Вот один из первых оттисков в моей памяти.

Мне лет пять. Я безудержный сладкоежка, за что меня домашние частенько поругивают. Ужинаю с папой вдвоем. Картошка-пюре и котлетки пожарские, магазинные. «Пожарные», — думаю я.

А если их размять в картофеле, как у нас принято в семье, то это уже «по-флотски», как говорит папа.

Пока он дожаривает, возится со сковородой, я за его спиной обильно посыпаю свой картофан сахаром. Пробую. Есть невозможно.

— Почему без аппетита? Невкусно? Дай-ка отведаю, — говорит папа.

Я вцепляюсь в тарелку обеими руками, отодвигаю в сторону. Давясь, через не могу жую. Я не хочу в глазах папы быть хитрованцем. И сластеной.

А через год учудил и поболее того. Как вспомнишь, так вздрогнешь.

Аккурат перед первым классом, подначиваемый шпанистым соседским мальчишкой, что постарше, я утащил рублей сто, наверно, из семейного тайника, что был упрятан меж чистым бельем в шкафу, в сумочке женской послевоенной — видимо, из маминой юности. Новые купюры фиолетового цвета со строгим обликом дедушки Ленина. Украл, получается.

Весь подъезд, все школяры были укомплектованы от той суммы детским игрушечным оружием. Современного на тот момент образца, с пистонами в неограниченном количестве. Когда вскрылось сие деяние, со мной случилась истерика. Родители других детишек приходили к нам возвращать накупленное, говоря за разом раз в подробностях про мой ужасный поступок. Куча пластмассовых пистолетов и автоматов росла в коридоре. Я закрылся на щеколду в детской комнате, открыл окно и, рыдая, влез на подоконник двенадцатого этажа. Мама вовремя вскрыла дверь.

Больше всего мне было стыдно за свой криминальный талант перед папой. Он должен был прийти совсем скоро, и меня ждал вечерний разговор. Слез уже не осталось, я только всхлипывал.

— Саша... — Папа устало вздохнул после трудовой смены. — Саша, — повторил он взволнованным голосом, — успокойся для начала. И мне, и маме приходится много работать, чтобы и у тебя, и у твоего брата Юры и твоей сестры Ларисы все было, что положено детям. Мы не всегда бываем дома. Пообещай мне, что ты так больше не будешь. И давай об этом забудем. Но чтобы больше такого не повторилось. Договорились?

— Папа, я больше так не буду.

У меня глаза снова были на мокром месте. Но я уже не плакал, ведь папа простил.

Никаких других нравоучений на этот счет не последовало. И никто никогда не укорял происшедшим.

Маме раздраженно было сказано ответственнее хранить деньги, оружие раздать обратно.

Папа всегда отдавал зарплату жене. Как было принято в ту эпоху. Я — нет.

У папы было всего шесть классов образования. Потом ФЗО (фабрично-заводское обучение) в Коврове, очень суровом городе в ту пору. Потом служба на Балтийском флоте, четыре года. Потом работа. «По малярке», как говорил папа. Раньше, когда краски делали из натуральных веществ, век маляра был долгим, а при синтетических красителях не очень. Так вот, с шестого моего класса папа, вполне осознанно и прилюдно сказав о том, разрешил мне расписываться за него в дневнике за недельные оценки.

— Надеюсь, там не будет двоек. Если будут «лебеди» (как он их именовал) — приноси дневник мне на подпись.

Двоек у меня в школе не случалось.

Папа не был в восторге, когда я записался в детскую футбольную секцию. «Тебе там все ноги отобьют» — его фраза. Но и не отговаривал. А когда надо было, пошел со мной в комиссионный магазин и оплатил мои первые более-менее профессиональные бутсы.

— Маме не говори, сколько они стоят, — подбодрил меня, упаковывая ботинки.

Долго не посещал мои соревнования. Но однажды в выходной совершенно неожиданно для меня пришел на матч, где я, уже будучи капитаном, выводил на поле свою юношескую команду «Москвич» автозавода имени Ленинского комсомола. Я был смущен и всю игру краем глаза смотрел на трибуну, где был папа. По-моему, он был счастлив. И на все другие уже, последующие матчи приходил, не пропускал. И не один, а со своими братьями — моими дядями Василием и Виктором. И с друзьями тоже.

Папа никогда дома не ругался матом. Вне дома, полагаю, тоже. Однажды, когда я вернулся после тренировки в спортивной секции, что-то проскочило из бранных слов в моем разгоряченном повествовании двенадцатилетнего мальца. У нас были гости. Папа отвел меня в другую комнату:

— Зачем ты сейчас ругнулся матом?

— Я не ругался матом.

— Ты слышал, чтобы твой дед, чтобы я говорили такими словами?

— Нет...

— А знаешь, для чего нужны матерные слова?

— Нет... Для чего?

— Вот станешь ты большой, женишься, и если ты в семье каждый день ругаешься матом, то когда надо будет — что же ты скажешь своей жене, чтобы она сразу тебя поняла? И то их можно сказать всего раза два за всю жизнь.

А дружить, повторюсь, он умел. Не отказывался помочь никому. Любил дарить рубашки. От души.

Соседка, тетя Галя, гражданка веселая, но безалаберная, захлопнула дверь, ключ оставила дома, говорит мне:

— Саш, перелезь через балкон. Форточка открыта, помоги.

А этаж двенадцатый, тот же самый. Перемычки бетонные, не ухватишься.

— Да не-е, теть Галь, я не полезу. Опасно. Не смогу. Ждите, когда супруг ваш вернется.

— А вот папа твой мог, перелазил.

Когда я папе о просьбе тети Гали поведал, он только и сказал:

— Она что, с ума сошла? Пойду с ней поговорю.

— Пап, а ты перелазил?

— Гм, перелазил... Не вздумай повторять!

Сослуживцы его по Балтфлоту пошли дальше по морской стезе. Они встречались. Наведывались и к нам в столицу, и папа ездил к ним. В Ленинград. Дружили и вот вместе вынашивали планы отправить меня в Нахимовское училище. По своим морским связям договорились, чуть ли не билет уже мне покупали, но мама отстояла.

— Лёша, ну зачем? Саша хорошо учится. Другой город, я не отпущу. Я категорически против!

Увлекаясь с юности поэзией, я смотрел на мир созерцательными глазами. Откладывал все на потом, на завтра.

— Саша, — недоумевал папа, наблюдая за моей отрешенностью, — такое ощущение, что у тебя фамилия Завтракин, — когда паспорт выправлять пойдешь? Опять завтра? — И улыбался.

А я не хотел быть «Завтракиным». Я хотел быть как папа — Шагановым. Шел и делал что велено.

Легко поступил в институт. Наверно, он был горд за меня. Однажды увидел, как я, первокурсник, курю. Другой бы устроил разнос, а он только и обронил:

— Знаешь, а я думал, что ты у меня никогда не закуришь...

Я до сих пор помню его слова и корю себя за то, что покуриваю.

И тоже про сигареты, я уже смолил не таясь постарше:

— Ты знаешь, сколько они стоят? — разглядывая мою прифранчённую пачку «Космоса», поверчивая ее в руках.

— Семьдесят копеек.

— Практически столько, сколько я трачу на обед на работе, имей в виду.

На работу папа ходил всегда в галстуке и шляпе. Уважительно отмечал все праздники: революционные и христианские. Воспитал троих детей.

Моя любовь к песне во многом и от него. От его любимых пластинок — Зыкиной, Утёсова, Бернеса, Мордасовой, Шульженко. Не будучи меломаном, эти записи он был готов прослушивать каждый выходной. Ну и те песни, что транслировал, что предлагал ему приемничек «ВЭФ». Когда служил матросом, видимо, как презентабельному внешне, ему доверили преподнести букет Клавдии Шульженко во время ее концерта на палубе их корабля. Понятно, что она стала его любимой певицей.

Болел за футбольный клуб «Торпедо» (Москва). Я тоже.

Последний раз в кино мы вместе смотрели в кинотеатре «Энтузиаст» фильм «Зимний вечер в Гаграх». Папа уже чувствовал себя неважно, был в раздумьях. Но главный герой Алексей Беглов в исполнении Евгения Евстигнеева подарил ему минуты радости. Папа улыбался, как и прежде. Теперь если я случайно натыкаюсь в телеэфире на эту картину, то смотрю до окончания, с любого места.

Я никогда не называл его отцом, батей. Просто так получилось. По времени. Его не стало майским днем 1986 года. Когда мне был двадцать один год. За месяц до выхода первой пластиночки с моими песнями и с нашей фамилией на обложке. Майским днем в россыпи сирени. В тот год она зацвела раньше.

И вот теперь, на этих днях праздничной недели, по возрасту я становлюсь старше папиных лет.

Это с трудом укладывается в голове, сами понимаете.

Я становлюсь по возрасту старше его, но никогда не мудрее, не отзывчивей, не великодушнее, чем он.

Это мое огромное личное счастье, что я его сын.

Спасибо, папа.

Пасхальная неделя. И печаль моя светла.

Берегите родителей.