— Да ладно, я не обижусь, — откликнулся начальник всего советского тыла. — Есть особая гордость в том, чтобы значить много и оставаться незаметным, разве не так? — И Хрулёв чокнулся своей водкой с квасом Драчёва, который перешел с белого на брусничный.

— И раствориться в народе, — согласился главный интендант. — Ваше здоровье, дорогой Андрей Васильевич! Мне ни с кем не было так хорошо работать, как с вами.

— А мне с вами.

— Мы как тайное правительство Победы.

— Серые кардиналы, что ли?

— Кардиналы, но не серые.

— А какие?

— Хрулёвые и драчёвые.

— Ну вы и загнули, Павел Иванович! Звучит как-то даже неприлично. Вы там точно одним кваском пробавляетесь?

Начальник тыла рассмеялся, и главному интенданту тоже стало очень смешно. Он и вправду как будто захмелел от кваса.

А пир победителей тем временем перевалил за десять часов вечера. Молотов продолжал своим скучным голосом:

— Отдав должное пэ-представителям той пэ-плеяды советских полководцев, которая выдвинулась главным образом на полях сражений Великой Отечественной войны, мы, товарищи, не можем оставить без внимания старших по возрасту военачальников Красной армии, пэ-проявивших себя еще в Гражданскую, они были ближайшими соратниками нашего великого вождя. Пэ-предлагаю выпить за них поочередно и начать с товарища Ворошилова.

До чего же люди в основной своей массе не умеют произносить тосты, говорят скучно, без искры, словно спичку чиркают об истершуюся фосфорную полоску — сухо, никакого огня. Сталин умеет говорить с искоркой, но почему-то сегодня отдал бразды правления скучному дипломату. А дипломаты вообще не умеют живо изъясняться, дипломатическая осторожность съедает в них то озорство, которое превращает застолье в праздник, зажигает улыбки на лицах пирующих.

Павлу Ивановичу вспомнился командующий войсками СибВО Гайлит, который нарочно усаживал его за столом рядом с собой, чтобы тот толкал его ногой: «Как только поймете, что я затянул с речью, стукните». Да куда там! Бывало, Драчёв бил его изо всей силы под столом, а тот настолько увлекался словесами, что и не чувствовал. Зато другой начальник самого большого в мире военного округа — Петин, бывало, произносил тосты коротко и с огоньком, так, что успевал в нескольких фразах и настроить на лирический лад, и развеселить. Незабвенный Николай Николаевич! Основатель Инженерного управления РККА и его первый руководитель. Он бы сейчас был здесь самым старшим, всего года на два старше Сталина, и за него бы поднимали тост как за представителя плеяды героев Гражданской войны, проявивших себя и на Великой Отечественной. Да вот горе, унесла комкора Петина ежовщина.

Как-как? Ежовщина? Да нет уж, давайте все называть правильными именами — сталинская ежовщина!

С одной стороны, если бы оставались на плаву Тухачевский и иже с ним, глядишь, и не проявило бы себя созвездие нынешних молодых героев-победителей, таких, как Жуков, Василевский, Рокоссовский, Конев. Но с другой стороны, до чего же не хватало в эти тяжелые четыре года таких, как Петин, Каширин, Сергеев, латыш Лапин... Павел Иванович вспоминал их на пиру победителей и горько вздыхал, и это не осталось незамеченным начальником тыла.

— Что опять вздыхаете, Павел Иванович? Все о белых перчатках думаете?

— А как же мне не думать? Кончится сегодняшний пир, а там и Парад Победы не за горами.

— Подсчитали, сколько перчаток понадобится?

— Конечно, подсчитал. Девять миллионов пар.

— Вы что, всю Красную армию хотите заперчатить?

— А что, я бы всем надел белые победные перчатки.

После Ворошилова пошли тосты за Будённого и Тимошенко. Кстати, и эти двое, подобно Петину, могли бы сейчас отсутствовать по причине пребывания в сырой земле, к обоим в свое время тянулась рука в ежовой рукавице, да судьба оказалась к ним благосклонной, и Будённый доказал, что не зря отстаивал конницу, а Тимошенко выбил фрицев с Кавказа, разгромил румын, после чего Румыния перестала быть союзницей Германии.

— Пэ-прошу налить бокалы полнее, товарищи. Давайте будем чествовать наших доблестных моряков. Хочу предложить здравицу за народного комиссара Военно-Морского флота адмирала флота Кузнецова.

Да, многие могли бы присутствовать на пиру победителей, но не судьба... И не только крупные военачальники, а все, без кого Победа не была бы столь искрометной. Тот же Туполев, например, с его пикирующим бомбардировщиком. А где создатели лучшего танка войны? Куда бы мы без Т-34?! Ну, Кошкин понятно, он еще накануне немецкого вторжения умер от пневмонии, а Морозов? Или Костиков, под руководством которого появились системы бесствольной реактивной артиллерии, проще говоря — катюши? Куда бы мы без катюш?! А между тем и этого героя не обошли вниманием хинц унд кунц: с марта прошлого года создатель грозного оружия почти год находился в тюрьме, и не исключено, что какой-нибудь мелкий бес орал ему: «Слушай сюда!» Лишь в феврале этого победного года следствие признало «отсутствие у Костикова вражеских намерений». Ну как так?!

Да что там Костиков, если один из нынешних главных победителей Рокоссовский перед войной два с половиной года провел в санаториях НКВД, где хинц унд кунц выбивали ему зубы, ломали ребра, топтали ногами, а когда началась война, Константина Константиновича, выпущенного по ходатайству Тимошенко, Сталин спросил: «Где вы были все это время?» — «Сидел», — ответил Рокоссовский, на что получил упрек: «Нашел время сидеть!» Может, это, конечно, и байка, но вполне в духе Иосифа Виссарионовича, если вспомнить, как он спрашивал, почему не жаловались на Сталина в ЦК. А в сорок третьем Верховный пригласил тогда еще не маршала, а генерала армии Рокоссовского к себе на день рождения и сказал: «Крепко мы вас обидели? Бывает... Извините».

Вон он, Берия, пенсне посверкивает. Вроде бы остановил беспощадную ежовщину, но не всех строптивых придурков вычистил из ведомства госбезопасности. Хорошо хоть, что в честь наркома внутренних дел Молотов не произносит здравицу и следом за Кузнецовым пирующие поднимают бокалы за адмирала флота Исакова, за командующего Балтфлотом адмирала Трибуца, Черноморским флотом адмирала Октябрьского, Северным флотом адмирала Головко.

Когда произнесли здравицу в честь командующего Тихоокеанским флотом адмирала Юмашева, Сталин вновь воскрес:

— И желаем ему успеха в возможной войне!

И это пожелание тяжким грузом повисло в душе главного интенданта. Вроде бы и Победа, а война-то не кончилась, и ему теперь все лето снова ни сна, ни отдыха, перебрасывать склады с запада на восток, причем восток — Дальний. А ведь война там и впрямь лишь возможна, еще не определились окончательно с подлыми союзниками, которые вошли в раж и не хотят, чтобы после взятия Берлина наша армия штурмовала Токио. До самой высадки в Нормандии англосаксы оставались на низком старте, а теперь вдруг решили сами повоевать, а то, не дай бог, весь мир назовет победителями только русских.

— А ведь эту реплику Иосифа Виссарионовича, скорее всего, из газет вычеркнут, — хмыкнул Хрулёв. — Иначе американцы обидятся, мол, и на Тихом океане мы у них хотим отобрать победу.

— Скорее всего, — вздохнул Драчёв, подсчитывая теперь белые перчатки для грядущего разгрома японцев.

Ему, как и многим другим, давно стало жарко в генеральском мундире, а окончание пира победителей еще даже и не брезжило в отдалении. И это он еще одним кваском пробавляется, а каково тем, кого кочегарят горячительные напитки? У него только по вискам капельки стекают, а у пьющих, поди, спины мокрые. И ведь не сбросишь китель на спинку стула.

Вечный трудяга, Павел Иванович не любил долгих застолий. Ну, повеселились часок-другой да пора и честь знать — или бежать к работе, или завалиться спать, чтобы хорошенько выспаться и завтра снова работать.

Пир победителей удлинялся и утяжелялся еще и тем, что между залпами здравиц выступали участники праздничного концерта — лучшие музыканты, певцы, актеры театра и кино. На сцене Георгиевского зала уже выступили солисты Большого театра Масленникова, Иванов, Барсова, Шпиллер, Давыдова, Лепешинская, Уланова. Когда Рейзен исполнил арию Варяжского гостя, Драчёв внутренне поёжился, представив себе, что Сталин вдруг да потребует от него выпить чего-нибудь покрепче кваса. Уж с Марком Рейзеном главному интенданту соревноваться не с руки!

Взяв у Карпоносова программу концерта, Павел Иванович открыл ее и ужаснулся: впереди еще очень много выступлений. Сердце затосковало по жене и дочкам. Ждут не дождутся, когда он вернется домой и расскажет, как все происходило, спать не лягут хоть до утра.

Наташа, которая по документам по-прежнему оставалась Надеждой, из архитектурного перевелась сначала в институт стали и сплавов, а затем в авиационный, куда не преминул поступить и сын Туполева, он снова пытался ухаживать, да безуспешно. В двадцать лет Наталья устроилась на завод ЛОМО, где изготавливала прицелы для бомбардировщиков, в том числе для пикирующих детищ своего несостоявшегося свекра.

Гелия, окончив школу, воспылала желанием стать военкором и уже начала печататься в «Красной звезде». А жена по возвращении из Новосибирска работала в ведомстве мужа — старшим бухгалтером юридической части Управления продовольственного снабжения.

От жары в глазах плыло, не дай бог, снова случится нечто подобное тому, что шандарахнуло его во время парада в сорок первом: острая головная боль, тошнота, обморок, все такое. Капризная особа по имени Гипертония, раз соединившись узами с человеком, больше уже его не бросает и развода не дает. А бабы Доры нет поблизости... Еще в прошлом году захворала добрая фея, и младшая сестра увезла ее к себе в Тобольск; жива или нет лучшая уборщица ГИУ Дорофея Леонидовна Бабочкина, неизвестно, врачи ставили неутешительный диагноз — стенокардия, острая межреберная невралгия. Грустно все это.

И то, что Арбузова так и не наградили знаком «Отличный повар», очень обидно. Драчёв на миг даже увидел его, сидящего за столом напротив, на груди этот знак, Василий Артамонович улыбается, потому что все вокруг в один голос признают его сосиски не в пример лучше микояновских...

Сначала в ГИУ разработали общий знак «Отличник продовольственной службы Красной армии», но Сталин его не утвердил. А вскоре почему-то взял да и утвердил сразу два жетона — «Отличный повар» и «Отличный пекарь». На «Отличном поваре» под звездочкой, серпом и молотом изображение полевой кухни, той самой, в которую угодил немецкий снаряд, когда незабвенный Василий Артамонович готовил гороховый суп с копченой грудинкой.

И вот его нет на свете, и нельзя его наградить отличным знаком. Как сотни тысяч других отличных поваров, пекарей, шоферов, торпедистов, пулеметчиков, минометчиков, снайперов, танкистов, павших от рук врага. И теперь генерал-лейтенант Драчёв, торжествуя вместе со всеми на пиру победителей, ругал себя, что все веселятся, а он грустит.

— Представляете, — обратился он к Карпоносову, — девушка-ефрейтор по фамилии Папочкина сначала служила поваром и получила знак «Отличный повар», а потом стала артиллеристом и получила знак «Отличный артиллерист».

— Наши девушки, они такие, — подмигнул Арон Гершович.

— Что, жарко в кителе? — спросил генерал армии Хрулёв, которого выпитое веселило, и печаль не брала его. — А помните, как вы в опереточном мундире щеголяли? Не прикажете ли сейчас принести?

Очень хорошо помнил Павел Иванович тот день, даже дату хранила память — 29 сентября 1943 года, когда он явился в кремлевский кабинет Сталина в роли манекена, на котором как влитой сидел экспериментальный образец мундира генералиссимуса, с золотыми эполетами и стоячим раззолоченным воротником, — ни дать ни взять вернулись времена фельдмаршала Кутузова, только брюки не белые лосины, а современные, но с позолоченными лампасами. Когда он в таком виде вместе с Хрулёвым вошел в кабинет Верховного, присутствовавшие там Молотов, Маленков, Ворошилов и другие аж рты разинули от удивления. А начальник Главного оперативного управления Генштаба генерал-лейтенант Штеменко даже щепоть ко лбу поднес и чуть не перекрестился:

— Свят, свят, свят!

Сталин в тот момент в кабинете отсутствовал, и Хрулёв сказал:

— Ну что вы так смотрите, товарищи, это опытный образец формы для генералиссимуса. А товарищ Драчёв надел его на себя по той простой причине, что у него все параметры совпадают с параметрами Верховного главнокомандующего. Полковник Легнер даже специально удивлялся, до чего же все тютелька в тютельку совпадает.

Полковник НКВД и по совместительству личный портной Сталина Абрам Легнер и впрямь, как от смущения выразился Андрей Васильевич, «специально удивлялся», вращаясь вокруг главного интенданта с сантиметровой лентой: «Не верую своим глазам! Вас что, с ним по одним лекалам делали? Вы, часом, не брат-близнец?» Но Сталин, вернувшись в кабинет, не перекрестился и не засмеялся, а пришел в негодование:

— От вас, товарищ Драчёв, я такого не ожидал!

— Я тоже, товарищ Сталин, не ожидал от себя такого, — спокойно ответил воспитанник системы Гроссер-Кошкина. — А особенно того, что у нас с вами полностью совпадают размеры, вплоть до миллиметров. Будто мою фигуру с вашей скопировали. Потому-то мне и пришлось выступать в качестве ходячего манекена. А на мне экспериментальный мундир.

— И кого вы собираетесь так одевать?

— Это предполагаемая форма для генералиссимуса, — волнуясь, произнес Хрулёв.

— Для кого?! — еще больше нахмурился Верховный.

— Для вас, товарищ Сталин, — спокойно ответил Павел Иванович.

— Я что, румын из оперетты? Граф Шандор? Товарищ Драчёв, покиньте помещение и возвращайтесь в нормальном советском мундире.

И Павел Иванович в смущении, но не показывая виду, с достоинством, будто он не генерал-лейтенант Драчёв, а фельдмаршал Кутузов, вышел из сталинского кабинета, тщетно пытаясь вспомнить хотя бы одну румынскую оперетту. Венгерские, да, их много, в основном Имре Кальмана, и граф Шандор, кстати, персонаж одной из них — «Дьявольского наездника».

Андрей Васильевич потом рассказал, как, едва он удалился, Сталин устроил всем выволочку, и Хрулёву досталось лично: «Я вам не какой-нибудь кумир Бельведерский! Не потерплю, чтобы создавали культ личности Сталина! Стыдитесь, товарищ Хрулёв. От начальника тыла я никак не ожидал подобного! Да еще такого серьезного человека, генерала Драчёва, впутали в свою авантюру!»

— До сих пор помню, в каком холодном оцепенении я выходил тогда из кабинета Верховного, — вспомнил сейчас Драчёв.

— Но надо отдать должное, вы переоделись и вскоре вернулись в нормальном мундире, как ни в чем не бывало. Всю жизнь завидую вашей выдержке.

— Меня с детства учили: если опростоволосишься, говори: «Во-первых, это не я, а во-вторых, я сделал это совершенно случайно».

— Товарищ Карпоносов, — окликнул Хрулёв замначальника Генштаба по оргвопросам, — выпьем за генерал-лейтенанта Драчёва. И заодно за нас с вами. Вряд ли до нас сегодня доберутся с тостами.

Но Андрей Васильевич ошибался, до него добрались. После классических оперных арий и балетных партий на сцене заскакали артисты ансамбля красноармейской песни и пляски Александрова и ансамбля народного танца под руководством Моисеева. И если поначалу концертные номера проходили в промежутках между здравицами, то теперь создавалось впечатление, будто тосты произносились в антрактах между выступлениями артистов.

— Тэ-э-товарищи! — возгласил Молотов, и ему уже приходилось перекрикивать шум и гам победителей, вобравших в себя изрядное количество горюче-смазочных материалов. — Я понимаю ваше ликование, но попрошу набраться терпэ-пения. Давайте поднимем тост за наш доблестный Государственный комитет обороны.

— Неужели сейчас за Берию? — усмехнулся Хрулёв.

Но нет:

— Товарищ Сталин мне пэ-пэ-подсказывает, — продолжал нарком иностранных дел, — что надо выпить...

Сталин не дал ему договорить:

— За руководителей дела снабжения Красной армии во время Великой Отечественной войны. Тем боевым оружием, которым разгромлены на полях сражений враг и его союзники. Я предлагаю здравицу в честь начальника всего нашего тыла — за генерала армии Хрулёва!

— Ох ты! — не ожидал такого поворота Андрей Васильевич и приказал Драчёву: — Следуйте за мной! За снабжение.

— Но я...

И он впервые не послушался начальника тыла. Твердо решил: либо за него произнесут следующий тост отдельно, либо и не надо подходить к столу президиума. Смотрел, как Хрулёв туда подходит, думая: «А, будь что будет, без приглашения не пойду». Но Сталин позвал его:

— Товарищ Драчёв! Разве вы не руководитель снабжения? Подойдите, пожалуйста, выпейте с нами.

И Павел Иванович, чувствуя себя незваным гостем, все же последовал за Андреем Васильевичем. Он готов был от стыда провалиться в пол Георгиевского зала и оставить после себя воронку, как та неразорвавшаяся бомба в сорок первом. А Сталин за столом президиума встречал их обоих:

— За Хрулёва и Драчёва! За наших великих тыловиков! За Великого комбинатора и его друга, главного интенданта Рабоче-крестьянской Красной армии Повелеваныча! Что это у вас в бокале?

— Брусничный квас, товарищ Сталин.

— Так не годится. — Верховный отнял у Драчёва бокал и выплеснул его себе под ноги. — Вина главному интенданту! Полный бокал! — Взял со стола бутылку «Оджалеши» и сам стал наливать. — Вот, другое дело. — Протянул Павлу Ивановичу, и тот с достоинством его взял, глядя на бокал так, будто это был огромный кавказский рог, полный черно-красного вина.

— Благодарю, товарищ генералиссимус.

— Все еще не бросили свою затею с генералиссимусом? — не рассердился, а засмеялся Сталин. — Это Суворов был генералиссимус, а Сталин... Представьте себе, товарищи, мы с генералом Драчёвым полностью совпадаем по всем меркам! Словно братья-близнецы, только у нас головы разные. За ваше здоровье, брат-близнец! Скажите тост. Вы у нас на все руки мастер. И за словом в карман не полезете.

— Что ж, товарищ Сталин, тост так тост. — Павел Иванович набрал полную грудь воздуха. — Вот тут некоторым выдающимся полководцам, — он глянул на Жукова, и тот усмехнулся, — нравится одна байка про Суворова. Будто бы однажды во время перехода через Альпы на привале он взял снежок и дал его первому солдату в строю, чтобы тот передал дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов якобы — что, впрочем, нигде не подтверждается — сказал: «Таким же образом все проходит через руки интендантов». Так вот, товарищ Верховный главнокомандующий, я могу со всей ответственностью и с гордостью заявить, что через руки Главного интендантского управления Рабоче-крестьянской Красной армии прошли все альпийские снега. В целости и сохранности! — И Повелеваныч осушил бокал до дна.

Хмель ударил в голову, его качнуло, и он выдохнул, сменяя доброй улыбкой всю тяжелую полноту сказанного:

— Слово русского генерала!

— Прекрасно сказано! — восхитился Сталин. — Молодец, генерал-лейтенант Драчёв!

И даже Жуков одобрительно показал Драчёву большой палец.

Они тотчас вместе с Хрулёвым вернулись за свой стол, и дальше все как-то ускорилось. Словно стоял на море штиль, и вдруг напал ветер, надул паруса, и вот уже корабль бежит по волнам. Память выдала пушкинское: «Плывет. Куда ж нам плыть?»

Молотов продолжал бубнить, предложил здравицу в честь заместителя председателя ГКО, наш Лаврентий Палыч так прекрасно контролировал решения по производству самолетов, моторов к ним, минометов, так здорово формировал авиаполки, так лихо перебрасывал их на фронт, так незабываемо контролировал работу наркоматов угольной промышленности и путей сообщения, нефтяной промышленности, черной и цветной металлургии, химической, резиновой, бумажно-целлюлозной, по мановению его волшебной палочки работали все электростанции и зарождалась ракетная техника, а сейчас именно он осуществляет самый важный и самый секретный проект...

— Что вы так на меня смотрите? — спросил Драчёв у Карпоносова, который продолжал с аппетитом поедать все, что стояло перед ним на столе: жареную баранину с красной от паприки картошкой, брызжущие соком микояновские сосиски, разделанные куски цыпленка табака. Как только в него все умещалось, непонятно. — Лично у меня к Берии нет никаких нареканий, наше ГИУ всегда с ним работало душа в душу. А ваше ГОУ?

— И наше ГОУ тоже, — едва не поперхнулся куриным хрящиком Арон Гершович. — А смотрю я потому, что вам капля вина на воротничок капнула.

— Ну и что же! — дерзко ответил Драчёв, и в голове у него мелькнуло: «Э, нет, не зря он носит свою фамилию, были в роду забияки и драчуны, вот и теперь ему так и хочется с кем-нибудь подраться. Может, пойти и дать в морду Молотову? Причины? Да их полно. Взять хотя бы то, что он в сороковом году с Гитлером встречался, Адольф его обласкивал, потчевал немецкими и австрийскими блюдами, и нарком индел не придушил гада».

А Молотов тем временем уже перечислял заслуги Кагановича, который столь непревзойденно эвакуировал все предприятия с запада на восток, что немцам ничего не доставалось, а заводы и фабрики на новом месте моментально начинали давать продукцию.

— У нас в ГИУ уборщица была, Дорофея Леонидовна, — признался Павел Иванович Андрею Васильевичу, — так она говорила «эвыковыривал».

— Как-как? — засмеялся Великий комбинатор. — Эх, жаль, что Ильф умер, а Петров погиб смертью храбрых!

Теперь пили за председателя Госплана Вознесенского, который сейчас невероятно ловко вывозит из Германии трофейное заводское оборудование. Павлу Ивановичу вновь показалось, что Карпоносов как-то не так на него смотрит, и он объявил ему с вызовом:

— А я считаю, что надо все из этой проклятой Германии вывезти! Они с нашей территории все до веревочки тащили. Помните, как у Гоголя в «Ревизоре» Осип: «Все пойдет впрок! Веревочка? Подавай и веревочку!» Как же вы не помните, Арон Гершович?

— Да я помню, помню, — пробормотал начальник Главного организационного управления и на всякий случай немного отодвинулся от главного интенданта.

Снова на сцене замелькали краснознаменные песни и пляски, и захотелось тоже плясать и петь, потому что такая радость — Победа!

— Мне бы как-нибудь отвалить незаметно, — жалобно сказал Повелеваныч Великому комбинатору. — А то петь хочется.

— Держитесь, голубчик, — ласково приказал начальник тыла. — Уже недолго осталось. Каких-нибудь полтора-два часа — и вместе отвалим.

— За нас ведь уже выпили.

— Тем более неудобно. Скажут, за них выпили, они и свалили.

И пришлось снова слушать зануду Молотова, а он все-таки тогда смалодушничал, не придушил гада Гитлера. Малодушно не придушил! Смешно. Произносили здравицу в честь Микояна.

— О! — воскликнул Драчёв. — Анастас Иваныч! Это такой человек! Он так понимает нашего брата интенданта! А вам что, не нравится слово «интендант»? — воззрился он на Карпоносова, который никак не заслуживал порицаний со стороны Повелеваныча, разве только за то, что ел и ел безостановочно, ну так для того и наготовили. — Кушайте, кушайте, Арон Гершович, приятного аппетита, мы старались, лично для вас в том числе. А вы знаете, что Суворов начинал в качестве интенданта? Не знаете. Напрасно. Эх, скинуть бы китель к чертовой матери! Жарко. А за вас, генерал-лейтенант Карпоносов, тоже надо всем выпить. Я знаю, как вы планировали укомплектование фронтов, готовность резервов, как досконально вели учет потерь. Но вы невезучий. Есть такие люди. Каждый их промах замечают, а достижения не видят. За вас! Мне бы еще бокал вина, да врачи запрещают: гипертония, сволочь. А почему не произносят тост за погибших?

Бедный непьющий Повелеваныч захмелел с одного бокала полусладкого «Оджалеши» и мечтал, чтобы щелкнуть эдак волшебными пальцами и оказаться в объятиях жены и дочек, дома, подальше от людских глаз.

Он вдруг увидел, что Сталин стоит как-то выше и впереди всех в этом мире, поднимает бокал и что-то говорит с пафосом. До слуха донеслось: «...русского народа!»

— Ух ты! — восхитился Драчёв. — Неужели? Это надо внимательнее послушать.

И в его уши потекли, будто сделавшись громче, дальнейшие слова Верховного:

— Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Если хотите... Да, хотим!

«Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение.

«Вот именно! Глубокий здравый смысл и терпение!» — так и подмывало Драчёва комментировать произносимые слова Сталина, но он держал себя в руках.

— У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в сорок первом и сорок втором годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода.

«Да уж, как вспомнишь, так вздрогнешь!»

— Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду.

«Могло ли? Да нет, едва ли. Царя скинули, а Сталина бы ни в жизнь. Русские не сдаются!»

— Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству.

«Да уж, наш народ доверчив. Зачастую излишне доверчив».

— Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением.

«Да уж, точно, не овладели и не совладали!» — И Павел Иванович горестно усмехнулся.

— Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся.

— Это точно! — все-таки произнес Драчёв вслух.

— Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!

— Молодец Иосиф Виссарионович! Огонь! — Главный интендант РККА поднял бокал с брусничным квасом, но пить квас за русский народ — это ли не квасной патриотизм? И он поставил бокал на место, чтобы освободить руки для аплодисментов.

— За здоровье русского народа! — громогласно объявил Сталин почему-то голосом Левитана, и все захлопали в ладоши, а Драчёв сильнее и громче всех. И услышал, как кто-то рядом запел его голосом:

— Славься, славься, наш русский народ! Славься, великий наш русский народ!

И вдруг он оказался в машине, на переднем сиденье. Слева от него сидел водитель, и не кто-нибудь... Постойте! Да это же сам Удалов! Персональный шофер Сталина. Тот самый, который «Палосич привез» — «Палосич увез» — и можно по домам. Только теперь он везет не Верховного главнокомандующего, а главного интенданта. Неужели перепутали из-за одинаковых параметров? Тела одинаковые, а головы-то разные! Прав был Сталин, что мы не застрахованы от ошибок.

— Палосич, это вы?

— Я.

— А я кто? Вы понимаете, что я не он?

— Конечно, понимаю, товарищ генерал-лейтенант интендантских войск. Я — Павел Осипович, вы — Павел Иванович.

— А, то есть не перепутали. Это хорошо. А кто же его отвезет?

— Не беспокойтесь, я вас отвезу и вернусь в Кремль.

— Отлично! Славься, славься, ты Русь моя! Славься, родимая наша земля! Какой тост! За русский народ! Палосич, голубчик, вот здесь направо в переулок.

— Да не волнуйтесь, я все знаю. Четвертая Тверская-Ямская, десять.

— Отлично, вот он, мой дом, приехали.

— Дойдете или проводить?

— Дойду. До Победы дошел, а уж до дома... Сколько-сколько? Два часа ночи? Ого!

Гулкий подъезд огласился арией Индийского гостя:

— Не счесть алмазов в каменных пещерах! Не счесть жемчужин в море полуденном...

Вдруг ужаснулся: а что, если, как тогда, в начале войны, он придет, а дома пусто? Или спят. Но, несмотря на позднее время, дома конечно же никто не спал. Павел Иванович шагнул в распахнувшуюся перед ним дверь и оказался в объятиях любимой женщины и двух любимых девушек. И снова запел:

— Далекой Индии чудес!

— Вернулся, наш долгожданный Индийский гость!

— Вернулся с Победой! Даю честное генеральское слово!