Леониду С.

Раннее утро. Плохая дорога.
Матовые фонари.
Тени навстречу летят одиноко
В свете балтийской зари.

Чуть лиловато и чуть синевато,
А в лобовом — как всегда:
Сельская местность, по сорок два ватта
Лампочки и провода.

Старый таксист открывает окошко,
Целит окурком в кювет.
Лена в запачканных черных сапожках
Дремлет в пути на «литвед».

Стелет, как будто заело пластинку,
Хриплый французский шансон.
С неба слетают и тают снежинки
И ускользают, как сон.

Чудится, будто в безлюдном приходе
Светится иконостас:
Тихо архангел на землю нисходит,
Просит смиренно за нас.

Друг просыпается где-то в Сибири
И к телефону идет
Нам позвонить — только в темной квартире
Трубку никто не берет...

Утро. Молчанье в сибирской однушке —
В таксомоторе гудки.
Дом и страна у Христа на прослушке:
Звезды — пути — огоньки...


Ангел

Над соснами, над облаками
Обрывок радуги светил.
А значит, кто-то был над нами
И этот свет не погасил.

Он летним днем придумал дождик,
Чтоб мы под общий дождевик
Зашли вдвоем, а вышли позже —
Втроем — к заливу напрямик.

Он за спиной стоял у тропки,
Организовывал прибой
Морской волны. Касался кротко
Твоей руки моей рукой.

Он нас двоих любил — и все же —
Вдруг, не оставив нам примет,
Исчез. Потом придумал дождик,
И сосны, и над ними — свет.


В Александровском дворце Николая II

...так вещь переживает человека —
И никакой посмертной пустоты,
Век проживет, а может быть, два века —
Уже с другим хозяином на «ты».

А что ей скажешь, в смысле вещи этой?
Неужто пожуришь и попрекнешь?
Мы шли по залам — по стране предметной,
Чей император сгинул ни за грош.

Конечно! При советской, новой власти
Не выходило в прежнем падеже
В счета внести рождественские сласти,
Яичко заказать у Фаберже.

Но стал ли хоть на миг угрюм, растерян
Цветок, солдатик, рыцарь на ларце,
Узнав, что их хозяин был расстрелян,
Что им одним стоять в пустом дворце?


* * *
Ты в моей забыла спальне,
собирая вещи,
бусы... Я нашел, их жаль мне:
вижу ранки трещин.

Наш разлад не пережили
камешки агата.
Все равно под слоем пыли
ярки, как когда-то.

Встречу я тебя однажды,
примешь бусы эти.
Жизнь большая, и не важны
мелких трещин сети.


* * *
Цветы политы. Будто дождь прошел
Над тропиками, стёк с корней — в тарелки.
Водой набух пластмассовый горшок,
Как желтые жуки, налились стрелки.

Но с молчаливой грустью смотришь ты
На завязи, на их внезапный роспуск:
Политы мексиканские цветы,
А ты... Опять не вышло съездить в отпуск.

Под вечер за продуктами пойдешь —
На окна взглянешь — капельки на стеклах,
Как будто вправду был в квартире дождь
И ты сама под ним чуть-чуть промокла.


Рождение Венеры

Она за шторкой родилась
В подтеках капель
И пенным локтем оперлась
О потный кафель.

Был ванны створчатый оскал,
Как пасть бивальвий.
Причастность к морю выдавал
Акрил с эмалью.

Стекал волос ее поток
На грудь, на спину.
Сандалии легли у ног,
Как два дельфина.

Еще — была отражена
В зеркальной дверце
На миг, когда звала она
Дать полотенце.

Мелькнула шторка, я застыл
У края ванны...
И Боттичелли ей простил,
И Тициана.


Сирень
(На тему Луи Арагона)

Я просыпаюсь часто-часто,
В лицо мне снова бьет сирень.
Мой сон как фильм: идет с той части,
Где ты ушла. Я сплю весь день.

Я думаю: где был, когда ты
Меня встречала наяву,
По ту границу аромата,
Которым я теперь живу?

Опять засну — хочу обратно
Войти в страну твоих садов,
Но там — сиреневые пятна
Былых надежд и нет следов.

Скажи, как ты меня забыла:
Спокойно, как спадает лист?
В отчаянье, где с новой силой
Сиреневая грянет кисть?

Сирень, что нас держала в лапах,
Уйдет в потемки, в глубь садов.
И все же не иссякнет запах,
Он — музыка прощальных слов.