Михаил Булгаков рассказал ее в романе «Мастер и Маргарита»

Новое прочтение. Опыт художественного исследования

Почти шестьдесят лет отделяют нас от тех дней, когда в двух номерах журнала «Москва» — в № 11 за 1966 год и в № 1 за 1967 год — был впервые опубликован роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Однако философские темы и библейские мотивы этого мистического и сатирического романа до сих пор служат предметом споров читателей, филологов, философов.

На мой взгляд, чтобы понять основную идею такого сложного произведения, как «Мастер и Маргарита», необходимо прежде всего разобраться, какие реальные события автор мог отобразить в сюжете и кто из современников Булгакова может скрываться за образами героев романа. Особый интерес представляют те люди, которых автор представил на страницах романа как «нечистую силу»: Коровьев, Гелла, Азазелло и кот Бегемот.

Приблизиться к разгадке этих образов нам помогут рассказы и воспоминания современников Михаила Булгакова о реальных событиях, которые происходили во время работы писателя над романом.

Коровьев, он же Фагот

Роман «Мастер и Маргарита» начинается с того, что присевший на скамейку у Патриарших прудов председатель правления Массолита Михаил Александрович Берлиоз видит перед собой возникшего из воздуха человека-призрака, который позже, в разговоре с председателем жилтоварищества Никанором Ивановичем Босым, представится Коровьевым.

Булгаков не случайно начал череду фантастических событий с появления именно этого персонажа. Дело в том, что поступки человека, которого Михаил Афанасьевич скрыл за образом Коровьева, легли в основу целого ряда мистических сцен в сюжете «Мастера и Маргариты». Прежде чем приступить к разгадке этого образа, напомню, что читатели узнают о Коровьеве из текста романа.

Первое. Этот худой неимоверно человек в клетчатом кургузом пиджачке и с глумливой физиономией назван автором-рассказчиком регентом, то есть руководителем хора.

Второе. У Коровьева есть и другое имя — Фагот. Это имя известно не всем, но именно так к нему обращается и сам Воланд, и члены его свиты.

И наконец, третье. Во время бегства нечистой силы из Москвы, отвечая на вопрос Маргариты, Воланд дает следующее объяснение чудесному превращению Коровьева-Фагота, самозваного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте, в темно-фиолетового рыцаря с мрачным и никогда не улыбающимся лицом:

«Вряд ли теперь узнали бы Коровьева-Фагота, самозваного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте, в том, кто теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотой цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом. Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею, он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом.

— Почему он так изменился? — спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.

— Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, — ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом, — его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл!»[1]

Так кто же из современников писателя мог быть прообразом темно-фиолетового рыцаря? Кто отвечает всем требованиям, по которым следует искать прототип такой нечисти из романа Булгакова, как Коровьев? Кто к лету 1938 года, когда Михаил Афанасьевич диктовал машинистке окончательную редакцию романа, свой счет оплатил и закрыл?

Думаю, вы удивитесь, но прототипом Коровьева-Фагота в романе «Мастер и Маргарита», скорее всего, стал поэт Осип Мандельштам, который в мае 1934 года был приговорен к трем годам ссылки, и к моменту написания окончательной редакции романа срок его ссылки уже закончился.

Первое, что наводит на мысль, что за образом Коровьева скрывается Мандельштам, является странное имя Фагот, которое, как отмечалось выше, было известно только Воланду и его свите.

Дело в том, что весной 1929 года Мандельштам обратился в центральное государственное издательство с предложением подготовить к печати повесть со странным для литературного произведения названием — «Фагот». Текст заявки без труда можно найти и в Интернете, и в Собрании сочинений поэта.

Осип Эмильевич так сформулировал сюжет будущего произведения:

«В основу произведения положена “семейная хроника”. Отправная точка — Киев эпохи убийства Столыпина. Присяжный поверенный, ведущий дела крупных подрядчиков, его клиенты, мелкие сошки, темные люди — даны марионетками, — на крошечной площадке с чрезвычайно пестрым социальным составом героев разворачивается действие эпохи — специфический воздух “десятых годов”.

Главный персонаж — оркестрант киевской оперы — “фагот”. До известной степени повторяется прием “Египетской марки”: показ эпохи сквозь “птичий глаз”. Отличие “Фагота” от “Египетской марки” — в его строгой документальности, вплоть до использования кляузных деловых архивов. Второе действие — поиски утерянной неизвестной песенки Шуберта — позволяет дать в историческом плане музыкальную тему (Германия)».

Заявка Мандельштама была отклонена, и повесть «Фагот» не была написана. Но о том, что у Осипа Эмильевича такие планы были, знали в кругу его близких друзей.

Но как об этих неосуществленных планах поэта смог узнать Михаил Булгаков?

О планах написания повести с названием «Фагот» знала Анна Андреевна Ахматова, которая высоко ценила поэтический талант Мандельштама, была близким другом Осипа Эмильевича и его жены Надежды Яковлевны и вместе с Мандельштамом входила в группу поэтов-акмеистов, основанную ее мужем Николаем Гумилёвым.

Среди поэтов Серебряного века акмеизм насчитывает шестерых наиболее активных участников этого течения: Н.Гумилёв, А.Ахматова, О.Мандельштам, С.Городецкий, М.Зенкевич и В.Нарбут. После смерти Гумилёва именно Мандельштам стал лидером этой группы, причем с Анной Андреевной Ахматовой Осипа Эмильевича связывали наиболее доверительные отношения. Так, на седьмую годовщину гибели Николая Степановича Гумилёва Мандельштам написал ей:

«Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с Вами».

Знакомство писателя Михаила Булгакова с поэтессой Анной Ахматовой состоялось в мае 1933 года, когда Михаил Афанасьевич со своей третьей женой Еленой Сергеевной Булгаковой во время поездки в Ленинград были в гостях у художника Радлова, у которого в тот день была и Ахматова. С момента первой встречи между писателем и поэтессой установились крепкие, доверительные отношения.

В 1933 году писатель работал над более ранней редакцией романа, который носил название «Великий канцлер», и тогда же, у Радловых, он узнал от Анны Андреевны, что Мандельштам планировал написать повесть «Фагот». Поэтому в рукописях «Великого канцлера» Воланд впервые называет Коровьева Фаготом. Причем обратился так Воланд к Коровьеву не во время сеанса черной и белой магии, а позднее, когда буфетчик театра пришел с фальшивыми деньгами в «нехорошую квартиру». Судя по датам, оставленным писателем на некоторых страницах «Великого канцлера», эпизод с визитом буфетчика для этой редакции романа был написан в сентябре 1933 года, то есть вскоре после знакомства Михаила Булгакова с Анной Ахматовой.

Осень 1933 года — как раз то время, когда завершалось строительство писательского кооперативного дома в Нащокинском переулке, куда Михаил Афанасьевич должен был въехать со своей женой Еленой Сергеевной и пасынком Сережей. Но в этом же доме — только в соседнем подъезде — должен был получить квартиру и Осип Мандельштам. О том, что Мандельштамы скоро переедут в новую квартиру, не могла не знать Анна Ахматова. Вопрос, откуда Осип Эмильевич возьмет деньги для уплаты паевого взноса, волновал всех членов писательского кооператива, и Михаила Булгакова в том числе. Разъясняя Михаилу Афанасьевичу, что написал и что собирался написать Мандельштам, Анна Андреевна, видимо, и рассказала о планах Мандельштама написать повесть «Фагот».

Таким образом, первым доказательством того, что в романе за образом Коровьева мог скрываться поэт Осип Мандельштам, является второе имя Коровьева — Фагот, которое связано с названием ненаписанной Осипом Эмильевичем повести.

Другим доказательством могут являться слова автора-рассказчика о Коровьеве как о самозваном переводчике при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте. Дам пояснения, с чем могут быть связаны эти авторские слова.

По мере того как сторонников Троцкого все дальше и дальше отодвигали от руководящих должностей в стране и в партии, жизнь Осипа Эмильевича становилась все хуже и хуже. С середины 20-х годов его перестали печатать, вернее, переиздавать, так как стихи в то время Осип Эмильевич не писал. О поэте Мандельштаме стали вспоминать только после публикации стихотворного цикла «Армения», но это уже произошло в начале 30-х годов. А во второй половине 20-х, 3 мая 1927 года, чтобы поправить свое материальное положение, Мандельштам заключил с издательством «Земля и Фабрика» договор на редактирование русского перевода романа Де Костера о Тиле Уленшпигеле.

Но Осип Эмильевич не знал языка оригинала, а источники русского текста договором не обусловливались. Поэтому, когда в сентябре 1928 года вышло новое издание «Тиля Уленшпигеля», на первой странице которого было указано, что переводчиком является Осип Мандельштам, разразился скандал.

Как оказалось, Мандельштам делал свой «перевод» на основе двух имеющихся на тот момент переводов романа Шарля Де Костера: он использовал перевод В.Н. Карякина, который увидел свет в 1916 году, и перевод А.Г. Горнфельда 1919 года. Вот из этих двух переводов Мандельштам и слепил своего «Уленшпигеля».

А почему не знающий языка оригинала Мандельштам решил на свой манер переиначить роман Шарля Де Костера? Дело в том, что, по мнению  Осипа Эмильевича, дореволюционные переводы литературной классики в новых исторических условиях следовало пересмотреть и исключить из классических произведений все, что может быть неверно понято рядовым читателем (или, как тогда говорили, пролетарскими массами). Поэтому в своем «переводе» Осип Эмильевич либо исключил то, что связано с Церковью и с религией, либо эти темы очернил. (Сейчас этот факт признают даже исследователи творчества Мандельштама.)

Но мало того, что Мандельштам подверг текст Шарля Де Костера цензуре. Ни Карякин, ни Горнфельд не знали, что Мандельштам взялся редактировать их переводы, поэтому они ни копейки от того издания не получили. Скандал был долгим и громким. В возникшем споре Мандельштам яростно отстаивал свою точку зрения о необходимости вычеркивать из мировой классики все, что противоречит интересам победившего пролетариата. Этот скандал даже выплеснулся на страницы центральных газет. Поэтому с уверенностью можно сказать, что о казусе с переводом «Уленшпигеля» точно знал Михаил Афанасьевич Булгаков. И как напоминание об этом скандале, в самом начале похождений нечистой силы в Москве Коровьев представляется председателю жилтоварищества Никанору Ивановичу Босому переводчиком при капризном иностранце.

Теперь о неудачной шутке темно-фиолетового рыцаря, о которой Воланд говорит Маргарите.

Неудачная шутка Мандельштама

Наиболее интересные сведения об Осипе Эмильевиче собраны в мемуарах Эммы Григорьевны Герштейн, которая была знакома с Мандельштамом с осени 1928 года. Сам поэт считал Эмму Герштейн чуть ли не членом своей семьи, так как она была в близких отношениях с родным братом жены Мандельштама Евгением Яковлевичем Хазиным. Жить Мандельштамам в конце 20-х годов было негде, и Эмма Григорьевна даже уступила им на время свою комнату, а сама ночевала у мамы. Вот что она пишет о тех днях:

«В своем воинствующем отчаянии Осип Эмильевич быстро превратил мою комнату во всклокоченный ад. Белая занавесочка на окне? И вот она сорвана с одного гвоздя и прицеплена уже косо. Чистое полотенце на кровати? Ногами его, нечищеными ботинками. Он опускался страстно, самый этот процесс был для него активным действом.

Главным занятием его было беганье к телефону. Если кто-нибудь заставал его в этот момент в коридоре, он, закончив разговор, важно удалялся в комнату с поднятой головой. Мама говорила, что в этой его манере сквозила ущемленная гордость».

Эта ущемленная гордость и стала причиной очередного скандала, связанного с именем Мандельштама, о котором Воланд говорит Маргарите как о неудачной шутке.

В самом начале тридцатых годов Мандельштамы получили наконец комнату в писательском жилом флигеле Дома Герцена на Тверском бульваре. По свидетельству Эммы Григорьевны Герштейн, одним из занятий Осипа Эмильевича в это время было, стоя у окна, бросать оскорбительные замечания тем соседям-писателям, которые проходили по двору Дома Герцена. Понятно, что из-за подобного поведения до скандала было недалеко. И скандал вскоре разразился. Вот как начало конфликта описала в своих мемуарах Эмма Герштейн:

«Внизу рядом с Мандельштамами жил поэт Амир Саргиджан (Амир Саргиджан — литературный псевдоним автора исторических романов Сергея Петровича Бородина. — А.Р.). С ним Мандельштамы были в приятельских отношениях, соседи ходили друг к другу. И вот Саргиджан взял у Осипа Эмильевича взаймы 75 рублей и не отдал. Это бесило Мандельштама, денег, конечно, у него уже не было. Стоя по своей привычке у окна и беспокойно разглядывая прохожих, он увидел, что жена Саргиджана возвращается домой, неся корзинку со снедью и двумя бутылками вина. Он закричал во весь двор:

— Вот, молодой поэт не отдает старшему товарищу долг, а сам приглашает гостей и распивает с ними вино!

Поднялся шум, ссора, кончившаяся требованием женщины, чтобы Саргиджан побил Мандельштама. Тот так и поступил, причем ударил и Надю.

Мандельштам потребовал товарищеского суда. Надя расхаживала перед Домом Герцена, демонстрируя свои синяки, и каждому знакомому заявляла с просветленными веселыми глазами: “Меня избил Саргиджан, Саргиджан избил Мандельштама...” И когда в Доме Герцена был устроен товарищеский суд, маленькая комнатка была набита до отказа. Председательствовал Алексей Толстой».

Исследователи творчества Мандельштама, пытаясь оправдать последующие действия поэта, говорят, что писатель Алексей Толстой, которому поручили разобраться в возникшем конфликте, был заранее предрасположен против Мандельштама. Однако именно Осип Эмильевич еще до того, как была утверждена кандидатура председателя товарищеского суда, обратился к Илье Эренбургу с просьбой председательствовать в том суде. Но Эренбург ответил отказом, сославшись на то, что его жена является родственницей (сестрой) жены оскорбленного поэта. Но своей жене Илья Эренбург причину отказа объяснил предельно просто:

«Мандельштам сам деньги в долг берет, а долги не отдает».

Художник Миклашевский позднее записал, что ему сказал Алексей Толстой, когда собрался идти в Дом Герцена на заседание товарищеского суда:

«Не успел я в Москве появиться, как на другой день сейчас же меня в председатели суда выдвинули. Там они все в этом Доме Герцена перессорились, перегрызли друг друга, по трёшнице занимают, потом, конечно, не отдают, друг друга подлецами обзывают... А теперь вот тащись после обеда вместо того, чтобы вздремнуть... Разбирай тут, кто прав, кто виноват, распутывай дрязги! Но надо тащиться, а то подумают, что зазнался. Беда! Там этот Осип Мандельштам у кого-то трёшницу занял и не отдал или наоборот...»

Интересное вспоминание о заседании того суда оставил Владимир Волькенштейн:

«Толстой с папкой под мышкой поднялся на сцену и сел на приготовленное для него место. Воцарилась тишина. Толстой открыл заседание:

— Мы будем судить диалектицки.

Все переглянулись. Раздался тихий ропот. Никто не понял, и сам председатель не знал, что это значит. Начались вопросы, речи, суд протекал как ему положено. Истец, Мандельштам, нервно ходил по сцене. <...> После выступления всех, кому это положено, суд удалился на совещание.

Довольно быстро Толстой вернулся и объявил решение суда: суд вменил в обязанность молодому поэту вернуть Осипу Мандельштаму взятые у него сорок рублей. Поэт был неудовлетворен таким решением и требовал другой формулировки: вернуть сорок рублей, когда это будет возможно. Суд, кажется, принял эту поправку. Щупленький Мандельштам вскочил на стол и, потрясая маленьким кулачком, кричал, что он это так не оставит, что Толстой ему за это еще ответит».

В течение почти двух лет Осип Эмильевич ждал случая поквитаться с Толстым. К своим планам он привлек сына Анны Андреевны Ахматовой Льва Гумилёва, который в тот период сдружился с Мандельштамом.

Лев Николаевич Гумилёв уже тогда серьезно увлекался историей, ездил в экспедиции, но не мог нигде официально закрепиться, поэтому, имея в распоряжении много свободного времени, часто приезжал из Ленинграда в Москву и подолгу жил в столице у Мандельштамов. Вернее, не у Мандельштамов, ночевал он в квартире писателя-сатирика Виктора Ардова, который со своей семьей жил в одном подъезде с Мандельштамом. Осип Эмильевич обратился с просьбой к жене Ардова актрисе Нине Ольшанской пристроить у них юношу, и Нина Антоновна согласилась.

Эмма Герштейн, которая была свидетельницей дружбы поэта и молодого историка, пишет, что Льву Николаевичу Гумилёву льстило внимание со стороны Осипа Эмильевича, тем более что Мандельштам много рассказывал о своей былой дружбе с его отцом. Лев Гумилёв с восторгом смотрел на Мандельштама, поэтому с энтузиазмом включился в разработку планов отмщения. Вот что пишет Эмма Григорьевна о действиях заговорщиков, которые искали возможность отомстить Алексею Толстому:

«Лёва должен был подстерегать его, чтобы вовремя подать сигнал Мандельштаму. Тогда Осип Эмильевич должен был возникнуть перед “графом” и дать ему пощечину. В связи с этой затеей оба друга, старый и юный, просиживали в какой-то столовке или забегаловке у Никитских Ворот, недалеко от дома Алексея Толстого».

Однако осуществить задуманное Мандельштаму удалось только в Ленинграде в конце апреля 1934 года. Свидетельницей произошедшего была писательница Елена Михайловна Тагер, которая за день до описанных ниже событий встретила у знакомых Осипа Эмильевича и хотела с ним переговорить. Но переговорить в тот день не получилось, так как поэт был какой-то уж очень возбужденный. Однако Мандельштам пригласил Елену Михайловну к определенному времени прийти на следующий день в ленинградское издательство «Художественная литература», где они могли бы встретиться.

Мандельштам был, по-видимому, кем-то проинформирован, что Алексей Толстой в данный момент находится в Ленинграде. А раз Осип Эмильевич пригласил Е.М. Тагер в определенное время прийти в издательство, то ему было заранее известно, что в это время там будет Толстой.

К назначенному времени Елена Михайловна подошла к помещению редакции. Далее приведу ее запись о том, чему она стала свидетельницей:

«...Внезапно дверь издательства распахнулась и, чуть не сбив меня с ног, выбежал Мандельштам. Он промчался мимо; за ним Надежда Яковлевна. Опомнившись от увиденного, я вошла в издательство и оторопела. То, что я увидела, напоминало последнюю сцену “Ревизора” по неиспорченному замыслу Гоголя. Среди комнаты высилась мощная фигура А.Н. Толстого; он стоял, расставив руки и слегка приоткрыв рот; неописуемое изумление выражалось во всем его существе. В глубине за своим столом застыл С.М. Алянский с видом человека, пораженного громом. К нему обратился всем корпусом Гриша Сорокин, как будто хотел выскочить из-за стола и замер, не докончив движения, с губами, сложенными, чтобы присвистнуть. За ним Стенич как повторение принца Гамлета в момент встречи с тенью отца. И еще несколько писателей в разных формах изумления были расставлены по комнате. Общее молчание, неподвижность, общее выражение беспримерного удивления, все это действовало гипнотически. Прошло несколько полных секунд, пока я собралась с духом, чтобы спросить:

— Что здесь произошло?

— Мандельштам ударил по лицу Алексея Николаевича.

— Да что вы!

Первым овладел собою Стенич. Он рассказал, что Мандельштам, увидев Толстого, подошел к нему с протянутой рукой; намерения его были так неясны, что Толстой даже не отстранился. Мандельштам, дотянувшись до него, шлепнул слегка, будто потрепал по щеке, и произнес в своей патетической манере: “Я наказал палача, выдавшего ордер на избиение моей жены”».

Осип Эмильевич поступил по-рыцарски: он вступился за даму сердца. Поэтому в конце романа «Мастер и Маргарита» Коровьев-Фагот превращается именно в рыцаря.

«— Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, — ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом».

Неудачной эта шутка названа в романе потому, что публичная пощечина Толстому приобретала политический смысл. Ведь Алексей Толстой на тот момент был лицом новой, нарождающейся советской литературы, а существующая система подобные действия против проводников ее идей без внимания не оставляла. Впрочем, возможно, именно этого добивался Мандельштам. Вернее, и этого тоже.

Жаль только, что за те два года, пока Осип Эмильевич готовил свое отмщение, оскорбленный поэт так и не вспомнил, что Алексей Николаевич Толстой во время скандала с переводом «Тиля Уленшпигеля» был в ряду тех, кто встал на защиту скандального «переводчика», подписывая письма, оправдывающие Мандельштама.

Через несколько дней после возвращения Осипа Мандельштама из Ленинграда в Москву поэта арестовали.

Он жил, под собою
не чуя страны

Но на путь к своему аресту Мандельштам встал не тогда, когда пощечиной оскорбил Алексея Толстого. По свидетельству Михаила Булгакова, которое писатель оставил в тексте романа, это произошло тогда, когда, вопреки предупреждающему телефонному звонку из ОГПУ, Осип Эмильевич продолжил читать написанное в ноябре 1933 года стихотворение, начинающееся словами «Мы живем, под собою не чуя страны...», все новым и новым слушателям. Именно это, сейчас широко известное стихотворение про Сталина имел в виду Воланд, когда говорил Маргарите, что «его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош».

Стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны...» (его еще называют стихотворением о «кремлевском горце») было написано Осипом Мандельштамом почти сразу после получения поэтом квартиры в писательском доме в Нащокинском переулке. О том, как проходило вселение Мандельштамов в новую квартиру, подробно рассказывает Эмма Герштейн в своих мемуарах:

«Переезд в отдельную двухкомнатную квартиру не был неожиданным. Он готовился исподволь, дебаты велись всю прошлую зиму. Дом был одним из первых кооперативных, и кандидатуру каждого жильца обсуждали сами писатели. При упоминании фамилии Осипа Мандельштама они стонали: “Ох, этот Мандельштам!” Я возмущалась, что такому большому поэту не дают квартиры, говорила об этом в доме Осмёркиных. А бывший там поэт и прозаик Константин Аристархович Большаков возражал: “Вы поймите: Мандельштам не имеет права на квартиру в писательском кооперативном доме, он даже не член Союза поэтов”.

Энергия Мандельштама преодолела все препятствия. Мандельштам был включен в список членов кооператива — кто внес за него деньги и вообще был ли сделан паевый взнос, не знаю, но какая-то неуверенность чувствовалась и продолжалась до последнего дня. По действующим тогда законам жильца нельзя было выселить, если на спорной площади стоит его кровать. Надя прекрасно это знала, и, как только был назначен день общего вселения, она с ночи дежурила у подъезда, поставив рядом с собой пружинный матрац. Утром, как только двери подъезда открыли, она рванулась со своим матрацем на пятый этаж (дом без лифта) и первая ворвалась в квартиру. (Помогал ли ей кто-нибудь из друзей, не помню.) И вот врезан замок, вселение совершилось.

<...> Квартира казалась нам очаровательной. Маленькая прихожая, напротив — дверь в крошечную кухню, направо — неописуемая роскошь! — ванная, рядом уборная. <...> Газовой плиты еще не было, поэтому кухня использовалась как третья жилая комната. Она была предназначена для гостей. Стряпали в прихожей на керосинке, а когда плиту наконец привезли, то ее установили там же.

Кроме книг, в каждой комнате стояло по тахте (то есть чем-нибудь накрытый пружинный матрац), стулья, в большой комнате простой стол и на нем телефон. Эта пустота и была очаровательна.

Конечно, во всем доме была прекрасная слышимость. Комната Осипа Эмильевича (большая) граничила с соседней квартирой из другого подъезда, откуда постоянно слышались стоны гавайской гитары.

Стены были проложены войлоком, из-за этого квартира, очень хорошо отапливаемая, была полна моли. Все пытались ее ловить, хлопая руками».

По воспоминаниям Надежды Яковлевны Мандельштам, в ответ на слова Бориса Пастернака: «Ну вот, теперь и квартира есть — можно писать стихи», — Мандельштам пришел в ярость и, как заметил автор книги о Мандельштаме в серии «Жизнь замечательных людей» Олег Лекманов[2]:

«Вместо законной радости вселение в новую квартиру одарило поэта тяжким чувством жгучего стыда и раскаяния. Чуть ли не впервые в жизни Мандельштам ощутил себя приспособленцем и предателем, чуть ли не впервые ощутил себя писателем. А платой за предательство — эквивалентом тридцати сребреников — послужила халтурная писательская квартира в Нащокинском переулке».

Позднее Эмма Григорьевна узнает от жены поэта Надежды Яковлевны Мандельштам, что, кроме стихотворения о «кремлевском горце», в вину поэту ставится и стихотворение, начинающееся словами «Квартира тиха, как бумага...», написанное Осипом Эмильевичем сразу после заселения в писательский дом.

А сейчас прочитаем, что пишет Эмма Герштейн о том, при каких обстоятельствах она в ноябре 1933 года впервые услышала резкое стихотворение Мандельштама про Сталина:

«Утром ко мне пришла Надя, можно сказать, влетела. Она заговорила отрывисто. “Ося сочинил очень резкое стихотворение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы еще кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрем, а вы передадите его потом людям. Ося прочтет его вам, а потом вы выучите его наизусть со мной. Пока никто не должен об этом знать. Особенно Лёва”.

Надя была очень взвинчена. Мы тотчас пошли в Нащокинский. Надя оставила меня наедине с Осипом Эмильевичем в большой комнате. Он прочел: “Мы живем, под собою не чуя страны” и т.д. все до конца — теперь эта эпиграмма на Сталина известна.

— Это комсомольцы будут петь на улицах! — подхватил он сам себе ликующе. — В Большом театре... на съездах... со всех ярусов... — И он зашагал по комнате.

Обдав меня своим прямым огненным взглядом, он остановился:

— Смотрите — никому. Если дойдет, меня могут... РАССТРЕЛЯТЬ!

И особенно гордо закинув голову, он снова зашагал взад и вперед по комнате, на поворотах приподнимаясь на цыпочках.

Мне казалось, что все это глубоко погребено. До осуждения Мандельштама я ни одному человеку об этом стихотворении не говорила и уж разумеется не читала. Но как-то при мне зашел разговор между Мандельштамами, и Надя безмятежно заявляет, что Нине Николаевне Грин (вдова писателя Александра Грина. — А.Р.) больше нравится другой вариант. Вот тебе и раз. Оказывается, я не одна посвящена в тайну».

Другой хороший знакомый Осипа Мандельштама — поэт Борис Кузин тоже думал, что он первый, кому Мандельштам прочитал свое стихотворение:

«Однажды утром О.Э. прибежал ко мне один (без Н.Я.), в сильном возбуждении, но веселый. Я понял, что он написал что-то новое, чем было необходимо поделиться. Этим новым оказалось стихотворение о Сталине. Я был потрясен им, и этого не требовалось выражать словами. После паузы остолбенения я спросил О.Э., читал ли он это еще кому-нибудь. “Никому, вам первому. Ну, конечно, Наденька...” Я в полном смысле умолял О.Э. обещать, что Н.Я. и я останемся единственными, кто знает об этих стихах. В ответ последовал очень веселый и довольный смех, но все же обещание никому больше эти стихи не читать О.Э. мне дал. Когда он ушел, я сразу же подумал, что немыслимо, чтобы эти стихи остались неизвестными по крайней мере Евг. Я. (брату Н.Я.) и Анне Андреевне, при первой же ее встрече с О.Э. А Клычкову?

Нет, не сдержит он своего обещания. Слишком уж ему нужно Читателя! Советчика! Врача! Буквально дня через два или три О.Э. со сладчайшей улыбкой, точно бы он съел кусок чудного торта, сообщил мне: “Читал стихи (было понятно какие) Борису Леонидовичу”. У меня оборвалось сердце. Конечно, Б.Л. Пастернак был вне подозрений (как и Ахматова, и Клычков), но около него всегда увивались люди (как и вокруг О.Э.), которым я очень поостерегся бы говорить что-нибудь. А самое главное — мне стало ясно, что за эти несколько дней О.Э. успел прочитать страшные стихи еще не одному своему знакомому. Конец этой истории можно было представить безошибочно».

Оттого что Осип Эмильевич ясно видел, какую опасность представляет написанное им стихотворение, с содержанием которого он, вопреки предупреждающему звонку из ОГПУ, продолжал знакомить друзей и знакомых, поэт еще больше заводился от мысли, что он может не успеть дать пощечину Алексею Толстому. Мандельштам предчувствовал свой арест. История с пощечиной произошла в конце апреля 1934 года в Ленинграде, а вечером 13 мая к Мандельштаму пришли с обыском, и ранним утром 14 мая Осипа Эмильевича арестовали.

Эмма Герштейн в своих мемуарах рассказывает, что происходило в квартире Мандельштама после ареста поэта:

«Десять дней мы мучились догадками: за что взяли Мандельштама? За пощечину Алексею Толстому? Или за стихи?

Приходила я в Нащокинский так часто, как могла, — в свободное от работы время. На лестнице была слежка. Постоянно полуоткрытые двери квартир: то домработница с кем-то беседует, то какая-нибудь парочка любезничает.

Вскоре в писательском доме заговорили про Мандельштамов: “У них собирались”. Хуже обвинения быть не могло. Если “собирались”, значит, “группа” или “заговорщики”.

Через 10 или 15 дней Надю вызвали на Лубянку. Следствие закончено. Мандельштам выселяется на три года в Чердынь. Если он хочет, она может его сопровождать.

Мы сидели в Нащокинском и ждали возвращения Нади. Она пришла потрясенная, растерянная. Ей трудно было связно рассказывать.

— Это стихи. “О Сталине”, “Квартира” и крымское (“Холодная весна...”). Мандельштам честно, ничего не скрывая, прочел все три. Потом он их записал.

— Как? С последними двумя строчками?! Ведь он их отменил! — это я вскричала.

— Прочел и записал все целиком. Запись стихов о Сталине уже лежала у них на столе.

Это она узнала от самого Осипа. Она видела его. Рассказала с душераздирающей нежностью: “Как он кинулся ко мне! «Наденька, что со мной делали!»” По Надиным словам, у следователей был список того варианта, который был известен только Марии Петровых и записан ею одной.

Его допрашивали об эпиграмме на Сталина: “Кто это «мы»? От чьего имени вы говорите?” Хотели создать дело о контрреволюционной группе. “Мы докладывали в высшую инстанцию”, — сказал Наде следователь. Имени Сталина он не назвал, но было ясно, что он цитирует его. “Изолировать, но сохранить” — такова была директива. Это избавляло всех нас от привлечения к делу.

Первыми словами Нади, обращенными ко мне в отчаянии, были:

— Эмма, Ося вас назвал. — Она смотрела на меня выжидательно и со страхом.

Мандельштам сказал так: стихов о Сталине он никогда не записывал и не распространял, это стихотворение знали только члены его семьи — жена, брат (Александр), брат жены и Эмма Герштейн.

— Поздравляю! Теперь на вас заведено досье, — сказала мне Анна Андреевна, когда мы оказались с ней вдвоем в маленькой комнате. Тогда я была шокирована этими разумными словами Ахматовой. Если бы я могла в ту минуту охватить взглядом последующие двадцать лет, когда во всех инстанциях, отделах кадров, редакциях, квалификационных комиссиях и в Союзе писателей я слышала только одну фразу: “Вам отказано”, — может быть, я бы и призадумалась. Но в тот день мне было не до того.

Надя продолжала. Мандельштам не мог долго отпираться и называл уже не “членов семьи”, а всех, кому читал свое стихотворение, в том числе и Марусю Петровых. “А, театрадочка”, — отозвался следователь, и это казалось Наде подозрительным. Она обвиняла Марусю в том, что еще до ареста Мандельштама она забыла на подоконнике машинописный список его “Новых стихов”, подаренных ей Надей. “И зачем она тут ходит и «ломает руки»”? — раздражалась Надя.

Свои опасения она высказала как бы от имени Осипа Эмильевича. Но после того как Анна Андреевна повидалась с ним в Воронеже и выслушала от него самого историю допросов, подозрения относительно Маруси Петровых были раз навсегда сняты. До самой своей смерти Анна Андреевна встречалась с нею, и дружба их все последующие годы осталась неомраченной.

Надя была в полубреду. Она произносила имена Г.Шенгели и В.Нарбута с какими-то подозрениями (оказывается, и им Осип читал свое стихотворение). А кого уж тут подозревать, если я знаю теперь 14 слушателей, а где гарантия, что их не было больше? Так, художник А.Г. Тышлер утверждал, что Мандельштам читал ему эти стихи в присутствии нескольких людей.

О некоторых слушателях Мандельштама я узнала только в Воронеже (об Ахматовой, Пастернаке, Кузине), а о том, что стихи о Сталине были известны и Льву Гумилёву (от чего специально предостерегал меня Мандельштам), я узнала лишь от Анны Андреевны через двадцать лет».

Как писала позднее Надежда Мандельштам, Илья Эренбург не признавал стихов о Сталине, называя их «стишками» и случайными в творчестве поэта.

Еще резче выразился Б.Л. Пастернак. Выслушав стихотворение из уст автора, Борис Леонидович просто отказался обсуждать его достоинства и недостатки:

«То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».

Надо сказать, что если Эмма Григорьевна не видит возможности найти стукача среди тех людей, которым Мандельштам читал свое стихотворение, то для самого Осипа Эмильевича это было сделать куда проще. Достаточно было отделить тех, кому он читал свои стихи до предупреждающего звонка из ОГПУ, от тех, кому они стали известны уже после того, как он принял решение не реагировать на полученное им предостережение.

Правда, есть еще и хорошо прослушивающиеся стены писательского дома. Поэтому если Эмму Герштейн Мандельштам пригласил к себе, чтобы ознакомить ее со стихотворением про Сталина, то с Анной Ахматовой поэт говорил об этом стихотворении на февральских московских улицах.

Осип Эмильевич постоянно влюблялся в красивых женщин, и о том, что он был влюблен в красавицу Марусю Петровых, прямо написано в мемуарах Герштейн. Поэтому ее, так же как и Льва Гумилёва, он первоначально должен был оберегать от знакомства с этим стихотворением. Видимо, Петровых была среди тех, кто уже после предостерегающего телефонного звонка из ОГПУ был ознакомлен с текстом стихотворения. Думаю, именно этим доводом Мандельштам убедил приехавшую к нему в воронежскую ссылку Ахматову в непричастности Петровых к его аресту.

В цитируемых выше отрывках из мемуаров Герштейн были два момента, когда Эмма Григорьевна, по ее словам, крайне удивилась услышанному. Первый раз она удивилась, когда из реплики Надежды Яковлевны узнала, что Нине Николаевне Грин не только известно об этом стихотворении, но и больше нравится не первый, а второй вариант. Второй раз Эмма Григорьевна пишет о своем удивлении, когда Осип Эмильевич на следствии записал стихотворение «с последними двумя строчками».

Эмма Герштейн об этом прямо не пишет, но из ее воспоминаний следует, что последними строчками и различаются два варианта стихотворения Мандельштама. Чтобы сохранить стихотворный ритм, приведу последние четыре строчки этого широко известного сейчас стихотворения:

Как подкову, кует за указом указ —

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь,
                                                  кому в глаз.

Что ни казнь у него — то малина

И широкая грудь осетина.

Но ведь Сталин не осетин! И фамилия у него чисто грузинская — Джугашвили. Поэтому перед нами не первоначальный вариант, а другой, более поздний, второй вариант стихотворения. Дело в том, что первоначальный вариант содержит крайне оскорбительное высказывание в адрес Сталина. В первоначальном варианте две последние строчки звучат так:

Что ни казнь у него — то малина

И широкая ж@па грузина.

Вот такой «каламбур» — который, по словам булгаковского Воланда, «был не совсем хорош» — сочинил Мандельштам в ноябре 1933 года. Именно с этим первым вариантом Осип Эмильевич ознакомил Эмму Герштейн и, испытывая радость, говорил ей, что «это комсомольцы будут петь на улице... в Большом театре... на съезде».

Одного только не учел воодушевленный поэт: чтобы комсомольцы пели эти стихи на улице, в театре или на съезде, надо, чтобы они для начала выучили текст стихотворения. А так как текст этого стихотворения никто не напечатает, то Михаил Афанасьевич с присущим ему юмором указал в тексте своего романа единственный способ его распространения — написать текст стихотворения на стене общественного туалета среди других аналогичных ему текстов.

Гелла

Среди тех, кто вместе в Воландом появился в Москве, мы видим Коровьева, кота Бегемота, Азазелло и Геллу. Но среди тех, кто вместе с Воландом покидает Москву, Геллы нет. Поэтому неизвестно, в кого превратилась бы рыжеволосая ведьма во время бегства нечистой силы из российской столицы. Это должно было затруднить поиск прототипа Геллы, но оказывается, Гелла достаточно легко расшифровывается.

Что читатели узнают о Гелле со страниц «Мастера и Маргариты»? Практически ничего. Мы только знаем, что во всех эпизодах с участием Геллы она появляется голой, что «сложением девица отличалась безукоризненным, и единственным дефектом в ее внешности можно было считать багровый шрам на шее». Вот по этим признакам ее и надо искать.

Правда, есть еще одна подсказка, но она не из текста окончательной редакции, а из текста наиболее раннего варианта романа. Вариант носит название «Черный маг». В том раннем варианте голая девица появляется не когда буфетчик приходит к Воланду, а когда его выпроваживают из нехорошей квартиры. Причем шрама на шее у той голой девицы нет. И вот что интересно, нет в том раннем варианте такого важного для сюжета «Мастера и Маргариты» персонажа, как Коровьев.

Если предположить, что из-за появления в более поздних редакциях Коровьева на шее голой девицы появляется ужасный шрам, то это наводит на мысль, что ведьма в ранней редакции романа это просто ведьма (так же как и коты в самых ранних редакциях были просто котами), а женщину, послужившую прообразом голой девицы со шрамом на шее, следует искать в кругу знакомых Мандельштама.

Но как мы убедились при расшифровке образа Коровьева, Булгаков в романе ничего не выдумывает, он пишет только о тех людях, чьи поступки ему доподлинно известны. Поэтому женщина, которая скрывается за образом Геллы, должна быть хорошей знакомой и Булгакова, и Мандельштама. Но единственная женщина, которая входит в круг общения и Мандельштама, и Булгакова, это Анна Ахматова. Тогда возникает вопрос: почему в своем романе Булгаков зашифровал Анну Андреевну таким странным образом — голой, да еще с багровым шрамом на шее?

Чтобы расшифровать эту булгаковскую загадку, достаточно внимательно ознакомиться с биографией поэтессы и при этом обратить внимание на те факты, которые не принято широко освещать в биографиях известных людей.

В 1910 году — после долгих уговоров — Анна Андреевна согласилась выйти замуж за Николая Гумилёва. Сразу после свадьбы молодые уехали в Париж. Во время этой поездки — фактически во время медового месяца — произошла случайная встреча поэтессы с итальянским художником Амедео Модильяни. Позже Ахматова вспоминала, что итальянец произвел на нее впечатление, несмотря на странный вид: художник был одет в вельветовые штаны и желтую куртку. Его манеры были настолько галантными и безупречными, что Анна забыла обо всем. Но вскоре после этого знакомства Гумилёв и Ахматова вернулись домой в Россию.

Однако молодая и стройная Ахматова не выходила из головы у Модильяни, и через полгода Анна Андреевна получила от художника первое письмо. Вслед за первым письмом последовал целый поток писем с просьбой приехать к нему в Париж. Страстные письма дали результат: рассорившаяся к лету следующего года с мужем, поэтесса уехала к Амедео. После нескольких месяцев, проведенных в Париже, Анна Андреевна приняла решение вернуться в Россию, и при расставании художник преподнес ей прощальный подарок — шестнадцать картин с ее портретами. Все эти картины пропали во время Великой Отечественной, но Анна Андреевна познакомилась с Булгаковым до войны, поэтому он вполне мог их видеть. В настоящее время судить о том, что было изображено на тех картинах, можно по сохранившимся эскизам Модильяни, на которых он изобразил Ахматову. Причем некоторые эскизы выполнены в стиле «ню». Таким образом, понятно, почему Гелла на страницах булгаковского романа голая. Но отчего на шее у нее появился багровый шрам? А все оттуда же — от Амедео Модильяни! Художник умер в 1919 году, и слава пришла к нему уже после смерти. Но любой, кто когда-либо видел созданные им женские портреты, без труда отличит его работы от работ других мастеров портретной живописи. Портреты Модильяни имеют характерное отличие, свойственное только этому живописцу: женщины на портретах Модильяни изображены... с болезненно искривленными шеями.

Не стоит удивляться, что Анна Ахматова появляется на страницах романа в образе ведьмы Геллы. В одном из эпизодов «Мастера и Маргариты» Гелла пытается влезть в окно рабочего кабинета финдиректора Варьете Римского. Никаких других значимых действий этот персонаж из свиты Воланда не совершает. К стихотворению Осипа Мандельштама этот эпизод имеет только косвенное отношение, так как он связан совсем с другой историей, зашифрованной Михаилом Булгаковым на страницах романа. Но нам все-таки уже сейчас необходимо выяснить, кто является прототипом Римского, к которому хочет пробраться Гелла-Ахматова. А для этого необходимо несколько слов сказать о директоре театра, где Римский работает.

Стёпа Лиходеев и Римский

Уверен, нет человека, который бы не смеялся, читая, как утром в своей квартире пробуждался директор театра Варьете Степан Аркадьевич Лиходеев после пьяного загула. Стёпа даже не мог вспомнить, вчера ли это было, а если вчера, то где? Процитирую первую фразу, с которой Булгаков начинает рассказ о разгильдяе директоре:

«Если бы в следующее утро Стёпе Лиходееву сказали бы так: “Стёпа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!” — Стёпа ответил бы томным, чуть слышным голосом: “Расстреливайте, делайте со мною что хотите, но я не встану”».

И чуть дальше, в тексте той же главы, действие которой происходит в «нехорошей квартире», Михаил Афанасьевич так описывает момент пробуждения Степана Аркадьевича:

«Пошевелив пальцами ног, Стёпа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукой провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил.

Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило».

Над кем же мог так смеяться Михаил Булгаков? Кто послужил прообразом Стёпы Лиходеева?

Вы удивитесь, но за образом этого запойного гуляки, который вчера подписал договор с иностранным артистом, а уже на следующее утро об этом забыл, за образом того самого Стёпы, который будет из Ялты давать телеграммы-распоряжения, скрывается не один, а сразу два очень известных человека, имена которых до сих пор с уважением произносят в театральных кругах. Это Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Вопреки укоренившемуся мнению, Булгаков писал не фантастический, а автобиографический роман, и театр, с которым был накрепко связан драматург и актер Михаил Булгаков, был МХАТ. А отцами-основателями МХАТа как раз и являются Станиславский и Немирович. МХАТ же в те годы фактически раскололся, и каждый из отцов-основателей, сохраняя видимость единства театра и труппы, руководил своей половиной МХАТа. (Эта ситуация достаточно подробно описана Булгаковым в «Театральном романе».) А так как каждый из отцов-основателей не желал уступать свое место другому, то даже в случае отъезда — в Париж, в Ялту или в подмосковный правительственный санаторий — они телеграммами и телефонными звонками продолжали руководить и административно-хозяйственной, и постановочной работой театра.

Михаилу Булгакову подобная неразбериха в руководстве стала, что называется, боком. Еще 19 января 1930 года драматург Булгаков читал пьесу о Мольере во МХАТе, и театр принял ее к постановке. Постановкой пьесы одно время руководил один из отцов-основателей, а потом передал постановку другому отцу-основателю. В результате подготовку к показу так бессовестно затянули, что в 1935 году Михаил Афанасьевич хотел забрать пьесу из МХАТа. Только 16 февраля 1936 года состоялась премьера «Мольера».

Но ведь денежные отчисления автору пьесы шли не только от приобретения театром пьесы, но и от каждого показа. Поэтому если театр брался за постановку какой-нибудь пьесы, то с театром обговаривался срок, в течение которого должна быть подготовлена премьера спектакля. Но во МХАТе на подобные «пустяки» внимания не обращали, тем более что пьесы Булгакова часто попадали под запрет Главреперткома. И такое безразличие к автору, который не может понять, когда же кончатся бесконечные репетиции и начнется показ спектакля, не могло не отразиться на отношениях Михаила Афанасьевича и со Станиславским, и с Немировичем, и с Художественным театром в целом. Для примера приведу показательную дневниковую запись жены писателя Елены Сергеевны Булгаковой, где зафиксирован ее диалог с мужем:

«13 мая (1934 года. — А.Р.).

15-го предполагается просмотр нескольких картин “Мольера”. Должен был быть Немирович, но потом отказался.

— Почему?

— Не то фокус в сторону Станиславского, не то месть, что я переделок тогда не сделал. А вернее всего — из кожи вон лезет, чтобы составить себе хорошую политическую репутацию. Не будет он связываться ни с чем сомнительным! А вообще, и Немирович, и “Мольер” — все это осточертело! Хочу одного: чтобы сезон закрылся».

Театральный сезон 1933/34 года закрылся без премьеры «Мольера». А перед открытием нового сезона ни Михаилу Афанасьевичу, ни Елене Сергеевне совершенно непонятно, что будет со спектаклем, за который театр взялся еще несколько лет назад. Читаем еще пару записей из дневника Елены Сергеевны:

«15 августа (1934 года. — А.Р.).

Приехал наконец Станиславский.

Глухо слышно, что “Мольера” он будет выпускать.

Немирович еще за границей, должен приехать 19 августа. Но сейчас же, как говорят, отбудет в Ялту».

«7 апреля (1935 года. — А.Р.).

М.А. приходит с репетиции у К.С. измученный. К.С. занимается с актерами педагогическими этюдами. М.А. взбешён — никакой системы нет и не может быть. Нельзя заставить плохого актера играть хорошо.

Потом развлекает себя и меня показом, как играет Коренева Мадлену. Надевает мою ночную рубашку, становится на колени и бьет лбом об пол (сцена в соборе)».

Римский в романе потому и финансовый директор, что Михаил Афанасьевич крайне раздражен тем, что вместо премьеры и показа пьесы идут бесконечные репетиции «Мольера». Ведь за каждый показ автору начислялось почти 200 рублей, то есть столько же, сколько Булгаков получал каждый месяц за работу в МХАТе ассистентом режиссера.

Литературовед Владимир Лакшин познакомился с Еленой Сергеевной в первой половине 1963 года. Поводом к знакомству послужила напечатанная в журнале «Новый мир» рецензия Лакшина на книгу Михаила Булгакова о Мольере. Елена Сергеевна позвонила Владимиру Яковлевичу, благодарила его за этот отзыв и пригласила в гости. Лакшин после этого еще не раз бывал у Елены Сергеевны, просматривая архив Булгакова и слушая ее рассказы, многие из которых он потом кратко записал. Вот один из них:

«Перед смертью М.А. я не раз наводила его на разговор о театре. Он обожал театр и в то же время ненавидел. Так можно относиться к любимой женщине, которая от вас ушла. Немирович и Станиславский предали его. “Театр, — говорил М.А., — кладбище моих пьес. Я его оставляю”».

Следовательно, за образом Стёпы Лиходеева в тексте «Мастера и Маргариты» просматриваются отцы-основатели Художественного театра Станиславский и Немирович, а за образом финдиректора Римского — автор романа Михаил Булгаков.

Варенуха

Но в романе не только Римский недоволен исчезновением Стёпы Лиходеева. Администратор театра-кабаре Варенуха, сидя в кабинете финдиректора, тоже недоволен неразберихой в театре, вызванной пропажей директора. Варенуха, так же как и Римский, пытается найти пропавшего Стёпу Лиходеева.

Кто же в романе Булгакова скрывается за образом Варенухи?

Булгаков и Мандельштам жили в одном доме. И тот и другой были далеко не в восторге от того, что происходило за окнами их квартир. Внимательное изучение истории с похищением Варенухи наводит на мысль, что за этим персонажем романа «Мастер и Маргарита» стоит все тот же Осип Мандельштам.

«Варенуха с портфелем выбежал из кабинета.

Он спустился в нижний этаж, увидел длиннейшую очередь возле кассы, узнал от кассирши, что та через час ждет аншлага, потому что публика прямо валом пошла, лишь только увидела дополнительную афишу, велел кассирше загнуть и не продавать тридцать лучших мест в ложах и в партере; выскочив из кассы, тут же на ходу отбился от назойливых контрамарочников и нырнул в свой кабинетик, чтобы захватить кепку. В это время затрещал телефон.

— Да! — крикнул Варенуха.

— Иван Савельевич? — осведомилась трубка препротивным гнусавым голосом.

— Его нету в театре! — крикнул было Варенуха, но трубка тотчас его перебила:

— Не валяйте дурака, Иван Савельевич, а слушайте. Телеграммы эти никуда не носите и никому не показывайте.

— Кто это говорит? — взревел Варенуха. — Прекратите, гражданин, эти штуки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?

— Варенуха, — отозвался все тот же гадкий голос, — ты русский язык понимаешь? Не носи никуда телеграммы.

— А, так вы не унимаетесь? — закричал администратор в ярости. — Ну смотрите же! Поплатитесь вы за это! — Он еще прокричал какую-то угрозу, но замолчал, потому что почувствовал, что в трубке его никто уже не слушает.

Тут в кабинетике как-то быстро стало темнеть. Варенуха выбежал, захлопнул за собой дверь и через боковой ход устремился в летний сад».

Как следует из оставленной в тексте романа «Мастер и Маргарита» хроники, в новой квартире Осипа Мандельштама однажды раздался телефонный звонок, и спокойный мужской голос спросил:

— Осип Эмильевич?

— Да.

— Прекратите знакомить граждан с написанным вами стихотворением.

Мандельштам хотел выяснить, кто с ним говорит, но на другом конце уже повесили трубку.

Принять этот простой и дельный совет Осип Эмильевич никак не мог, ведь написанное им стихотворение про Сталина комсомольцы должны петь на съездах... в Большом театре... повсюду!

Внимательно прочитайте два следующих абзаца из романа. В первом абзаце каждая фраза про Мандельштама. Во втором абзаце Булгаков пишет, что Осипу Эмильевичу как будто песок засыпал глаза, если он не видит, насколько стал тревожным политический климат в стране и в столице.

«Администратор был возбужден и полон энергии. После наглого звонка он не сомневался в том, что хулиганская шайка проделывает скверные шуточки и что эти шуточки связаны с исчезновением Лиходеева. Желание изобличить злодеев душило администратора, и, как это ни странно, в нем зародилось предвкушение чего-то приятного. Так бывает, когда человек стремится стать центром внимания, принести куда-нибудь сенсационное сообщение.

В саду ветер дул в лицо администратора и засыпал ему глаза песком, как бы преграждая путь, как бы предостерегая. Хлопнула на втором этаже рама так, что чуть не вылетели стекла, в вершинах кленов и лип тревожно прошумело. Потемнело и посвежело. Администратор протер глаза и увидел, что над Москвой низко ползет желтобрюхая грозовая туча. Вдали густо заворчало».

В первую очередь отмечу, что на втором этаже находился кабинет финдиректора Римского, окно которого выходило в сад, так как через окно, выходящее в сад, в кабинет Римского пробиралась голая девица. Но раз рама в окне кабинета финдиректора хлопнула так, что чуть не вылетели стекла, то этим Булгаков хочет сказать, что сам он прекрасно видел, насколько тревожной стала обстановка в стране.

Из воспоминаний разных людей, близко знавших Осипа Эмильевича, известно, что, когда после устроенного скандала в ленинградском издательстве Мандельштам вернулся в Москву и начал осознавать, в какое незавидное положение он попал, он стал посылать телеграммы Анне Андреевне в Ленинград, чтобы та поскорее приехала и поддержала его в столь трудную минуту. Об этом пишет не только Эмма Герштейн, но и сама Ахматова в «Листках из дневника. (О Мандельштаме)». То есть испугался Осип Эмильевич не на шутку. Поэтому и Варенуху в тексте романа потянуло забежать на секунду в летний туалет.

«Как ни торопился Варенуха, неодолимое желание потянуло его забежать на секунду в летнюю уборную, чтобы на ходу проверить, одел ли монтер в сетку лампу.

Пробежав мимо тира, Варенуха попал в густые заросли сирени, в которой стояло голубоватое здание уборной».

Мандельштам был среди тех, кто ждал и приветствовал революцию, радовался произошедшей в семнадцатом году смене власти. Поэтому наступившая после Гражданской войны мирная жизнь поначалу должна была казаться Мандельштаму сиреневым садом, в котором предстояло построить здание светлого будущего. Булгаков, подшучивая над Мандельштамом, дает понять, что вместо здания светлого будущего, которое пытались построить такие, как Мандельштам, построили обыкновенную общественную уборную.

«Монтер оказался аккуратным человеком, лампа под крышей в мужском отделении была уже обтянута металлической сеткой, но огорчило администратора то, что даже в предгрозовом потемнении можно было разобрать, что стены уже исписаны углем и карандашом».

Михаил Афанасьевич диктует окончательную редакцию романа летом 1938 года. Но в эпизоде похищения Варенухи писатель рассказывает о событиях 1934 года, смотря на них взглядом из года 38-го, когда массовые репрессии уже начались. Так как свет в тюремные камеры попадает через решетку на окнах, то в романе аккуратный монтер лампу в отремонтированной уборной обтянул металлической сеткой.

В том, что даже в предгрозовом потемнении можно было различить, что написано на стенах туалета, намек на то, каким образом распространяются стихи, подобные стихотворению Мандельштама о «кремлевском горце». При этом в одном из ранних вариантов романа, под названием «Князь тьмы», Булгаков несколько иначе рассказал о том, что увидел администратор на свежеокрашенных стенах общественного туалета:

«Но огорчало тут же старательного администратора то, что третьего дня окрашенные стены уже оказались исписанными неприличными словами, из которых одно было особенно старательно выведено углем прямо над сиденьем».

Думаю, всем понятно, что слово, которое было особенно старательно выведено углем прямо над сиденьем, и есть то самое неприличное слово, которое изначально было в стихотворении Мандельштама о Сталине.

«— Ну что же это за!.. — начал было администратор и вдруг услышал за собою голос, мурлыкнувший:

— Это вы, Иван Савельевич?

Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел перед собою какого-то небольшого толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.

— Ну я, — неприязненно ответил Варенуха.

— Очень, очень приятно, — пискливым голосом отозвался котообразный толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз сверкнуло, и перед администратором возник второй — маленький, но с атлетическими плечами, рыжий как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой, съездил администратора по другому уху. В ответ опять-таки грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.

— Что вы, товари... — прошептал ополоумевший администратор, сообразил тут же, что слово “товарищи” никак не подходит к бандитам, напавшим на человека в общественной уборной, прохрипел: — Гражда... — смекнул, что и этого названия они не заслуживают, и получил третий страшный удар неизвестно от кого из двух, так что кровь из носу хлынула на толстовку.

— Что у тебя в портфеле, паразит? — пронзительно прокричал похожий на кота. — Телеграммы? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты их никуда не носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю?

— Предупрежди... дали... дили... — задыхаясь, ответил администратор.

— А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад! — тем самым гнусавым голосом, что был слышен в телефоне, крикнул второй и выдрал портфель из трясущихся рук Варенухи.

И оба подхватили администратора под руки, выволокли его из сада и понеслись с ним по Садовой».

Кто тот маленький, но с атлетическими плечами, у которого один глаз с бельмом и рот с клыком, читатели знают — это Азазелло из свиты Воланда. Судя по тому, что именно Азазелло выхватывает у Варенухи портфель с телеграммами, уже сейчас нетрудно догадаться, что Азазелло ГПУшник, ведь ОГПУ проводило обыск в квартире Мандельштама и изымало написанное.

Таким образом, роман «Мастер и Маргарита» открыл нам две интереснейшие подробности ареста Мандельштама.

Во-первых, был анонимный звонок, предупреждающий поэта о недопустимости даже в устной форме распространять написанную им эпиграмму. При этом важно, что не пискливый голос котообразного толстяка, а гнусавый голос Азазелло слышал Варенуха в телефоне, то есть не представившийся собеседник, который предупреждал Осипа Эмильевича, был не какой-то шутник из числа знакомых Мандельштама, который решил по-дружески, но анонимно предупредить не чувствующего опасности поэта, а звонили Осипу Эмильевичу с Лубянки.

Во-вторых, Азазелло без труда справился бы и один с похищением администратора, но... в похищении Варенухи активную роль играет и котообразный толстяк!

Но кто же в рассматриваемом нами эпизоде котообразный толстяк с кошачьей физиономией, который участвует в похищении Варенухи-Мандельштама?

Судя по эпизоду у дверей Торгсина, когда после строгого окрика швейцара: «С котами нельзя!» — у ног Коровьева никакого кота уже не оказалось, а из-за плеча его вместо этого уже высовывался и порывался в магазин толстяк в рваной кепке, действительно немного смахивающий рожей на кота, — это все тот же кот Бегемот!

Кто же в романе «Мастер и Маргарита» может скрываться за образом кота Бегемота?

Лягушка под кроватью

Труднее всего догадаться, кто тот человек, поступки которого были в иносказательной форме изложены Булгаковым в проделках неунывающего кота по имени Бегемот. Напомню, каким увидела преобразившегося кота Маргарита в самом конце романа:

«Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла ее клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны».

Так как Воланд называет кота и Коровьева неразлучная парочка, то мы, как и в случае с Геллой, будем искать этого демона-пажа в окружении Осипа Мандельштама. Поможет нам найти человека, скрывающегося за образом кота, еще и конфликт между прототипом Геллы и прототипом Бегемота, который нашел отражение на страницах романа. Напомню вам об этом конфликте: Гелла бросается на кота, после того как стреляющий из двух револьверов Бегемот одной пулей попадает в старую сову, а другой ранит в руку саму Геллу. Причем стоило только Коровьеву подуть на палец ведьмы, как кровь перестала течь, после чего Гелла с котом помирились и даже поцеловались.

Оказывается, ключ к расшифровке имени человека, который скрывается в облике кота, спрятан Булгаковым в разговоре между Воландом и Бегемотом во время шахматной игры, свидетельницей которой стала Маргарита. Процитирую это место из романа:

«— Долго будет продолжаться этот балаган под кроватью? Вылезай, окаянный Ганс!

— Коня не могу найти, — задушенным и фальшивым голосом отозвался из-под кровати кот, — ускакал куда-то, а вместо него какая-то лягушка попадается.

— Не воображаешь ли ты, что находишься на ярмарочной площади? — притворяясь рассерженным, спрашивал Воланд. — Никакой лягушки не было под кроватью! Оставь эти дешевые фокусы для Варьете».

Воланд прав, никакой лягушки под кроватью нет. Лягушка появилась в тексте романа только потому, что дает читателям возможность определить, что за человек скрывается за образом кота Бегемота.

Нина Антоновна Ольшанская, о которой уже говорилось в этой статье, воспоминаний не оставила. Зато ее супруг писатель Виктор Ардов по просьбе самой Ахматовой: «Напишите обо мне воспоминания. Мне нравится, как вы это делаете», — воспоминания о ней написал. В его воспоминаниях о поэтессе есть коротенькая история, попавшая в мемуары Ардова со слов его жены Нины Ольшанской:

«К нам пришел Борис Леонидович. Анна Андреевна ему впервые прочитала свое стихотворение, посвященное ему. Он стал хвалить стихи. И потом они оба стали разговаривать о чем-то. О чем, я не могла понять даже отдаленно. Как будто не по-русски говорили. Потом Пастернак ушел. И я спросила:

— Анна Андреевна, о чем вы говорили?

Она засмеялась и сказала:

— Как? Разве вы не поняли? Он просил, чтобы я из моего стихотворения выбросила строчку о лягушке...»

И Анна Андреевна, со смехом рассказавшая Ольшанской, о чем ее просил Пастернак, лягушку из своего стихотворения убрала.

Лягушка в стихотворении Ахматовой не простая, она имеет самое непосредственное отношение к Осипу Мандельштаму. Лягушка в тексте «Мастера и Маргариты» свидетельствует, что Ахматова в один из своих приездов в Москву рассказала Михаилу Булгакову о своем разговоре с Пастернаком, свидетелем которого была Ольшанская, и объяснила, почему Борис Леонидович так просил убрать из посвященного ему стихотворения лягушку. А Михаил Булгаков, услышав от Ахматовой эту историю с выброшенной из стихотворения лягушкой, ту лягушку взял и вставил в свой роман! Так писатель оставил в тексте «Мастера и Маргариты» неприметный ключик к расшифровке имени прототипа кота Бегемота.

Кот в романе Булгакова это Борис Пастернак.

Так что же это за «лягушка», которая так не понравилась Борису Леонидовичу?

Вернувшаяся с Лубянки после свидания с мужем Надежда Яковлевна рассказала, что Осипу Эмильевичу, кроме стихотворения про Сталина, ставится в вину стихотворение «Квартира». А начинается это стихотворение так:

Квартира тиха, как бумага —

Пустая, без всяких затей, —

И слышно, как булькает влага

По трубам внутри батарей.

Имущество в полном порядке,

Лягушкой застыл телефон,

Видавшие виды манатки

На улицу просятся вон.

Вот из-за этого телефона, который лягушкой застыл в стихотворении Мандельштама, Борис Леонидович и просил Анну Андреевну убрать лягушку из посвященного ему стихотворения.

Дело в том, что после ареста Мандельштама и принятия решения об отправке его в ссылку в Чердынь, которая вскоре была заменена Воронежем, Сталин позвонил Пастернаку и спрашивал его мнение о ссыльном поэте. Звонок этот был 13 июня 1934 года. Михаилу Афанасьевичу подробности того телефонного разговора рассказала приехавшая из Ленинграда Анна Ахматова, которая сама узнала эти подробности от Надежды Яковлевны Мандельштам.

Запись из дневника Елены Сергеевны:

«17 ноября (1934 года. — А.Р.).

Вечером приехала Ахматова. Ее привез Пильняк из Ленинграда на своей машине. Рассказала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке».

Пересказывая разговор Пастернака со Сталиным, Анна Андреевна, конечно, была огорчена, что у Бориса Леонидовича была возможность помочь ссыльному поэту, но он то ли растерялся, услышав голос Сталина, то ли откровенно струсил и потому не захотел впутывать себя в историю со стихотворением, но та возможность была им упущена. В результате Мандельштам остался в Воронеже, где ему предстояло провести три года ссылки.

Почитаем, что пишет Анна Ахматова о телефонном разговоре Сталина с Пастернаком в своих «Листках из дневника»:

«Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал. “Если б мой друг поэт попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти”. Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле. “Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?” — “Писательские организации не занимаются этим с 1927 года”. — “Но ведь он ваш друг?” Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос: “Но ведь он же мастер. Мастер?” Пастернак ответил: “Это не имеет значения...”

Борис Леонидович думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим объяснил свои шаткие ответы.

“Почему мы все говорим о Мандельштаме и Мандельштаме, я давно хотел с вами поговорить”. — “О чем?” — “О жизни и смерти”. — Сталин повесил трубку».

Сталин повесил трубку, так как понял, что говорить о серьезных вещах с Пастернаком бесполезно. Осознав по резкому поведению вождя, какую ошибку он только что совершил, Борис Леонидович тут же пытался дозвониться в Кремль, но по вполне понятным причинам это ему не удалось.

После изменений, которые Ахматова внесла в текст посвященного Пастернаку стихотворения, заменив «лягушку» на «пространство», два четверостишия из этого стихотворения сразу потеряли заложенный в них смысл. Первоначально было:

...Звенит, гремит, скрежещет, бьет
                                                        прибоем

И вдруг притихнет, — это значит, он

Пугливо пробирается по хвоям,

Чтоб не спугнуть лягушки чуткий
                                                                  сон.

И это значит, он считает зерна

В пустых колосьях, это значит, он

К плите дарьяльской, проклятой
                                                       и черной,

Опять пришел с каких-то похорон.

Если заменить «лягушки чуткий сон» на «пространства чуткий сон» — а именно в таком виде известно сейчас это стихотворение, — то оно, может быть, и стало более поэтичным, но потеряло внутреннюю взаимосвязь. Лягушку-то спугнуть можно: чуть хрустнула под ногой ветка, и неподвижно сидящая до этого лягушка тут же нырнет в воду. Но как, скажите на милость, спугнуть пространство?

Однако главное, что потеряло это стихотворение, — оно потеряло то, ради чего было написано: напоминание Пастернаку, что он мог, но не стал помогать осужденному поэту.

Анна Андреевна, прочитав Пастернаку посвященное ему стихотворение, прекрасно понимала, что Борис Леонидович лягушке в тексте стихотворения не обрадуется. Но она все же согласилась удовлетворить просьбу Пастернака и заменила слово «лягушка» словом «пространство». Но согласилась не потому, что Борис Леонидович ее в чем-то убедил, а потому, что еще раньше, когда она приезжала к ссыльному Мандельштаму в Воронеж, Осип Эмильевич просил ее не сердиться на Пастернака, что в том телефонном разговоре со Сталиным он и слова не сказал в его защиту. Анна Андреевна не могла не исполнить просьбу человека, которого она на первое место ставила среди живших тогда поэтов.

Стихотворение, посвященное Пастернаку, было написано в январе 1936 года, и филологи придают ему большое значение, так как оно было первое после долгого творческого молчания Ахматовой. Правда, в своих статьях филологи пишут, что в этом стихотворении одна великая поэтесса восхваляет другого великого поэта, хотя на самом деле Анна Андреевна смогла прервать свое творческое молчание, только излив всю злость на Бориса Леонидовича словами первоначального варианта этого стихотворения.

Рассказывая Булгакову о своем споре с Пастернаком из-за лягушки в посвященном Борису Леонидовичу стихотворении, Анна Андреевна, видимо, рассказала писателю, что после ареста Мандельштама она долгое время не могла писать стихи. Если принять во внимание, что в похищении Варенухи участвует котообразный толстяк, то сцена в романе со стреляющим из двух револьверов котом расшифровывается следующим образом:

«Кот выстрелил из обоих револьверов, после чего сейчас же взвизгнула Гелла (Ахматова), убитая сова (Мандельштам) упала с камина и разбитые часы остановились. Гелла (Ахматова), у которой одна рука была окровавлена...»

Окровавленная рука — намек на застой в творчестве поэтессы, так как с перебинтованной рукой стихи не запишешь.

«...Гелла, у которой одна рука была окровавлена, с воем вцепилась в шерсть коту, а он ей в ответ в волосы, и они, свившись в клубок, покатились по полу».

Здесь речь идет о разговоре между Ахматовой и Пастернаком, в котором Пастернак просил Анну Андреевну убрать из стихотворения лягушку, а Ахматова долго не соглашалась, внутренне посмеиваясь над Борисом Леонидовичем. Свидетелем этого непростого разговора как раз и была Нина Ольшанская, которая не могла понять, о чем идет спор между поэтом и поэтессой, но Ольшанской этот спор запомнился.

«— Оттащите от меня взбесившуюся чертовку! — завывал кот, отбиваясь от Геллы, сидевшей на нем верхом».

Борис Леонидович, стремясь оправдаться от ахматовских обвинений, о которых он знал и до написания поэтессой посвященного ему стихотворения, при пересказе разным людям своего разговора со Сталиным постоянно вносил изменения и в заданные ему вопросы, и в свои ответы. В результате литературовед Бенедикт Сарнов собрал и опубликовал двенадцать вариантов того телефонного разговора.

«Дерущихся разняли, Коровьев подул на прострелянный палец Геллы, и тот зажил».

О том, что Мандельштам просил Ахматову примириться с Пастернаком, рассказывает в своих мемуарах Эмма Герштейн. Булгакову же об этой просьбе Мандельштама рассказала сама Анна Андреевна, когда поведала писателю историю с появившейся в ее стихотворении лягушкой и объяснила, почему она все-таки удовлетворила просьбу Пастернака и лягушку из стихотворения убрала.

«— Я не могу стрелять, когда под руку говорят! — кричал Бегемот и старался приладить на место выдранный у него на спине громадный клок шерсти».

Рассказывая о звонке Сталина, Пастернак всегда говорил, что он растерялся от такого неожиданного звонка, а потом сам пытался позвонить в Кремль.

«— Держу пари, — сказал Воланд, улыбаясь Маргарите, — что проделал он эту штуку нарочно. Он стреляет порядочно.

Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались».

Последняя фраза, что «Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались», означает, что Анна Андреевна убрала строчку с лягушкой из стихотворения, посвященного Пастернаку, и, пусть формально, примирение между Борисом Леонидовичем и Анной Андреевной было достигнуто.

Булгаков, конечно, не случайно оставил подсказку в виде лягушки в том месте романа, где Воланд играет в шахматы с котом. Дело в том, что в более ранней редакции романа — в «Великом канцлере» — тоже есть эпизод с шахматной партией. На некоторых листах той рукописи проставлены даты, из которых следует, что цитируемый ниже эпизод из «Великого канцлера» был написан 11 ноября 1933 года, то есть над этим эпизодом Булгаков работал до звонка Сталина Пастернаку.

«За спиной Маргарита чувствовала, как толпа гостей бесшумно вваливается в кабинет, размещается. Настало молчание.

Сидящий в этот момент стукнул золотой фигуркой по доске и молвил:

— Играешь, Бегемот, безобразно.

— Я, мессир, — почтительно и сконфуженно отозвался партнер, здоровяк черный котище, — просчитался. На меня здешний климат неблагоприятно действует.

— Климат здесь ни при чем, — сказал сидящий, — просто ты шахматный сапожник.

Кот хихикнул льстиво и наклонил своего короля.

Тут сидящий поднял взор на Маргариту, и та замерла».

В этом эпизоде, написанном за несколько месяцев до звонка Сталина Пастернаку, мы видим игру в обычные шахматы. Поэтому и фигуры на шахматной доске хоть и золотые, но в общем-то обычные. А уже в более поздних вариантах романа, когда Михаилу Афанасьевичу станут известны и подробности телефонного разговора Пастернака со Сталиным, и история с лягушкой из стихотворения Анны Ахматовой, шахматная партия Воланда с котом заиграет новыми красками и фигуры на доске будут уже не золотыми, а живыми.

Если принять, что в эпизоде с шахматами из окончательной редакции романа Воланд — это Сталин, кот — это Пастернак, а мечущийся и в конце концов убегающий с шахматной доски король — Осип Мандельштам, то мы увидим, что Михаил Булгаков короткими репликами и прямыми вопросами Воланда передает интонацию и смысл фраз, сказанных во время телефонного разговора Сталина с Пастернаком.

Наиболее важной является концовка того телефонного разговора, когда Пастернак вдруг заявил, что не хочет говорить о Мандельштаме, а давно хотел побеседовать со Сталиным о жизни и смерти. То, что Сталин резко прервал телефонный разговор, для Бориса Леонидовича означало, что им была упущена возможность улучшить положение ссыльного поэта. В шахматных партиях при подобных ситуациях, когда шахматист не смог предотвратить угрозу и подставил под удар короля, его предупреждают: «Шах королю».

«— Ах, мошенник, мошенник, — качая головой говорил Воланд, — каждый раз, как партия его в безнадежном положении, он начинает заговаривать зубы, подобно самому последнему шарлатану на мосту. Садись и прекрати эту словесную пачкотню.

— Я сяду, — ответил кот, садясь, — но возражу относительно последнего. Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволите выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель.

— Шах королю, — сказал Воланд.

— Пожалуйста, пожалуйста, — отозвался кот и стал в бинокль смотреть на доску.

После того как Сталин отказался слушать философские рассуждения Бориса Пастернака о жизни и смерти и прервал разговор, реальная возможность помочь Мандельштаму была упущена. При этом любая другая возможность стала настолько призрачной, что рассмотреть эти новые возможности можно было разве что в бинокль.

Объявив королю шах, Воланд переключается с шахматной игры на разговор с Маргаритой. На доске же тем временем происходят интересные события, которые приближают тот момент, когда после бегства короля его место займет белый офицер.

На доске тем временем происходило смятение. Совершенно расстроенный король в белой мантии топтался на клетке, в отчаянии вздымая руки. Три белые пешки — ландскнехты с алебардами — растерянно глядели на офицера, размахивающего шпагой и указывающего вперед, где в смежных клетках, белой и черной, виднелись черные всадники Воланда на двух горячих, роющих копытами клетки конях.

Маргариту чрезвычайно заинтересовало и поразило то, что шахматные фигурки были живые.

Кот, отставив от глаз бинокль, тихонько подпихнул своего короля в спину. Тот в отчаянии закрыл лицо руками.

— Плоховато дельце, дорогой Бегемот, — тихо сказал Коровьев ядовитым голосом.

— Положение серьезное, но отнюдь не безнадежное, — отозвался Бегемот, — больше того: я вполне уверен в конечной победе. Стоит хорошенько проанализировать положение.

Этот анализ он начал производить довольно странным способом: именно стал кроить какие-то рожи и подмигивать своему королю.

— Ничего не помогает, — заметил Коровьев.

— Ай! — вскричал Бегемот. — Попугаи разлетелись, что я и предсказывал!

Действительно, где-то вдали послышался шум многочисленных крыльев. Коровьев и Азазелло бросились вон.

— А, черт вас возьми с вашими бальными затеями! — буркнул Воланд, не отрываясь от своего глобуса.

Лишь только Коровьев и Азазелло скрылись, мигание Бегемота приняло усиленные размеры. Белый король наконец догадался, чего от него хотят, вдруг стащил с себя мантию, бросил ее на клетку и убежал с доски. Офицер брошенное королевское одеяние накинул на себя и занял место короля».

В воронежской ссылке Мандельштам напишет оду, восхваляющую Сталина. В тексте «Мастера и Маргариты» этот факт зашифрован двумя короткими предложениями: «Белый король наконец догадался, чего от него хотят, вдруг стащил с себя мантию, бросил ее на клетку и убежал с доски». Когда срок ссылки закончится, Осип Эмильевич будет добиваться издания полного собрания своих сочинений, убеждая правление Союза писателей как раз тем, что в это издание войдут хвалебные стихи, посвященные вождю.

Обратите внимание, в приведенном выше отрывке король, бросив мантию, убежал с доски только после того, как Коровьев и Азазелло бросились ловить разлетевшихся попугаев. Но зачем Булгакову нужно было из-за каких-то попугаев прерывать рассказ о том, что происходит на шахматной доске? Сделал это писатель с умыслом. Дело в том, что если Коровьев останется наблюдать, как убегал с шахматной доски король, то это разрушит шифр романа. Ведь и в образе Коровьева, и в образе трусливого короля в романе выведен один и тот же человек — Осип Мандельштам. А Осип Мандельштам не может одновременно и убегать, и наблюдать за своим бегством. Замечу, что по той же причине явившийся в нехорошую квартиру председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой общается только с Коровьевым, а находящийся в соседней комнате Воланд никак не проявляет себя. За образами и Босого, и Воланда в этом эпизоде романа тоже стоит один и тот же человек. Воланд подаст голос и скажет, что ему не понравился Босой только тогда, когда Никанор Иванович выйдет из нехорошей квартиры.

Но давайте вернемся к белому офицеру, который занял место короля.

Михаил Булгаков в прошлом белый офицер. Он автор романа «Белая гвардия» и пьесы «Дни Турбиных», которая построена на сюжете романа «Белая гвардия». Свои симпатии к Белому движению Михаил Афанасьевич не скрывал даже на допросе в ОГПУ, куда был вызван 22 сентября 1926 года. В протоколе допроса, записанного со слов Михаила Булгакова, писатель следующим образом охарактеризовал свои взгляды в годы Гражданской войны: «Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением».

Поэтому ответ на вопрос, кто же в романе Булгакова является прототипом того белого офицера, который по своей инициативе занял место убежавшего с шахматной доски короля, очевиден. Это автор романа Михаил Булгаков.

Обратите внимание, королем белый офицер стал потому, что сам накинул на себя брошенное королевское одеяние, то есть сам вызвался быть королем, чтобы продолжить игру против черных фигур.

Сталин в телефонном разговоре спрашивал у Пастернака, мастер ли Мандельштам? И Пастернак не дает ответа на этот вопрос. Но Булгаков на страницах романа поведением белого офицера на шахматной доске заявляет о себе: «Мастер теперь я!»

Так одно, но главное слово из вопроса, который Сталин задал Пастернаку: «Но ведь он же мастер. Мастер?» — стало именем героя романа, за образом которого скрывается Михаил Булгаков.

Михаил Булгаков виртуозно владел масонскими шифрами, потому вправе был назвать себя мастером. Но этому не стоит удивляться, ведь отец писателя — Афанасий Иванович Булгаков — был профессором Киевской духовной академии, и научные интересы Афанасия Ивановича были связаны с историей зарождения и с деятельностью масонских лож. Работая над «Мастером и Маргаритой», Михаил Афанасьевич выполнял обещание, которое в 1929 году записал прижизненный биограф Булгакова Павел Попов: «Если мать мне служила стимулом для создания романа “Белая гвардия”, то, по моим замыслам, образ отца должен быть отправным пунктом для другого замышляемого мною произведения».

Образ матери, рядом с которой в охваченном Гражданской войной Киеве Михаил Афанасьевич пережил чехарду смены власти, служил стимулом Михаилу Булгакову при написании первого его романа «Белая гвардия». Но второй свой роман писатель обещает посвятить отцу. И он исполнил свое обещание. Причем сделал это очень умело, зашифровав второй роман не хуже любого масонского послания.

Лучший в мире шут,
или С примусом на банкет

Почему Маргарита во время бегства из Москвы темных сил, глядя на преобразившегося кота, видит в скачущем рядом с ней юноше лучшего в мире шута, который существовал когда-либо? Какие «шутовские» поступки Бориса Пастернака скрываются за этой фразой романа?

Мною не случайно взято в кавычки слово «шутовские». То, что автор на страницах романа называет Бориса Леонидовича лучшим в мире шутом, подсказывает, что шутки его в ряде случаев были далеко не безобидными и очень даже опасными для того времени.

О том, как Пастернак 8 апреля 1935 года «подшутил» над Булгаковым, Елена Сергеевна записала в своем дневнике. Ниже приводится отредактированная самой Еленой Сергеевной запись из ее дневника о событиях 1935 года.

«К нам как-то зашел вечером Вересаев. Посидели немного, сказал, что должен идти к Тренёву (над нами), там какое-то празднество. Через пять минут Тренёв позвонил и несколько сконфуженно пригласил к себе. Мы пошли. В маленькой тренёвской квартире (какие-то контуры вместо комнат) толкалось много народу, всякого, меж собой даже почти незнакомого, вплоть до цыганок. Наконец хозяйка стала приглашать к столу, составленному из нескольких столов и столиков; она юлила больше всего вокруг Бурденко; усадила его на генеральское место, а сама стала за его спиной, положив руки ему на плечи и сияя от счастья.

Пастернак поднялся и сказал, что хочет произнести первый тост.

— Да, да!! — в восторге кричала хозяйка, Лариса Ивановна.

Пастернак начал говорить на большой высоте — что человек этот, за которого он хочет выпить, такой необычный (да, да!!), такой талантливый, гениальный (да, да!!!), что большое счастье знать, что он живет рядом с нами, в наше время (да, да!!!) и т.д., и т.д. Все время речь его прерывается восклицаниями Ларисы Ивановны с каким-то уже придыханием от волнения. И наконец Пастернак, доведя до высшей ноты, говорит:

— Предлагаю выпить за здоровье Михаила Афанасьевича Булгакова!

— Нет, нет!!! — взвизгивает хозяйка. — Мы должны выпить за здоровье Егора Нилыча Бурденко! (может быть, я путаю имя, отчество).

— Ну, конечно, конечно, мы выпьем потом и за Егора Нилыча, — спокойно говорит Пастернак, — но Егор Нилыч — явление законное, а Булгаков — незаконное!»

Шутку, аналогичную той, которую Пастернак проделал на именинах у Тренёва, Борис Леонидович масштабировал на банкете после пленума правления Союза писателей, который проходил в Минске. О том, что произошло тогда на банкете, знали участники пленума, а значит, знал и Булгаков, который жил в писательском доме, то есть рядом с некоторыми участниками того пленума.

Знакомая Мандельштама по воронежской ссылке Н.Е. Штемпель рассказала сыну Пастернака Евгению, как шокировали всех присутствующих на банкете слова Бориса Леонидовича, который произнес тост за Мандельштама. На Михаила Булгакова, у которого были свои счеты с писателями, критиками и окололитературными партийными функционерами, неожиданный поступок Пастернака на банкете произвел впечатление, раз Михаил Афанасьевич с удивительным мастерством и юмором отразил случай, произошедший на банкете в Минске, на страницах своего романа. Это то самое место в конце романа, когда Коровьев и Бегемот подошли к Дому Грибоедова:

«Ба! Да ведь это писательский дом! Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом, приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.

<...>

Да, — продолжал Коровьев, — удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своей кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии.

<...>

— Кстати, — осведомился Бегемот, просовывая свою круглую голову через дыру в решетке, — что это они делают на веранде?

— Обедают, — объяснил Коровьев, — добавлю к этому, дорогой мой, что здесь очень недурной и недорогой ресторан. А я, между прочим, как и всякий турист перед дальнейшим путешествием, испытываю желание закусить и выпить большую ледяную кружку пива.

— И я тоже, — ответил Бегемот, и оба негодяя зашагали по асфальтовой дорожке под липами прямо к веранде не чуявшего беды ресторана».

Посещение писательского ресторана неразлучной парочкой закончилось, как известно, пожаром, и Дом Грибоедова, объединявший под своей крышей несколько тысяч подвижников, сгорел вместе с рестораном.

Но вот что интересно, пожар-то возник из-за того, что из примуса ударил столб огня прямо в тент ресторанной веранды.

Этот примус, который неунывающий кот все время таскает с собой, можно назвать визитной карточкой романа Михаила Булгакова. Стоит только где-нибудь услышать: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус», — и сразу приходит на память починяющий примус Бегемот, который этой фразой озадачивает ГПУшников, проникших в нехорошую квартиру. Фраза кота настолько популярна, что в годы перестройки, когда было принято решение увековечить память Михаила Булгакова, рассматривалось предложение поставить на Патриарших прудах памятник в виде того самого примуса, с которым не расстается кот.

Но примус в руках у кота на самом деле не простой, впрочем, как и все в романе «Мастер и Маргарита». Примус в лапах у кота — это стихотворение Мандельштама о «кремлевском горце», о котором тут же вспомнил каждый участник минского банкета, когда Пастернак предложил выпить за ссыльного поэта.

Но почему именно примусом зашифровал Булгаков написанное Мандельштамом стихотворение?

В 1925 году в ленинградском издательстве «Время» тиражом 8000 экземпляров вышла небольшая книжка детских стихов поэта О.Мандельштама с рисунками М.Добужинского под названием «Примус». Наберите в интернет-поисковике «примус мандельштама» и вы не только легко найдете все стихотворения, вошедшие в этот детский сборник, но и увидите иллюстрации к ним. Причем первое стихотворение в этом детском сборнике тоже называется «Примус». Вот это коротенькое стихотворение:

Чтобы вылечить и вымыть

Старый примус золотой,

У него головку снимут

И нальют его водой.

Медник, доктор примусиный,

Примус вылечит больной:

Кормит свежим керосином,

Чистит тонкою иглой.

Надеюсь, теперь понятно, почему кот Бегемот примус починяет и, хлебнув керосина из примуса, на удивление стреляющих в него ГПУшников, оказывается цел и невредим?

В более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер», над которой Михаил Булгаков работал до 30 октября 1934 года, ресторан в Доме Грибоедова тоже сгорает после того, как на его веранду зашли выпить пива Коровьев и Бегемот. И хотя они пришли в ресторан с примусом, сгорит Дом Грибоедова не от огня, вырвавшегося из примуса, а оттого, что во время стрельбы, которую учинили ГПУшники, пытающиеся арестовать кота и Коровьева, «из треснувшей под кофейником спиртовки ручьем бежал спирт и на нем порхали легкие синие огоньки, и дама визжала, прыгая в горящей луже, и зонтиком колотила себя по ногам».

В романе Булгакова ресторан сгорит от вспыхнувшего примуса только тогда, когда Михаил Афанасьевич узнает, какой обжигающий тост произнес Борис Пастернак на банкете после пленума правления Союза писателей. Произойдет это в тексте полной рукописной редакции романа, работу над которой писатель закончил в конце мая 1938 года.

Из-за таких «шуток», как тост за ссыльного Мандельштама на банкете после пленума Союза писателей, которые может себе позволить только любимчик короля, Михаил Булгаков на страницах своего романа и называет Бориса Пастернака лучшим в мире шутом.

Арчибальд Арчибальдович

Самое время сказать, кто скрывается за образом директора писательского ресторана. Вот как описывает Булгаков Арчибальда Арчибальдовича в начальных главах романа:

«И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы вороного крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой».

Казалось бы, что может быть общего у директора писательского ресторана с капитаном пиратского брига, который где-то в Карибском море наводил ужас на торговые суда? Но именно это сравнение дает возможность безошибочно определить имя человека, скрывающегося за образом Арчибальда Арчибальдовича. Это Максим Горький — буревестник революции. В первые послереволюционные годы Алексей Максимович помог многим представителям творческой интеллигенции пережить трудные времена, но потом он уехал к себе на Капри и предпочитал оттуда наблюдать за тем, что происходит в России.

«Ах, умен был Арчибальд Арчибальдович. А уж наблюдателен, пожалуй, не менее, чем и сами писатели. Арчибальд Арчибальдович знал и о сеансе в Варьете, и о многих других происшествиях этих дней, слышал, но в противоположность другим, мимо ушей не пропускал ни слова “клетчатый”, ни слова “кот”. Арчибальд Арчибальдович сразу догадался, кто его посетители. А догадавшись, натурально, ссориться с ними не стал.

…Шеф отправился вовсе не в кухню наблюдать за филейчиками, а в кладовую ресторана. Он открыл ее своим ключом, закрылся в ней, вынул из ларя со льдом осторожно, чтобы не запачкать манжет, два увесистых балыка, запаковал их в газетную бумагу, аккуратно перевязал веревочкой и отложил в сторону. Затем в соседней комнате проверил, на месте ли его летнее пальто на шелковой подкладке и шляпа, и лишь после этого последовал в кухню, где повар старательно разделывал обещанные гостям пирата филейчики.

<…>

Заблаговременно вышедший через боковой ход, никуда не убегая и никуда не спеша, как капитан, который обязан покинуть горящий бриг последним, стоял спокойный Арчибальд Арчибальдович в летнем пальто на шелковой подкладке, с двумя балыковыми бревнами под мышкой».

Говорящий костюм

На следующий день после проведения в театре Варьете сеанса черной магии с полным ее разоблачением бухгалтер театра Василий Степанович Ласточкин взял такси и отправился в Комиссию зрелищ и увеселений облегченного типа с докладом о вчерашнем происшествии.

«Приехав куда нужно, расплатившись благополучно, бухгалтер вошел в здание и устремился по коридору туда, где находился кабинет заведующего, и уже по дороге понял, что попал не вовремя. Какая-то суматоха царила в канцелярии Зрелищной комиссии. Мимо бухгалтера пробежала курьерша со сбившимся на затылок платочком и с вытаращенными глазами.

— Нету, нету, нету, милые мои! — кричала она, обращаясь неизвестно к кому. — Пиджак и штаны тут, а в пиджаке ничего нету!

Она скрылась в какой-то двери, и тут же за ней послышались звуки битья посуды. Из секретарской комнаты выбежал знакомый бухгалтеру заведующий первым сектором комиссии, но был в таком состоянии, что бухгалтера не узнал, и скрылся бесследно.

Потрясенный всем этим бухгалтер дошел до секретарской комнаты, являвшейся преддверием кабинета председателя комиссии, и здесь окончательно поразился.

Из-за закрытой двери кабинета доносился грозный голос, несомненно принадлежащий Прохору Петровичу, председателю комиссии. “Распекает, что ли, кого?” — подумал смятенный бухгалтер и, оглянувшись, увидел другое: в кожаном кресле, закинув голову на спинку, безудержно рыдая, с мокрым платком в руке, лежала, вытянув ноги почти до середины секретарской, личный секретарь Прохора Петровича, красавица Анна Ричардовна.

Весь подбородок Анны Ричардовны был вымазан губной помадой, а по персиковым щекам ползли с ресниц черные потоки раскисшей краски.

Увидев, что кто-то вошел, Анна Ричардовна вскочила, кинулась к бухгалтеру, вцепилась в лацканы его пиджака, стала трясти бухгалтера и кричать:

— Слава богу! Нашелся хоть один храбрый! Все разбежались, все предали! Идемте, идемте к нему, я не знаю, что делать! — И, продолжая рыдать, она потащила бухгалтера в кабинет.

Попав в кабинет, бухгалтер первым делом уронил портфель, и все мысли в его голове перевернулись кверху ногами. И надо сказать, было от чего.

За огромным письменным столом с массивной чернильницей сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге. Костюм был при галстуке, из кармашка костюма торчало самопишущее перо, но под воротником не было ни шеи, ни головы, равно как из манжет не выглядывали кисти рук. Костюм был погружен в работу и совершенно не замечал той кутерьмы, что царила кругом. Услыхав, что кто-то вошел, костюм откинулся в кресле, и над воротником прозвучал хорошо знакомый бухгалтеру голос Прохора Петровича:

— В чем дело? Ведь на дверях же написано, что я не принимаю.

Красавица секретарь взвизгнула и, ломая руки, вскричала:

— Вы видите? Видите?! Нету его! Нету! Верните его, верните!

<...>

— Я всегда, всегда останавливала его, когда он чертыхался! Вот и дочертыхался! — Тут красавица подбежала к письменному столу и музыкальным нежным голосом, немного гнусавым после плача, воскликнула: — Проша! Где вы?

— Кто вам тут “Проша”? — осведомился немедленно костюм, еще больше заваливаясь в кресле.

— Не узнаёт! Меня не узнаёт! Вы понимаете? — взрыдала секретарь.

— Попрошу не рыдать в кабинете! — уже злясь, сказал вспыльчивый костюм в полоску и рукавом подтянул к себе свежую пачку бумаг, с явной целью поставить на них резолюции.

— Нет, не могу видеть этого, нет, не могу! — закричала Анна Ричардовна и выбежала в секретарскую, а за ней как пуля вылетел и бухгалтер.

— Вообразите, сижу, — рассказывала, трясясь от волнения, Анна Ричардовна, снова вцепившись в рукав бухгалтера, — и входит кот. Черный, здоровый, как бегемот. Я, конечно, кричу ему “брысь!”. Он — вон, а вместо него входит толстяк, тоже с какой-то кошачьей мордой, и говорит: “Это что же вы, гражданка, посетителям «брысь» кричите?” И прямо шасть к Прохору Петровичу. Я, конечно, за ним, кричу: “Вы с ума сошли?” А он, наглец, прямо к Прохору Петровичу и садится против него в кресло! Ну, тот... он — добрейшей души человек, но нервный. Вспылил! Не спорю. Нервозный человек, работает как вол, — вспылил. “Вы чего, — говорит, — без доклада влезаете?” А тот нахал, вообразите, развалился в кресле и говорит, улыбаясь: “А я, — говорит, — с вами по дельцу пришел потолковать”. Прохор Петрович вспылил опять-таки: “Я занят!” А тот, подумайте только, отвечает: “Ничем вы не заняты...” А? Ну тут уж, конечно, терпение Прохора Петровича лопнуло, и он вскричал: “Да что же это такое? Вывести его вон, черти б меня взяли!” А тот, вообразите, улыбнулся и говорит: “Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!” И, трах, я не успела вскрикнуть, смотрю, нету этого с кошачьей мордой и си... сидит... костюм... Геее!.. — распялив совершенно потерявший всякие очертания рот, завыла Анна Ричардовна.

Подавившись рыданием, она перевела дух, но понесла что-то уж совсем несообразное:

— И пишет, пишет, пишет! С ума сойти! По телефону говорит! Костюм! Все разбежались, как зайцы!

Бухгалтер только стоял и трясся. Но тут судьба его выручила. В секретарскую спокойной деловой походкой входила милиция в числе двух человек».

Если просто прочитать этот отрывок, то невозможно понять, что произошло между неким человеком, названным в романе Прохором Петровичем, и Борисом Пастернаком, который скрывается за образом огромного черного кота. Раскрыть эту загадку романа нам поможет то, что из Комиссии Василий Степанович Ласточкин сразу отправился в филиал этой Комиссии, располагающийся в одном из особняков в Ваганьковском переулке. Там Василий Степанович стал свидетелем того, как сотрудники филиала хором исполняли песню «Славное море, священный Байкал...».

Расшифровать эпизод с хоровым исполнением старой песни каторжан достаточно просто. В тот день, когда стало известно, что рассмотрение дела Мандельштама закончено и вечером Осип Эмильевич отправится поездом в Чердынь, кто-то из тех, кто находился тогда в квартире Мандельштама, вспомнил, что в былые времена было принято собирать деньги каторжанам. Идея понравилась, и Анна Ахматова, которая за день до ареста Осипа Эмильевича приехала в Москву, вместе с Ниной Ольшанской отправилась по квартирам собирать деньги для ссыльного поэта.

Анна Ахматова приехала в Москву после многочисленных телеграмм и телефонных звонков от взволнованного Мандельштама, но денег на обратную дорогу у нее не было, и об этом она прямо пишет в своих «Листках из дневника (о Мандельштаме)»:

«13 мая 1934 года его (Мандельштама. — А.Р.) арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда (где незадолго до этого произошло его столкновение с Толстым). Мы все были тогда такими бедными, что для того, чтобы купить билет обратно, я взяла с собой мой орденский знак Обезьяньей Палаты, последний, данный Ремизовым в России (мне принесли его уже после бегства Ремизова — 1921 год), и статуэтку работы Данько (мой портрет, 1924 год), для продажи...»

Поэтому разъяснения по поводу того, что творится в филиале, Василий Степанович Ласточкин (за которым в этом эпизоде скрывается Михаил Булгаков) получает от плачущей барышни, которая продавала литературу, лежащую перед ней на столике.

Но собирать по квартирам деньги человеку, которого отправили в ссылку за злое стихотворение про Сталина, это предлагать людям выразить согласие с текстом написанного Мандельштамом стихотворения. Поэтому в романе «Мастер и Маргарита» хор тех, кто оказался приверженцем Осипа Мандельштама, непрерывно поет песню каторжан. Единственным человеком, который пытается остановить это пение, является появившийся в особняке доктор.

Читатели знают, что действие романа происходит в жаркой Москве, но появляющийся в филиале доктор одет в летнее пальто, и узнать, что это доктор, можно только по выступающим краям белого халата. Но и Михаил Афанасьевич Булгаков писателем стал по призванию, а по образованию он врач, который с отличием окончил медицинский факультет Киевского университета. То есть за писательской внешностью Булгакова можно, образно говоря, всегда разглядеть белый врачебный халат.

Доктор призывает тех, кто встретил его у входа: «Держите себя в руках! Перестаньте петь!» — а это значит, что именно Михаил Булгаков разъяснил тем, кто пришел к нему за деньгами для осужденного поэта, что сбор денег — это провокация, которая может быть использована против тех жильцов дома, кто, не зная текста стихотворения и не разобравшись в ситуации, сдаст деньги для Мандельштама.

В тексте «Мастера и Маргариты» спрятана не только история стихотворения про Сталина, но и события из биографии автора романа, а также события из жизни Москвы и страны, которым Михаил Булгаков был свидетель. Расшифровка всех эпизодов романа, начиная с самого первого, когда перед присевшим на скамейку у Патриарших прудов Михаилом Берлиозом возникает из воздуха призрак Коровьева-Фагота, показывает, что в романе «Мастер и Маргарита» все эпизоды расположены в той же последовательности, что и в реальной жизни.

А это значит, что эпизод с пустым костюмом, который предшествует эпизоду со сбором денег у жильцов писательского дома и заканчивается тем, что «в секретарскую спокойной деловой походкой входила милиция в числе двух человек. Увидев их, красавица зарыдала еще пуще, тыча рукой в дверь кабинета», — это зашифрованное описание тех событий, которые происходили в квартире Осипа Мандельштама незадолго до его ареста.

Из воспоминаний Эммы Герштейн известно, что в первые дни после ареста никто из близких Мандельштама не знал, за что поэта арестовали: то ли за стихи, то ли за пощечину. Но это значит, что, по мнению тех, кому был знаком текст стихотворения про «кремлевского горца», пощечина Алексею Толстому была не меньшим основанием для ареста, чем написанное Мандельштамом стихотворение. Поэтому все, кто часто бывал у Мандельштама, заволновались, когда узнали, что в Ленинграде он публичной пощечиной отомстил Алексею Толстому, и стали один за другим разбегаться точно так же, как курьерша со сбившимся на затылок платочком и с вытаращенными глазами и как заведующий первым сектором комиссии, который скрылся бесследно.

Мандельштама ранее предупреждали о недопустимости распространения текста стихотворения, но он к этому совету не прислушался. Поэтому Осипу Эмильевичу было ясно, что после пощечины Толстому ареста ему не миновать. Все эти внутренние волнения и переживания не могли не сказаться на поведении поэта, и первым, кто это заметил и начал бить тревогу, была, конечно, его жена Надежда Яковлевна, которая в приведенном выше отрывке зашифрована Булгаковым в образе личного секретаря Анны Ричардовны.

Судя по тому, что пишет Михаил Булгаков на страницах своего зашифрованного романа, вскоре после возвращения Мандельштама из Ленинграда к нему пришел Борис Пастернак.

Борис Леонидович, видимо, не просто хотел поговорить с Осипом Эмильевичем о скандале с Алексеем Толстым в ленинградском издательстве, но и собирался дать ему какой-то совет, который Мандельштам мало того что отказался принять, так он еще без долгих разговоров выставил Пастернака за дверь.

По меткому сравнению Михаила Булгакова, после того как Осип Эмильевич не захотел разговаривать с Пастернаком и выгнал его, от Мандельштама остался... один костюм. Ведь если проанализировать текст всего эпизода с раздающим распоряжения костюмом, то видно, что к моменту приезда из Ленинграда Анны Ахматовой все знакомые Осипа Эмильевича куда-то разбежались. Но, судя по словам Прохора Петровича: «В чем дело? Ведь на дверях же написано, что я не принимаю», — Мандельштам и сам принял решение никого не принимать. Но при этом, оставшись один, Мандельштам продолжал кому-то писать, расточать громы и молнии в адрес своих невидимых врагов, не понимая, что эти угрозы слышит только его жена, а для всех остальных он со своими угрозами и выводами — пустое место. Михаил Булгаков это описал в своем романе так:

«За огромным письменным столом с массивной чернильницей сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге. Костюм был при галстуке, из кармашка костюма торчало самопишущее перо, но под воротником не было ни шеи, ни головы, равно как из манжет не выглядывали кисти рук. Костюм был погружен в работу и совершенно не замечал той кутерьмы, что царила кругом».

Несмотря на нежелание Мандельштама кого-либо видеть, Борису Пастернаку все-таки удалось проникнуть к нему в комнату, и Борис Леонидович даже пытался поговорить с Осипом Эмильевичем и чем-то ему помочь. Но... обиженный на весь свет поэт отказался разговаривать с Пастернаком, сославшись на то, что он занят, и попросил его поскорее уйти. Короче говоря, показал Борису Леонидовичу на дверь.

Так как Мандельштам понимал, что ареста ему не избежать, то краткий разговор с Пастернаком он, по-видимому, закончил фразой, что ни в чьих советах не нуждается и ждет ареста. Прохор Петрович, увидев кота, кричит: «Вывести его вон, черти б меня взяли!» Черти, которых зовет Прохор Петрович, это сотрудники ОГПУ, которые очень скоро придут к Мандельштаму с обыском и арестом. На что, не ожидавший такого приема Борис Пастернак, ответил: «Ждете ареста, Осип Эмильевич? Недолго вам ждать. Скоро за вами придут». И ушел. В рассказе Анны Ричардовны это звучит так: «А тот, вообразите, улыбнулся и говорит: “Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!» И, трах, я не успела вскрикнуть, смотрю, нету этого с кошачьей мордой...»

Мандельштам еще во время приезда Ахматовой в феврале 1934 года, прогуливаясь с ней по Гоголевскому бульвару, сказал поэтессе: «Я к смерти готов». Но перед арестом у Осипа Эмильевича появилось желание переговорить именно с ней. Поэтому Мандельштам телефонными звонками и телеграммами просил Анну Андреевну побыстрее приехать в Москву. Анна Андреевна успела приехать до ареста Мандельштама, и уже в Москве от Надежды Яковлевны она узнала и о визите Пастернака, и о том, чем этот визит закончился.

Позднее Анна Ахматова перескажет Михаилу Булгакову то, что рассказала ей Надежда Яковлевна, а Михаил Афанасьевич зашифрует краткий визит Пастернака к Мандельштаму в тексте своего романа.

Так с чем же приходил к Осипу Мандельштаму Борис Пастернак?

Думаю, что ответ на этот вопрос надо искать в эпизоде похищения Варенухи-Мандельштама, в котором участвует котообразный толстяк.

Портфель с телеграммами из рук Варенухи вырывает Азазелло, а бумаги у Мандельштама при обыске изъяло ОГПУ. Поэтому прообразом Азазелло является ГПУшник.

По голосу Варенуха определил, что именно Азазелло звонил ему и предупреждал, чтобы Варенуха никому не показывал телеграммы. Но раз Азазелло ГПУшник, то предупреждающий телефонный звонок был с Лубянки.

Было бы логично, если бы и вопрос: «А тебя предупреждали по телефону, чтобы ты их никуда не носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю?» — задал тоже Азазелло, но... Но этот вопрос пронзительно прокричал похожий на кота.

Интересно в эпизоде с похищением Варенухи еще и то, что котообразный толстяк первым появляется в общественном туалете, и рядом с ним еще нет Азазелло, то есть появление котообразного толстяка в эпизоде похищения Варенухи это только визит Бориса Пастернака к Мандельштаму. И действие, которое совершает толстяк до появления в том эпизоде Азазелло, это то, с чем Пастернак приходил к Мандельштаму перед арестом поэта. Азазелло появился только после того, как толстяк с кошачьей физиономией ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

«— Это вы, Иван Савельевич?

Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел перед собою какого-то небольшого толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.

— Ну я, — неприязненно ответил Варенуха.

— Очень, очень приятно, — пискливым голосом отозвался котообразный толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз сверкнуло, и перед администратором возник второй — маленький, но с атлетическими плечами, рыжий как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой, съездил администратору по другому уху. В ответ опять-таки грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень».

Осип Эмильевич только Анне Ахматовой мог рассказать, что его телефонным звонком предупредили о недопустимости распространять написанное им стихотворение. По-видимому, о телефонном звонке не знала даже Надежда Яковлевна, если секретарша Анна Ричардовна бегает перед говорящим костюмом и не понимает, что происходит. Анализ других эпизодов романа, которые связаны не столько с написанным Мандельштамом стихотворением, сколько с фактами биографии Михаила Булгакова, подсказывает, что о предостерегающем звонке из ОГПУ Мандельштам рассказал Ахматовой в феврале 1934 года, когда она впервые приехала в его новую квартиру. Поэтому когда Борис Пастернак пришел к Мандельштаму и спросил, почему тот не прислушался к тому, о чем его предупреждали по телефону, Осип Эмильевич, который должен был даже опешить оттого, что Пастернаку известно о телефонном звонке, не стал с Борисом Леонидовичем даже разговаривать.

То, что Борис Леонидович пришел к Осипу Мандельштаму и прямо спросил, почему Мандельштам после звонка продолжал читать слушателям свое стихотворение, означает, что Пастернак никакой информации о стихотворении про Сталина в ОГПУ не передавал. В ОГПУ были те, кто разделял взгляды Осипа Эмильевича, и они телефонным звонком предупредили поэта об опасности. Но Мандельштам это предупреждение игнорировал. После пощечины Алексею Толстому уже не по телефону, а через Бориса Пастернака те же люди хотели дать Мандельштаму какой-то совет, но...

Но Осип Мандельштам не стал слушать то, что ему собирался сказать Пастернак, а заявил, что к аресту готов, после чего предложил Пастернаку побыстрее уйти. Борису Леонидовичу ничего не оставалось, как сказать напоследок: «Ждите, за вами скоро придут».

Последствия написания стихотворения

Современные историки связывают начало массовых репрессий 30-х годов с убийством в Ленинграде Сергея Мироновича Кирова 1 декабря 1934 года. Но Михаил Булгаков в тексте своего романа говорит, что за точку отсчета надо брать дату написания Мандельштамом стихотворения про Сталина. В эпизоде прощания мастера с Москвой Михаил Афанасьевич сообщает нам, что последствия написанного Мандельштамом стихотворения были сравнимы с последствиями урагана, который выкорчевывает деревья и выбрасывает на берег речные суда. Причем обычные люди от этого урагана не пострадали.

«Группа всадников дожидалась мастера молча. Группа всадников смотрела, как черная длинная фигура на краю обрыва жестикулирует, то поднимает голову, как бы стараясь перебросить взгляд через весь город, заглянуть за его края, то вешает голову, как бы изучая истоптанную чахлую траву под ногами.

Прервал молчание соскучившийся Бегемот.

— Разрешите мне, мэтр, — заговорил он, — свистнуть перед скачкой на прощание.

— Ты можешь испугать даму, — ответил Воланд, — и, кроме того, не забудь, что все твои сегодняшние безобразия уже закончились.

— Ах нет, нет, мессир, — отозвалась Маргарита, сидящая в седле, как амазонка, подбоченившись и свесив до земли острый шлейф, — разрешите ему, пусть свистнет. <...>

Воланд кивнул Бегемоту, тот очень оживился, соскочил с седла наземь, вложил пальцы в рот, надул щеки и свистнул. У Маргариты зазвенело в ушах. Конь ее взбросился на дыбы, в роще посыпались сухие сучья с деревьев, взлетела целая стая ворон и воробьев, столб пыли понесло к реке, и видно было, как в речном трамвае, проходившем мимо пристани, снесло у пассажиров несколько кепок в воду. <...>

— Свистнуто, не спорю, — снисходительно заметил Коровьев, — действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто ну очень средне!

— Я ведь не регент, — с достоинством и надувшись, ответил Бегемот и неожиданно подмигнул Маргарите.

— А дай-кось я попробую по старой памяти, — сказал Коровьев, потер руки, подул на пальцы.

— Но ты смотри, смотри, — послышался суровый голос Воланда с коня, — без членовредительских штук!

— Мессир, поверьте, — отозвался Коровьев и приложил руку к сердцу, — пошутить, исключительно пошутить... — Тут он вдруг вытянулся вверх, как будто был резиновый, из пальцев правой руки устроил какую-то хитрую фигуру, завился, как винт, и затем, внезапно раскрутившись, свистнул.

Этого свиста Маргарита не услыхала, но она его увидела в то время, как ее вместе с горячим конем бросило саженей на десять в сторону. Рядом с ней с корнем вырвало дубовое дерево, и земля покрылась трещинами до самой реки. Огромный пласт берега, вместе с пристанью и рестораном, высадило в реку. Вода в ней вскипела, взметнулась, и на противоположный берег, зеленый и низменный, выплеснуло целый речной трамвай с совершенно невредимыми пассажирами. К ногам храпящего коня Маргариты швырнуло убитую свистом Фагота галку».

Стихотворение Мандельштама нельзя было услышать, зато можно было увидеть, к чему привело его написание.

А ведь Коровьев заверял Воланда, что он намеривается «пошутить, исключительно пошутить».

P.S. Фаина Григорьевна Раневская была хорошо знакома с Анной Андреевной Ахматовой. В годы войны обе были эвакуированы в Ташкент, где в то время жила и Елена Сергеевна Булгакова, которая там же, в Ташкенте, под большим секретом ознакомила Анну Андреевну с романом.

Позднее в одном из своих писем Маргарите Алигер Раневская писала:

«В Ташкенте я часто у нее ночевала — лежала на полу (комната была так мала, что для второго ложа не было места) и слушала “Мастера и Маргариту” Булгакова. Анна Андреевна читала мне вслух, повторяя: “Фаина, ведь это гениально, он гений!”»

По восклицаниям Анны Андреевны нетрудно догадаться, что имена конкретных людей, которые стоят за образами целого ряда персонажей романа «Мастер и Маргарита», поэтесса разгадала. И неудивительно, ведь все реальные события, которые Михаилом Афанасьевичем были переработаны в эпизоды «московских глав» романа, происходили либо с участием Анны Ахматовой, либо у нее на глазах.