К 90-летию со дня смерти Бориса Поплавского

1. Музыка немоты

Что толку повторять и без того короткую его биографию, если судьба его сродни судьбам других «русских мальчиков-эмигрантов»? Что толку вспоминать его странную и страшную смерть, если свидетельства о ней разноречивы и невнятны? Мелькнул «злоумышленник», не то «сумасшедший болгарин», не то, как сам себя величал, «князь Багратион», но всего скорее — эмигрант с дикими «идеями» в голове. Прошелестела почти мифическая записка, оставленная этим «псевдо-Багратионом», де умирать в одиночестве страшно, и потому он хочет прихватить с собой еще одного или двух. Пробежали слухи о яде, хотя большинство свидетелей сошлось на избыточной дозе героина. И что толку сокрушаться о том, что случайным «попутчиком» безумца оказался именно Поплавский? Сам он давно предвидел это:

Пока на грудь и холодно, и душно

Не ляжет смерть, как женщина
                                               в пальто...

Образ обыденный и жуткий. С наркотической «холодной духотой».

Безвременно ушедший поэт. Для русской литературы это обыденность. И не только для первых (Пушкин, Лермонтов, Боратынский...), но и для тех, кто не успел даже выговорить данного им слова (Веневитинов, Коневской...).

Первую публикацию стихов Бориса Поплавского, это 1928-й, Георгий Адамович назвал «лучшим открытием» журнала «Воля России». Это сказал критик, умевший прикоснуться к стихам особым, волшебным камертоном: «...Чтобы все было понятно, и только в щели смысла врывался пронизывающий трансцендентальный ветерок; чтобы каждое слово значило то, что значит, а все вместе слегка двоилось». У Поплавского за словами не просто «трансцендентальный ветерок». Он рождал ощущение иного, не доступного нам мира, столь же внеземного, как мир «Пузырей земли» Блока, как мир «испредметных» Ремизова, как почти невидимые, мерцающие силуэты в некоторых стихах Анненского, как, наконец, любой из «слоев» мироздания в космогонии Даниила Андреева.

Запредельный мир Поплавского иной по тональности, чем у Блока, Анненского, Ремизова. Он не проявлен до конца, его образы слоятся, как на картинах Чюрлёниса, они плывут, не давая в них вглядеться. И в самой сердцевине этого мира сумрачная, почти метафизическая немота («на камнях ежедневной прогулки карлик солнце раздавлен лежал»), не способная дать напряжению читательского воображения, если использовать музыкальный словарь, окончательного «разрешения». Утверждать, как делали многие, что этот его «внутренний мир» лишь многослойное накопление культурных ценностей, переплавленное личным своеобразием, значит недоговорить о самом главном.

Немой вопрос встает в душе, когда вдруг узнаешь, что страсть к мистике и особая нервозность и чувствительность (не зря его называли «человеком без кожи») уживались в Поплавском с любовью к спорту. Как совместить скорбный «подземный огонь» или «снег, идущий миллионы лет» с подробным описанием «кнок-дауна» в статье о боксе? Как совместить умственные занятия в тиши библиотек, вечное безденежье, почти нищету и «богемную жизнь»? Контрасты уживались в нем. И не только в силу «разорванности» души (о чем говорили многие), но и потому, что на глубине его духовного естества трепетало нечто, способное совместить любые контрасты.

«Как-то после резкого анализа моей личности, из которого следовало, что я вообще никуда не гожусь и даром копчу небо, я спросил его, почему же он в таком случае со мною встречается». Это из воспоминаний Э.Райса. Застенчиво и виновато Поплавский ответил: «Потому что с тобой можно молчать».

Молчать и вслушиваться в незримое. Нечто совершенно блоковское (родство это современники уловили). С Блоком его связывал и дар мистический: слух Поплавского различал за пеленой будней совершенно неземную музыку, про которую Блок писал в последние годы жизни: «ничего, кроме музыки, не спасет». Но за странным, пестрым и часто крикливым «трансфизическим» миром Поплавского, на самом дне его все то же молчанье, немота, Ничто. Музыка, им улавливаемая, была в глубине своей вечной паузой. Для Блока, самого чуткого из тех, кто слышал эту музыку мира, она отзвучала на пороге 20-х годов. И что мог услышать с тем же строем души Поплавский, как не умолкнувший звук, рассеянное в мировом органе многократное эхо обертонов уже отзвучавшей мелодии...

Он умер лежа на постели, повернувшись лицом к стене. Остался лишь звук, тот особый, неповторимый звук, тонкий и щемящий, которым пронизана вся его лирика. «Дальнейшее молчанье»...

2. За музыкой немоты

Страшно в бездне. Снег идет
                                        над миром.

От нездешней боли всё молчит.

В стихах Поплавского отчетливый звук, за которым ощутим, его же словами, «немой ореол». Его «темный» стиль («звон раздастся в черной преисподней») выразил те переживания и сомнения, за которыми ощутим поиск вечного. Его «светлый» стиль («над солнечною музыкой воды») прочертил путь, по которому он успел сделать лишь несколько шагов.

И романы Поплавского — не только воссоздание духовной атмосферы русского Монпарнаса. В этой «карнавальной» прозе легко улавливается не только «бутафория» его поэзии: город, флаги, трамваи, «снег, идущий миллионы лет». Здесь отчетливо звучит та же щемящая «поплавская» нота:

«Шел дождь не переставая. Он то отдалялся, то вновь приближался к земле, он клокотал, он нежно шелестел; он то медленно падал, как снег, то стремительно пролетал светло-серыми волнами, теснясь на блестящем асфальте. Он шел также на крышах и на карнизах и впадинах крыш, он залетал в малейшие иззубрины стен и долго летел на дно закрытых внутренних дворов, о существовании коих не знали многие обитатели дома. Он шел, как идет человек по снегу, величественно и однообразно. Он то опускался, как вышедший из моды писатель, то высоко-высоко пролетал над миром, как те невозвратные годы, когда в жизни человека еще нет никаких свидетелей».

Есть писательские имена, которые почти невозможно произнести без чувства боли, настолько веским обещало быть слово, ими сказанное, и настолько недовыговоренным, настолько «малопроизнесенным» оно осталось.

Он не был, но мог бы стать «философом культуры». Об этом скажут не только разрозненные статьи и дневники Поплавского. Об этом и воспоминания о его «произносимом» слове. Не случайно Георгий Адамович в жанре устной беседы считал его собеседником и оригинальнейшим, и умнейшим. Лирико-философская проза, эссеистика, не это ли настоящее призвание Поплавского? К этому жанру он приближался и в статьях, и в дневниках, опубликованных после его смерти. В романах эссеистический дар Поплавского отчетливо проявился в «лирических отступлениях», которые (это особенно отчетливо слышно, когда читаешь неторопясь) становятся главным камертоном его прозы, превращая ее в музыкальное произведение.

Его творческая судьба — вечная недовоплощенность (в поэзии автор отдельных гениальных строк, в прозе автор романов, где чередуется «сыроватость» и «замечательность»). И хотя сам Поплавский был замечен и оценен еще при жизни, ему также трудно было дойти до читателя, как и большинству других «русских мальчиков». Его ранняя и неожиданная смерть это почти символ всего «незамеченного поколения».

Но ненаписанное, недовоплощенное, недопетое обладает особой силой воздействия, даже если ощутить его можно лишь через отдельные фрагменты и строки. «Неудача» Поплавского оказалась ценнее «удач» иных авторов. И то, что зрело в этом писателе (и как поэте, и как прозаике, и как эссеисте) не просто оставляет ощущение, пусть и не сбывшейся, но значительности. Его творчество и сейчас способно порождать и вычерчивать новые линии в еще не родившемся, но жаждущем появиться на свет «художестве».