Темы и вариации

Тема пушкинских реминисценций в творчестве Бориса Пастернака не нова. Сама по себе постановка вопроса логична и закономерна. После того как в русскую литературу вошел Пушкин, вся история культуры разделилась на «до» и «после», этот период стал началом отсчета, ориентиром, недосягаемым образцом. И нет, по всей вероятности, ни одного сколько-нибудь крупного литератора, пишущего на русском языке, который так или иначе не упомянул бы в своих работах художественное наследие поэта, его эстетические взгляды, его самого.

В этом смысле Борис Пастернак не является исключением. Отсылки к биографии Пушкина и пушкинским текстам несут и его стихи, и его проза. Немногочисленные по сравнению с общим корпусом написанного статьи тоже имеют связи с пушкинским наследием, что видны при внимательном рассмотрении.

Существует немало работ, посвященных отдельным направлениям или аспектам этой темы, среди которых стоит назвать хотя бы уже классические работы Кристофера Барнса, Константина Поливанова, Вадима Баевского.

Наша задача скромнее. Вместо подробного аналитического разбора по возможности перечислить все эти аспекты. И не исключено, что такое перечисление даст возможность отыскать что-либо до настоящего времени ускользнувшее от внимания исследователей, просто потому, что поиски в данном направлении не велись, поскольку это направление как бы не существовало, о его наличии не думали.

Выделим несколько аспектов, наиболее очевидных. Наименования их условны и могут изменяться в ходе исследования. По нашему мнению, главное в данном случае — наметить общую схему, а потом уточнять отдельные детали. В первую очередь это смысловой аспект. Отсылка при этом идет не к конкретному тексту, а к той или иной пушкинской мысли, трактовке событий и явлений, выходящих за пределы чистой эстетики. Такова тема назначения поэта и поэзии, трактовка исторического пути России, понимание каких-либо политических катаклизмов. Наиболее показательный, на наш взгляд, пример — восприятие Борисом Пастернаком стихотворения «Стансы» и проецирование близкой исторической ситуации на современные ему реалии.

Если у Пушкина выражено чаяние изменений, торжества справедливости:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни,

то у Бориса Пастернака это интерпретируется как заклинательная формула, заимствованная у Пушкина, формула, которая определяет новый этап, по мысли Бориса Пастернака — новый виток истории:

Столетье с лишним — не вчера,

А сила прежняя в соблазне

В надежде славы и добра

Глядеть на вещи без боязни.

Второй аспект, который бы следовало отметить, это аспект визуальный. В стихах и прозе Бориса Пастернака он также присутствует в значительной степени. Сама культурная среда, в которой воспитывался сын известного художника, академика живописи Леонида Осиповича Пастернака, это среда визуальных искусств.

Вот один из примеров. В стихотворении 1914 года «Возможность», где едва ли не впервые у Бориса Пастернака можно обнаружить пушкинские реминисценции, все построено на отсылке к зрительному ряду:

В девять, по левой, как выйти
                                            со Страстного,

На сырых фасадах — ни единой
                                                       вывески.

Здесь не только четко задано направление движения — в частности, направление, куда следует устремить взгляд наблюдателю, — но и едва ли не угол зрения, под которым надо смотреть. Это левая сторона, если двигаться по бульвару от Страстного монастыря. Очевидно тут и влияние кубизма или ориентировавшихся на стилистику кубизма художественных объединений — в частности, объединения «Бубновый валет». Художники этого объединения многое заимствовали у безымянного повседневного искусства. Работы их часто были выполнены в нарочито лубочной стилистике, например под непосредственным влиянием вывесок лавок и магазинов.

Но следует учитывать, что стихотворение является отсылкой к творчеству художницы Натальи Гончаровой, тезки и однофамилицы жены Пушкина, а также дальней ее родственницы. Крупная персональная выставка этой художницы проходила на Большой Дмитровке в Москве в 1913 году. Таким образом, идя по левой стороне, наблюдатель движется по Страстному бульвару к Тверскому, где стоял тогда памятник Пушкину, удаляясь именно от Большой Дмитровки. При этом в стихотворении возникают детали, отсылающие и непосредственно к пушкинским текстам. Строку

Форточки наглухо, конторщики
                                                     в отлучке

можно понимать как реминисценцию из романа в стихах «Евгений Онегин»:

Открыты ставни; трубный дым

Столбом восходит голубым,

И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз

Уж отворял свой васисдас.

«Васисдас» это и есть окошко в двери или форточка.

Впрочем, у Бориса Пастернака в этом стихотворении присутствует и другой аспект из числа тех, о которых идет речь. Это аспект ассоциативный. Сама улица, памятник работы Опекушина, фамилия художницы рождают ассоциативные связи с биографией и судьбой великого поэта.

Спит, как убитая, Тверская,
                                            только кончик

Сна высвобождая, точно ручку.

К ней-то и прикладывается
                                 памятник Пушкину,

И дело начинает пахнуть дуэлью...

..........................................................................

Во-первых, он помнит, как началось
                                                   бессмертье

Тотчас по возвращеньи с дуэли, дома,

И трудно отвыкнуть. И во-вторых,
                                                 и в-третьих,

Она из Гончаровых, их общая
                                                     знакомая!

Надо отметить, что и город в целом ассоциировался у Бориса Пастернака с этим памятником, с которого, по его мнению, и следовало начинать знакомство с Москвой.

О текстовом аспекте реминисценций из Пушкина мы говорить подробно не будем. Этот поворот темы наиболее привычен. Хотя, что следует особо подчеркнуть, аспекты не просто варьируются, но и сочетаются. Так, в цикле «Тема с вариациями» наряду с визуальным аспектом, продиктованным известными картинами Айвазовского и т.д. (вплоть до упомянутого памятника на Тверском бульваре):

Скала и шторм. Скала и плащ
                                                        и шляпа.

Скала — и Пушкин,

имеются текстуальные переклички, более значительные, нежели визуальные. Например, такая: «На берегу пустынных волн / Стоял он, дум великих полн» — «Был бешен шквал».

Охарактеризуем в заключение еще один аспект данной темы, по нашему мнению, исследователями, как правило, не учитываемый. Мы бы назвали такие реминисценции и переклички вербальными. Под определением вербальный аспект мы подразумеваем не всегда или не полностью осознанные заимствования Борисом Пастернаком из пушкинских текстов или отсылки к ним. Это, так сказать, «звуковая память», то, что запечатлел слух, но не обязательно оно соотнесено в сознании с первоисточником, возможно, оно с ним и не связывается.

Цикл «Петербург» 1915 года открывается такой строфой:

Как в пулю сажают вторую пулю

Или бьют на пари по свечке,

Так этот раскат берегов и улиц

Петром разряжён без осечки.

Сам по себе образ пули, всаживаемой в пулю, нетипичен для стихов Бориса Пастернака, но еще более странным кажется звуковое облачение этого образа. По нашему мнению, данная формулировка есть звуковая реминисценция из пушкинской прозы. В повести «Выстрел», где речь идет об отложенной дуэли, упоминается картина, о которой рассказчик говорит: «Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую».

В той же пушкинской повести из цикла «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» используется и не вполне типичное словосочетание «разрядить мой пистолет» (ср. «разряжён без осечки») в значении «выстрелить». А если принять во внимание, что сюжет строится вокруг повторной дуэли при свечах, то присутствующие в ранних редакциях цикла стихов, но впоследствии убранные Борисом Пастернаком строки

Как в пулю сажают повторную пулю

Или жарят по пламени свечки

также свидетельствуют о первоисточнике, откуда заимствован этот смысловой образ, являющийся, по сути, звуковой реминисценцией. Нетипичность его и является четким опознавательным знаком.

Впрочем, это материал для отдельного развернутого исследования.