Часть вторая

1

— Гульджан?

Все это произошло на глазах не только Насреддина, но и Ганевина де ла Круа, тоже вскочившего с места, а также трех-четырех слуг, с обнаженными ножами прибежавшими на помощь своему господину. Горгий сидел в тылу этой неожиданной группы свидетелей и держал в руках поднятую чашу, словно не зная, что с ней делать.

В течение секунд случилось понимание того, кто в чем обманут. Ганевин кинулся вслед за «девушкой», которая пыталась прикрыть остатками шаровар свою волосатую ногу. Насреддин задумчиво вернулся к Горгию, кажется, единственному, кто был не очень расстроен случившимся.

Впрочем, поразмыслив, Насреддин решил, что они тоже с хозяином удачно вывернулись из ситуации. Что бы предпринял де ла Круа в их отношении за то, что они вторглись в интимную сферу его мечтаний, так решительно и нагло вторглись? В лучшем случае приказал бы спустить с лестницы. А она тут была весьма высокая. О том, что бы он сделал в худшем случае, не хотелось даже и думать.

Насреддин и Горгий хотели было незаметно удалиться, но поняли, что их не выпускают, охрана Ганевина хмуро стояла в дверях.

Наконец переполох унялся.

Перед поэтом и его гостями сидел маленький, тщедушный человечек с кровоподтеком на щеке, в остатках прежнего гардероба и смотрел затравленно исподлобья.

Хозяин дома сел рядом со своими гостями; кажется, особого зла он на них не держал. Все же своим визитом они вскрыли дурацкую ситуацию, в которой он находился последний месяц.

Жулик, носивший странное имя Осмос, рассказал свою историю. Оказывается, он был казначеем у правителя одного небольшого острова в дне пути на север. Проворовался, из-за любовницы пострадал и решил бежать, воспользовавшись ее одеждой.

Попал на галантного кавалера Ганевина де ла Круа и застрял в плену, где изображал полное незнание франкского языка, да и всех других языков. Отвечал на обращаемые к нему фразы неясным писком. Мусульманская гаремная одежда давала ему возможность скрываться от тех, кто хотел бы его найти. Но нежно и духовно влюбленный в свой надуманный образ, Ганевин все же держал даму своего поэтического сердца под серьезной охраной, из-под которой ему было никак невозможно бежать.

Горгий и Ганевин поднимали чашу за чашей в ознаменование избавления рыцаря де ла Круа из ловушки очень глупой ситуации, а Насреддин проваливался в пропасть отчаяния все глубже.

Где теперь ему искать Гульджан!

Он представил себе громадный, окружающий его морями, песками, горами великий Восток, себя, маленького, и даже без любимого верного ишака, и в груди у него завозилась буря.

Что теперь делать?!

Только под вечер рыцарь отпустил их с Горгием из своего поэтического каземата. Выделил двух провожатых. Насреддин поддерживал своего выпившего друга. Сзади шли молчаливые охранники. Вниз, под гору, идти было легче, чем в гору, но все равно движение осуществлялось нога за ногу. Ходжа размышлял о своих печальных перспективах и какое-то время не обращал внимания на сопровождающих, а когда дошло до дела, едва не пропустил подлое нападение.

Оказывается, вооруженные длинными критскими (а как их иначе назвать?) ножами охранники одновременно кинулись на сопровождаемых гостей своего хозяина, судя по всему, получив приказ об этом.

Для чего это понадобилось доблестному рыцарю де ла Круа, ясно. Он боялся, что сумасшедшая история про его длительную поэтическую влюбленность в беглого казнокрада, скрывающегося под мусульманским никабом, станет достоянием всего Средиземноморья. Он мог взять с них слово молчать. Но кто в наше время верит данному слову!

Значит — смерть!

Длинный критский нож вошел Горгию в бок, и у него запузырилась кровь на губах. Луна, как будто специально к этому моменту вышедшая из-за кокетливой тучки, облила картину убийства мертвенным своим серебром. Уворачиваясь от второго, ничуть не менее длинного ножа, Насреддин был вынужден бросить тело умирающего хозяина и друга на каменистую тропу. Охранник рыцаря пролетел, промахнувшись и матерясь не по-франкски.

Второй вынул свой окровавленный нож из бока Горгия и облизнул его, что в лунном освещении выглядело как сценка из старинного бестиария.

«Что за дьяволы живут на этом проклятом острове!» —  только и успел подумать Ходжа, становясь в привычную боевую стойку суфийского дервиша. Не только сложные разговоры и туманные поступки являются оружием постижения истины. Кое-что можно сделать руками. Двигаясь несколько боком, Насреддин ударил большим пальцем босой ноги промахнувшемуся охраннику под коленку, и тот, застонав, осел. Убийца Горгия, краем глаза увидев, что произошло, страшно и грязно сплюнув, в полуприседе, раздвинув руки, двинулся к Насреддину. Тот, совершив почти неуловимый пируэт, большим пальцем второй своей босой же ноги чиркнул ему по горлу, чего хватило, чтобы выбить кадык и вывести его из равновесия. Он грохнулся на дорогу, разбрасывая и так уже раздвинутые руки.

Первый охранник опять уже был «на коне»; чуть припадая на ударенную ногу, он попытался все же напасть, хотя уже и не столь уверенно, на этого странного араба.

Насреддин дернулся в его сторону, отчего воин обернулся и захромал вверх по тропе. Но Ходжа не мог дать ему уйти, схватил увесистый камень и поразил негодяя в спину.

Горгию было уже не помочь, жизнь вышла из него. Ждать появления новых слуг господина де ла Круа не имело ни малейшего смысла. Насреддин закрыл Горгию глаза и канул в ночи.

2

Описывать, какие и как долго претерпевал перипетии Насреддин в последующий месяц, нет никакого смысла. Начнем с того места, когда он вернулся на старую дорогу.

Когда Насреддин приближался к Сидонскому порту, он уже немного овладел собой. Перестал тешить себя парадоксальной надеждой, что некие новые пираты захватят его трирему и заберут его в какой-нибудь высоченный замок.

Во-первых, Симург.

Верный своим правилам, ишак находился в том самом месте, где его оставил хозяин. Правда, по его внешнему виду нельзя было сказать, что он только благоденствовал в этом стойле. На спине были видны следы плетки — стало быть, выгоняли и на работы. Насреддин обнял друга за шею, тот радостно заревел, понимая, что с этого момента жизнь его существенно изменится.

Во-вторых, Бадруддин ибн Кулар. Надо навестить старика. Найти в себе силы извиниться за то, что пока его воля не выполнена, проведать мальчика Омара, может быть, взять его с собой в очередное странствие.

В-третьих, Ибн Сина. Надо выполнить свое давнее желание. Не может быть, чтобы встреча с таким великим человеком не послужила чему-нибудь полезному в его, Насреддина, жизни.

Следуя своему всегдашнему правилу, Насреддин пристал к большому каравану, следующему в Багдад. Не надо забывать и о существовании столицы полумира. Проведать Гаруна аль-Рашида: так же ли он безрассуден и романтичен, как был в прошлую их встречу?

К наимудрейшему он отправляться не собирался. Ему было стыдно. Старик предоставил в его распоряжение все возможности огромного и старинного суфийского ордена, а он оказался недостойным дервишем. Позже!

Чем дальше Насреддин отодвигался от великого моря, которое не подарило ему счастья, тем полнее и энергичнее билось его сердце, как будто копыта Симурга выбивали новый, оптимистический ритм.

И вот они, стены великого города.

Одновременно четыре каравана с четырех сторон подходили к нему, пыля и гремя колокольчиками.

Носились тучи собак, привлеченных возможностью поживиться. Войско стражников, привлеченных тем же самым, было не намного меньше.

Перед воротами стоял глашатай халифа и громким голосом зачитывал приметы «злонравного и преступного Ходжи Насреддина».

— Надо же, Симург, прямо сразу, я еще не успел въехать в город, а меня уже ловят.

— «Лицом кругл, роста не то чтобы высокого, но и не слишком мелкого, ездил на ишаке. Безбородый».

— Это что-то новенькое, Симург. Когда я успел потерять бороду? — Ходжа потрепал черные кудельки у себя на подбородке. — Впрочем, так даже лучше. Всем, кто захочет ко мне пристать, я предъявлю вот это.

Помимо караванов, привлекло внимание Ходжи и новое зрелище: большущий палаточный лагерь у Южных ворот. Было заметно, что люди обосновались здесь уже довольно давно. Старухи скучно готовили еду у полевых, наскоро сложенных кухонь. Мальчишки и собаки бегали туда-сюда — ну этим-то всегда все нипочем. Да нет, одни носятся, другие плачут на руках исхудавших, изможденных матерей.

— Что это такое, Симург?

Спросил осла, ответил человек — старик в белом тюрбане и с суковатой палкой в худой руке:

— Голод в Ташгане.

— Где это?

Старик махнул рукой куда-то себе за спину:

— Там. На юге. Они пришли в Багдад, больше им идти некуда.

Язык у этих ташганцев был хоть и арабский, но с такими длинными окончаниями слов, что язык сломаешь.

Довольно скоро Насреддин разобрался, в чем дело. На самом деле случилась пыльная буря в местности, что располагалась ниже по Евфрату, урожай погиб, а начальник местности отказался выдать помощь, хотя, как утверждают, зерно у него было. Теперь люди ищут справедливости у халифа.

— Как же, найдут! — послышался голос другого старика, еще более худого, чем тот, что вступил в разговор первым.

Насреддин сел было на Симурга, намереваясь немедленно пробираться в город, ведь у него были свои возможности для вмешательства в ситуацию. Правда, история с Гульджан еще не закончена и к доброй воле Гаруна аль-Рашида еще придется прибегать и кое-что с ним утрясать. Так что в данном деле надо обойтись другими средствами.

Он огляделся.

Рев проходящих верблюдов на минуту стих, и стал слышен тихий, тонкий, как комариный писк, стон, исходящий от лагеря.

Плакали дети.

Много детей, слышно только тех, что в ближайших палатках.

«Попробуем обратиться к нашему щедрому купечеству», — подумал Насреддин.

Среди подошедших караванов, которые заполонили площади перед воротами, должен быть какой-нибудь с запада. Логичнее всего было предположить, что искать его следует у Западных ворот.

Огибая людское сборище по широкой дуге, Насреддин добрался до нужного места.

И надо же какое счастье — дамасский караван! Насреддин спросил, где может найти главу его. В толкотне верблюдов и мулов ему указали место, где можно было найти предводителя пустынной эскадры. Он беседовал с каким-то чином из охраны Западных ворот. Разумеется, обсуждали размер мзды, которую торговцам предстояло уступить в пользу охранников.

Руководитель каравана (Насреддин узнал этого толстяка) и охранник  ударили по рукам. Юсуп Мансур, племянник старого дамасского купца Хурдека аль Салями, у которого трудился погонщиком еще Бадруддин ибн Кулар, начал отсчитывать золотые динары.

Наконец процедура была закончена. Юсуф Мансур, превратившийся за прошедшие годы в большого бородатого толстяка преклонных лет, со вздохом отвернулся и дал команду своим погонщикам:

— Двигайтесь.

Увидев Насреддина, он сразу его узнал и еще больше помрачнел.

— Тебе нужно пройти в город? — мрачно спросил Юсуф.

— Нет, у меня есть дело по эту сторону стен, — бодро отвечал Ходжа.

— Какое дело?

— Надо спасти людей от голода.

Купца аж перекосило, он по своей природе не был готов к тому, чтобы тратить добро на ерунду.

— Я не понимаю тебя.

— Понимаешь. А если не понимаешь, сейчас поймешь.

Увидев, что хозяин разговаривает с каким-то незнакомцем, к Юсуфу подошли трое помощников. Двое из них, на счастье, были внуками дамасского деда. Они видели в своей жизни Насреддина, и не раз, и немало видели от него хорошего, так что они обрадовались. И прекрасно помнили, что их дед всегда в высшей степени почтительно относился к этому человеку.

— Я ничего не дам тебе! — сухо и быстро сказал Юсуф, и это было его ошибкой.

— Я прошу немного, всего лишь хлеба.

Внуки с непониманием поглядели на Юсуфа.

— Возьми оставшиеся вчерашние лепешки.

— Это оскорбительное предложение.

Слово за слово положение прояснилось. В общем, Юсуф Мансур не посмел в присутствии стольких свидетелей отказать Ходже Насреддину, но предупредил:

— Я расскажу хозяину о твоем самоуправстве.

— Расскажи ему о своей жадности, и он прикажет тебя высечь.

Кончилось тем, что жадный купец, сердце которого обливалось кровью, отдал в распоряжение этого наглеца Ходжи двух верблюдов, груженных восемью мешками пшеницы, на которую у него, естественно, были свои виды.

Насреддин во главе своего небольшого каравана отправился к лагерю голодающих. Выбрал там двух пожилых, вызывающих доверие солидных мужчин, велел им взять в руки по зерновой мерке и распределять пшеницу между голодающими. К мешкам тут же выстроилась длиннющая очередь. Насреддин, удовлетворенный результатами своей диверсии, поехал дальше — посмотреть, что происходит в Багдаде.

Ничем особенно новым и странным великий город не удивил наездника Симурга.

Духаны были на местах, фонтаны тоже, не говоря уж о стражниках и минаретах.

Пыльный, жаркий воздух был переполнен слухами — это главное, что производит столичный город, и одновременно это самая лакомая пища.

Говорили, что умер византийский император в Константинополе и очень может быть, что халиф пойдет войной на неверных.

Говорили, что повсюду неурожаи: в одном месте от дождей, в другом от пыльных бурь. Насреддин знал, что это не слух.

Но, слава Аллаху, в Багдад все доставляют в достаточном количестве, и голод великому городу не грозит.

Говорили, что египетский бей напал на остров Кипр.

Говорили, что Гарун аль-Рашид счастлив со своей новой женой и теперь не выходит в ночной Багдад.

Говорили, что во дворце Гаруна аль-Рашида появилась механическая золотая птица и что она поет разными голосами.

Говорили, что в Багдаде снова появился Ходжа Насреддин и халиф отдал приказ схватить его во что бы то ни стало.

— Ерунда, — возражал этим разговорам Насреддин, беззаботно смеясь.

— Нет, стражники халифа уже месяц гоняются за ним по всему городу, только поймать не могут.

— Не надо верить всем слухам, не может Насреддин месяц скрываться от стражников, потому что...

Тяжелая рука рассерженной власти легла на плечо Ходжи. Он обернулся и увидел стражника с наставленным на него копьем.

— Слазь! — была команда.

Стражник был не один. В тут же собравшейся толпе послышались испуганные голоса. Здесь явно было много сочувствующих, но стражники все подбегали и подбегали.

— Ты Ходжа Насреддин, — рявкнул старший.

— Ты это сказал.

— Вяжите его.

Уж что-что, а орудовать веревками стражники умеют здорово. В толпе послышались возмущенные голоса. В общем-то не готовый к такому повороту событий, Насреддин немного растерялся, оглядывался как бы в поисках помощи. И тут в толпе мелькнуло знакомое лицо. Ах ты, это Юсуф Мансур!

Подъехал на великолепном коне богато одетый всадник, явно имеющий какое-то отношение к дворцовым людям.

— Что тут?

— Да вот, благородный уважаемый купец указал на этого как на Ходжу Насреддина. Вяжем, мол.

— Признается?

— Нет.

— Ведите в караулку.

И Насреддина потащили сквозь толпу.

— Что делать с ишаком? — спросил старший стражник.

— Дарю его тебе, — сказал человек на прекрасном коне.

Караулка при Багдадской тюрьме была огромной, но тем не менее тесной. Там стояли, лежали, спали, испускали ветры, плакали десятки самых разных по виду горожан, проштрафившихся перед бдительной властью.

Стол мирового судьи стоял у стены, там сидел потный, беззубый, жирный кади, вершивший немедленное правосудие.

К нему подтаскивали нарушителя, он коротко выслушивал состав преступления и выносил вердикт. Отсюда можно было выйти и получив удар палкой по халату, и на виселицу.

Вот подтаскивают убогого работника без халата, в одной потной рубахе до колен.

— В чем его вина?

Секретарь суда, стоящий рядом с длиннющим свитком, где были обозначены вины всех присутствующих, зачитывает:

— Мочился в фонтан Ибн Мансура на рассвете.

— Три удара палкой — и пошел вон.

Следующий — голодный на вид мальчишка с подбитым глазом.

— В чем его вина?

— Украл вареную курицу из супа в духане у Восточных ворот.

— Пять ударов палкой.

Подводят довольно приличного вида старика с четками в руках и сбитой немного набок чалме.

— В чем его вина?

— Высказывал сомнения в величии халифа Гаруна аль-Рашида.

— На год в городской зиндан.

Старик страшно завыл и закричал, что готов искупить свою вину.

Судья что-то кивнул секретарю, и старика уволокли.

Где-то тридцатым по очереди подтащили Насреддина к судье.

— В чем его вина?

— Почтенный дамасский купец донес, что он Ходжа Насреддин.

Судья разлепил сонный глаз и внимательно посмотрел на обвиняемого. Ходжа стоял не улыбаясь, без ишака и смотрел на судью покорно, без всякого вызова.

Судья пощелкал пальцами в воздухе. Секретарь тут же подал ему свиток с приметами опасных преступников. Толстяк пошевелил толстыми губами:

— Проверь его бороду.

Стражник, державший Насреддина за руку, толстыми пальцами так дернул преступника за растительность на подбородке, что преступник взвыл.

— Пять ударов палкой почтенному дамасскому купцу.

— Он не ожидает окончания суда.

— Запиши за ним.

— А этого куда?

— В шею.

Оставив все базары, духаны, караван-сараи города без внимания, Насреддин счел за благо удалиться из Багдада.

В голове его сидела злая мысль о новой жене халифа: «Кто она? Может быть, Гульджан? Надо бы остаться в Багдаде. Нет, слишком опасно. И потом, где Симург? Сначала надо найти того стражника, которому высокородный негодяй сделал такой дорогой подарок. У каких он стоял ворот?»

Пробираясь сквозь толпу к Западным воротам, Насреддин осторожно поглядывал по сторонам. Ему было почему-то тревожно в этом очень знакомом, почти родном городе. Да, надо бы разобраться в своих чувствах.

Вот большой водоем Четыре Утопленника. Откуда, интересно, пошло это странное название? На каменных его берегах сидели мелочные торговцы, те, у кого не было средств, чтобы заплатить за место на большом базаре. Посматривая на них сочувственно, Насреддин миновал это скудное торжище, обогнул мечеть Ибн Хусейна — и вот они, Западные ворота. Перед ними было довольно пустое пространство, так что подойти и разыскать Симурга среди скота у коновязи непосредственно у ворот было невозможно. Стражники лениво лежали в короткой тени крепостной башни, выставив на солнце ноги в худых сапогах, а то и просто в башмаках. Гарун аль-Рашид не очень-то заботился о своих вооруженных слугах.

Насреддин предавался этим ни к чему не обязывающим размышлениям. И тут на площадь перед запертыми воротами выкатилась арба, запряженная двумя массивными бурыми волами. Ходжа не мог не воспользоваться этим живым укрытием. Немного пригибаясь, словно двигался против дождя, он аккуратно пристроился за арбой. Отсюда кое-что было видно. Вон он, Симург, его можно узнать по большому звездчатому пятну на задней правой ноге.

Насреддин тихонько свистнул.

Симург навострил уши.

Насреддин свистнул еще раз, уже по-другому.

Симург повернулся, ища глазами хозяина. Нашел. Обрадовался. Был готов выполнять дальнейшие команды.

Насреддин зажмурил глаза. Это означало на их общем языке — умри!

Пользуясь тем, что повод был достаточно длинный, Симург покрутился на месте и аккуратно улегся на кучку грязного сена у себя под ногами.

Дальше все развивалось как по писаному. Один из стражников, проходя мимо коновязи, обнаружил труп животного. Побежал к начальнику, шумно храпевшему в тени стены. Он встал, смачно выругался и отправился посмотреть на своего дареного ишака. То, что он обнаружил, ему очень не понравилось. Ишак явно околевал, хотя внешне выглядел вполне даже сытым. Тем хуже: значит, какая-то хворь. А по распоряжению халифа никакие трупы, ни человеческие, ни трупы животных, не могли находиться на территории Багдада, их следовало до захода солнца вытаскивать за ворота города во избежание распространения заразы, столь возможной при такой жаре.

В общем, еще несколько испытаний — и Насреддин с Симургом объединились.

Теперь все мысли были о Гульджан.

Насреддин понял, что ни за что не сможет сейчас уехать из Багдада, подозревая, что его Гульджан тает в объятиях халифа.

Это, конечно, было только подозрение.

Это было просто маловероятно.

Но это было возможно!

Из предосторожности Насреддин обогнул город, потому что Западные ворота были теперь ненадежны — слишком много случилось возле них нежелательных событий. Вот теперь надо попробовать проникнуть в город через ворота Северные. Через них тоже впускают караваны. Так что утром следующего дня Ходжа опять был на территории города, пересек его в направлении дворца, стараясь быть предельно осторожным. Если бы речь шла о его собственной жизни, он бы так не напрягался. Всегда прежде ему помогали его беззаботный, легкий характер и вдохновение, которое подсказывало следующий шаг, всегда выносивший его из опасной ситуации. Сейчас разговор о судьбе Гульджан, и тут не до шуток. Возможно, она в руках могущественнейшего владыки земли.

Да, возможно.

Но вести себя надо так, будто она и в самом деле в гареме. Кто, скажите, мог бы послать всадников для нападения на кавалькаду, принадлежащую ас-Саббаху? Кто мог бы помочь бесследно исчезнуть девушке на этом Востоке, где все всё знают про всех?

Самый простой способ — подкупить одного из евнухов или старух гарема и узнать имя, но простой способ не значит самый лучший. Евнух мог и ошибиться.

Так что хочешь не хочешь, а придется пойти самому и посмотреть на нее, чтобы успокоиться.

Что ж, придется воспользоваться одним из старых тайных ходов, сведения о котором получены еще в период его обучения в подземной школе.

Придется ждать ночи.

Впрочем, пока есть чем заняться. Злобным и жадным Юсуфом. Он, безусловно, заслуживал наказания за свою подлость. «Можно было придумать веселую, не смертельную месть», — подумал Ходжа и тут же ощутил, что у него нет никакого желания заниматься жадным, глупым купцом. Не то настроение.

Он решил день посвятить обдумыванию плана проникновения в гарем. Разумеется, та дорожка, которой он воспользовался в прошлый раз, не годится. Там наверняка стоят предупрежденные люди. Но Гарун аль-Рашид зря думает, что он полный хозяин в своем дворце. Гарем не река, в него можно войти дважды — при условии, что будешь двигаться разными путями.

Насреддин поел, правда, без особого аппетита, чего не скажешь о Симурге, после недавней «смерти» аппетит у него был отменный. Потом Ходжа лег в роще на берегу большого арыка, в тени высоких финиковых пальм и знатно заснул, чтобы переждать самую жаркую часть дня.

Только стало смеркаться, он уже ехал на Симурге к той оконечности дворцового укрепления, где располагались кухни. Да, они были далеко от женской части, придется продвигаться, пересекая залы, которые наполнены непонятным дворцовым народом, но это и хорошо, что вблизи халифа всегда большая человеческая толкотня, в ней проще затеряться.

Симурга он привязал в укромном месте, чтобы ни у какого праздного шаталы не возникло желания на нем покататься в отсутствие хозяина, а то и присвоить себе.

Перебрался через арык, обогнул выступ башни. Вот и знакомая промоина в стене. Тут надо было вести себя очень осторожно, чтобы не съехать ногой в поток помоев, что текли с кухни. Хотя надо было сделать всего несколько шагов и сразу же толкнуть дверь, едва заметную в стене. Никто бы никогда не подумал, что это прямой путь во дворец. Правда, через дворцовый ледник. Настоящего льда тут, конечно, не было, потому что реки в этой части полумира не замерзали зимой, но имелись многочисленные довольно холодные камни, на которых и помещались в корзинах и ящиках дары огородов и свежевыловленная рыба. Тут было довольно холодно и совсем темно, только отдельные лучи падали через неплотно закрытые двери в дальнем конце помещения.

Стараясь не шуметь, Насреддин огибал емкости с припасами, держа курс на один из таких просветов.

Добрался.

Долго что-то выщупывал и прислушивался. Тут уже шла какая-то жизнь, хлопали двери, гремели крышки, ругались повара. Как бы тут проскользнуть незаметно?

С мягким, еле слышным скрипом Ходжа стал отворять старинную гниловатую дверь, сделал шаг вперед, и тут же ему на плечо властно легла чья-то рука.

«Аллах велик, — мысленно воскликнул Насреддин. — Это уже второй раз все в том же Багдаде!»

Он отлично знал, как ему отбиться от бдительного стража, но на звук борьбы прибегут другие, страж ведь наверняка не один здесь. Плюс паника, которую поднимут кухонные работники. Замысел Ходжи будет безусловно провален.

И все-таки он сделал это: провернулся под давящей на плечо рукой, сделал шаг в сторону и страшно ударил нападавшего между ног, тот протяжно застонал и, не отпуская халата Насреддина, рухнул на колени. Несколько лишних секунд заняло освобождение халата, потом рывок обратно в темноту, к дощатой гнилой двери, но там его уже ждало какое-то шестирукое чудовище, оно грозно шагнуло к нему, размахивая кинжалами и созывая подмогу.

Даже тихо уйти не дадут.

И драться бессмысленно. По окрестностям кухни стучат каменные пятки подбегающих стражников.

3

Следующая картина была как раз отлично освещена. Свет проникал сквозь огромный плафон в потолке и высокие, от пола до крыши, окна с разноцветными стеклами.

Повелитель половины мира ел халву маленькими кусочками, макая их в чашку с розовым вареньем, это был его любимый рецепт, и, когда он требовал себе подать именно халву и розовое варенье, все во дворце знали, что у повелителя отменное настроение и можно к нему приближаться, не опасаясь внезапной несправедливой расправы.

Насреддин стоял, удерживаемый двумя дюжими стражниками, с синяком под глазом, в порванном халате и с угрюмым выражением лица. По контрасту с ним Гарун аль-Рашид выглядел великолепно: весь в белом, подпоясанный широким золотым поясом, на котором висел маленький меч с огромными рубинами на рукояти.

Повелитель говорил. Красивый баритон негромким звучанием наполнял залу, немного соперничая своим тоном с маленьким фонтаном, бившим в углу.

В небольшом зале летнего отдохновения было довольно много народу. Помахивали опахала, за спиной повелителя стоял в полуприсесте «наимудрейший». Чалма на его голове тряслась, он старался не упустить ни слова из речи халифа. Собственно, в умении истолковывать и перетолковывать речь главы мусульманского мира и состояла его роль при дворе. Но Гарун аль-Рашид в своей сорокалетней непредсказуемости всегда оставлял своего главного придворного мыслителя на голодном пайке. Так что старик, далеко отодвинутый от трона и пребывающий на периферии властного дискурса, будучи иногда призываем для совета, начинал свою речь всякий раз в опасении, что ему не удастся завершить ее благополучно, с головой на плечах.

На этот раз халиф призвал какого-то мужика с базара и ведет с ним беседу как с равным или, по крайней мере, достойным внимания человеком.

Гарун аль-Рашид не дал «наимудрейшему» обжиться в ситуации, а просто выслал всех, даже носильщиков опахал, прочь из залы летнего отдохновения.

Какие у него могут быть тайны с мужиком?!

Когда все ушли, кроме, конечно, тех, кто держал Насреддина, халиф, удовлетворенно хмыкнув, бросил в рот последний кусочек халвы из драгоценной пиалы.

— Вот видишь, как обернулось дело.

— Вижу.

— Ты нагло говорил, что я не властен в своем собственном дворце.

— Я ошибался.

Гарун аль-Рашид возбужденно потер руки:

— И ты проник в мой гарем, чтобы показать, что даже он не находится в полной моей власти.

— Но заметь, повелитель, я не коснулся ничего такого, что было бы тебе дорого.

Гарун аль-Рашид поморщился:

— Меня не интересуют эти твои суфийские хитрости. Ты позволил себе разглядывать мою жену без моего разрешения, и что мне до того, что ты не собирался воспользоваться ее слабостью. Молчишь?

— Молчу.

— Боишься?

— Нет.

— Да, я знаю, что вы там у себя учитесь презирать смерть. И другого ответа я не ждал.

— Твоя власть.

— Это ты правильно заметил. Но убить тебя — слишком маленькое неудобство для такого человека, как ты.

— Как скажешь.

— У меня в руках нет ничего из того, что для тебя было бы дорого.

— Пожалуй.

— У меня нет в руках твоего друга, ибо у тебя нет друзей или они мне неизвестны.

Насреддин кивнул.

— У меня нет в руках твоего богатства, потому что ты презираешь богатство.

Насреддин кивнул.

— Твои учителя вне моей досягаемости, да и смерть этой старой крысы из подземной пещеры тоже вряд ли тебя расстроит, это будет только этап в каком-то круговращении лиц и понятий.

Насреддин шмыгнул носом. Гарун аль-Рашид имел в виду наимудрейшего.

Гарун аль-Рашид вдруг рассмеялся:

— У меня нет сведений о той девчонке, что ты навещал в гареме. Любишь ли ты ее — не знаю, да и, кроме того, она тоже — а жаль — вне моей досягаемости.

Ходжа закрыл глаза и сильно выдохнул, что не укрылось от глаз халифа.

— Не сомневайся, я, когда доберусь до нее, сдеру с нее кожу. Твои усилия в ее пользу не принесут ей счастья.

— Как знать.

— Не дерзи мне. Я халиф, а ты кусок дерьма под копытами моего коня.

Насреддин устало кивнул, показывая, что он совсем не склонен препираться.

Гарун аль-Рашид взял в руки пустую пиалу из-под халвы, нашел на ее донышке несколько крупинок лакомства, выскреб их длинными тонкими пальцами.

— Хочешь знать, что я против тебя придумал?

— Очень хочу.

— Я тебе скажу. Аллах надоумил меня.

— Аллах велик.

— Игра в правоверного мусульманина тебе не поможет. Эй, там, — обернулся он к запертым резным дверям, — пусть все войдут!

Осторожно, отдавая должное необычности момента, члены верховного дивана, визирь за визирем, сверкая дорогими халатами и разноцветными чалмами, вошли внутрь и после приглашения халифа тихонько сели на разбросанные полукругом подушки.

— В этот благословенный час послеполуденного намаза хочу вам представить, верные слуги мои, очень интересного человека.

Разноцветные чалмы и седые бороды клиньями заволновались, стали поворачиваться друг к другу. Что, мол, все это значит?

— Кто это, по-вашему?

Мудрецы дивана молчали.

— Наимудрейший!

Старичок, кряхтя, встал и, теряя сознание от собственной смелости, брякнул:

— По зрелом размышлении и если исходить из его внешности, это базарный вор, о величайший.

— Великий визирь!

— Если наимудрейший неправ, тогда это... водонос.

— Ладно, ну вас. Аллах просветил только мою голову, но не ваши.

— Как скажешь, величайший.

— Это Ходжа Насреддин!

После короткого шока некоторые отшатнулись, другие, более смелые, схватились за висевшие на поясе кинжалы. Калиф, поморщившись, успокоил их: ничего этого не надо.

Диван кипел, мудрецы и воины обменивались удивленными воскликновениями и закрывали глаза, отказываясь верить в сказанное. Трещали кости четок в пальцах.

— Пойман на месте преступления при попытке проникнуть в наш гарем.

Некоторые из членов дивана потеряли сознание, и первым — «наимудрейший».

Великий визирь, прокашлявшись, робко заметил.

— Почему же он тогда не казнен?

— Вот для этого я и созвал вас, советчики мои. Кто предложит подходящий способ казни?

Собравшиеся молчали. Нет, каждый из них имел на примете не меньше десятка надежных способов удаления жизни из человеческого тела, но слишком ответственно оказаться в положении человека, чей способ казни будет принят. Вдруг этот лукавейший Ходжа, как уже случалось, по слухам, много раз, останется в живых? Это рассердит повелителя половины мира.

Первым решился верховный мираб. Он высказался за введение во внутренности наглого преступника такого количества воды, чтобы внутренности эти разорвались и...

Гарун аль-Рашид обратился к главному конюшему.

Тот предложил раздирание лошадьми на площади при большом стечении народа, это еще будет мало.

Верховный пчеловод предложил бросить Ходжу в улей к голодным мазендеранским пчелам.

Были еще предложения связать Ходжу с чумным больным крепким канатом и ждать, пока Ходжа не заразится. Это ожидание для наглого насмешника будет весьма неприятным.

Начальник стражи Мади предложил прямо здесь снести голову с плеч Насреддину и бросить на зороастрийскую башню, чтобы дикие птицы и звери пожрали его останки.

— Советники из вас... — Гарун аль-Рашид в задумчивости стал оглаживать свою черную роскошную бороду. — Я решил его отпустить.

Никто не понял, стали переспрашивать, наклоняться друг к другу.

— Решил отпустить и распустить слухи по городу, что Ходжа Насреддин пошел на службу к халифу.

Заскорузлые мозги сановников очень долго переваривали это известие.

Насреддин почувствовал холодок, пробежавший по спине.

— В конце концов, он и пальцем не коснулся ни одной из наших жен, зачем же ему рвать внутренности? Своих невольно неверных жен я уже наказал изгнанием, моя честь соблюдена. Так пусть идет.

В глазах у самых умных сановников появился свет понимания. Они понимали, халиф бьет Насреддина его собственным оружием. Правда, вода или пчелы были бы надежнее, да или хоть меч Мади, но халиф есть халиф, хочет — казнит, хочет — прославляет.

— Иди, — сказал Гарун аль-Рашид. — Когда твое имя станут смешивать с отбросами в чайханах и на базарах, ты и сам поймешь, что я победил.

4

Что это было?

Самовлюбленный властитель Гарун аль-Рашид решил выступить как практикующий философ?

Если бы Насреддину рассказали об этой истории, он бы ни за что не поверил в ее реальность. Властители остаются властителями при любых изменениях судьбы. Правитель половины мира ни при каких обстоятельствах не может поступить как дервиш суфийского ордена. Что-то большое сдохло в Евфрате, чтобы произошедшее стало возможно, как гласит арабская поговорка.

Но как бы там ни было, приходилось действовать в предлагаемых обстоятельствах, не оставляя попыток разобраться в том, что произошло. Надо думать, сотни слуг халифа, переодевшись, бросятся в Багдад огорошивать необычной новостью местного обывателя.

Через пару дней сам халиф, переодевшись простолюдином, отправится вслед за своими говорунами, чтобы определить, какие результаты принесла его хитроумная диверсия.

Что ж, как бы там ни было, самому Ходже Насреддину лучше быть в стороне от борьбы этих тайных сил: черного замысла властителя половины мира и благородной косности простого жителя Багдада.

Гарун аль-Рашид был настолько уверен в силе своего замысла, что отпустил своего соперника, не дожидаясь оценки результатов эксперимента.

Воспользуемся этим.

Утром следующего дня Насреддин ехал по уже очень хорошо знакомой дороге в кишлак и, остановившись в придорожной чайхане, встретил сына Бадруддина ибн Кулара. С ним был и Омар.

Встречи не получилось.

Учитель скончался неделю назад.

Расстроенный, глядящий в пол Хашим рассказал Насреддину о случившемся.

Омар подбежал, обнял путешественника, на глазах у которого стояли слезы.

Учитель умер, Гульджан исчезла, как песчинка в куче песка. Но не будем отчаиваться, говорил себе Ходжа, а слезы между тем бежали по его лицу и были посвящены не столько старому учителю, сколько его внучке. Своей смертью старик как бы освободил Насреддина от данного слова, но Ходжа, кажется, и не думал освобождаться от него. Чем эфемернее был в его сознании образ насельницы гарема, тем жарче горело желание ее найти.

Хашим не смел завести разговор на эту тему, только подкладывал плов в тарелку гостя, а тот методично ел, обдумывая план дальнейших действий.

Отправиться к наимудрейшему?

Или в Исфахан?

К Ибн Сине.

Путь не близкий, но что-то подсказывало Насреддину, что именно на этих путях он обретет то, что мечтает обрести. Хотя нелогично! Ведь Гульджан потерялась неподалеку от места, где располагается суфийский монастырь в горе.

Но отныне он, Насреддин, живет в мире, где все поступают нелогично.

Обозначилась и еще одна проблема среди множества прочих — Омар. Мальчик за прошедшие месяцы весьма примечательно вытянулся и, кажется, ждал, что Насреддин и ему уделит немного внимания. В общем, пора. Омар не собирался оставаться в кишлаке до конца дней, общение с Насреддином вывело его сознание на другой уровень, он увидел более высокие горизонты в жизни и теперь много размышлял об этом.

— Чего ты хочешь? — прямо спросил его Ходжа.

— Я хочу в замок Аламут.

Насреддин вздохнул:

— Ты знаешь, чем там занимаются?

— Знаю.

— Знаешь, что из свободного человека ты превратишься в фидаина Старца Горы.

— Я мечтаю об этом.

— Тебе придется мало есть и много работать.

— Я и так почти всю жизнь мало ел и много работал.

Насреддин устало кивнул:

— У тебя не будет твоего будущего, но только то, что приготовит для тебя Старец.

— То будущее, которое есть у меня сейчас, меня не устраивает.

— У тебя не будет ни одной спокойной ночи, ты будешь проводить ее или на посту, или...

Мальчик кивнул:

— Старец может послать тебя на край света.

— И я с удовольствием поеду.

— Он может тебя заставить рискнуть жизнью.

— Это очень легко.

— Он может приказать тебе умереть.

— И я окажусь в саду среди гурий.

— Но это... — Насреддин остановился. Не стоило лишать мальчика иллюзии. Не его, Насреддина, право так поступить. Он решил немного сменить тему разговора:

— А почему ты не хочешь стать суфием?

— То, что я знаю про суфиев, не привлекает меня.

— А что ты знаешь про них?

— Мне кажется, достаточно.

— Тогда расскажи мне, Омар, что тебе известно. Потому что я и сам не все знаю об этом ордене.

— Ты шутишь, Ходжа.

— Никогда еще я не был так далек от желания шутить, как сейчас.

Омар насупился, видимо, собираясь с мыслями.

— Ну же!

— Суфии сидят под землей в темноте.

— Это не подлинные суфии, это монахи ордена. Все их считают сильными, но на самом деле они слабые. Темнота и подземелье — это их защита.

— Мне не нравится то, чем они занимаются.

— Откуда ты знаешь, чем именно?

— Бадруддин ибн Кулар мне рассказывал.

— Ах вот оно что.

— Мы много времени проводили вместе. Твой учитель попросил, чтобы меня отрядили для ухода за ним.

Насреддин с трудом скрыл недовольство тем, что услышал.

— Монахи пишут историю, и не только своего ордена, но и историю всех царств.

— Пусть пишут.

— Тебе это не интересно?

— Я живу среди царств, которые есть сейчас.

— Они исследуют человека, все стихии, которые он в себе заключает, и учатся воздействовать на эти стихии.

— Зачем? Аллах не просит правоверных этим заниматься.

— Они делают это, чтобы научиться лечить людей.

— Аллах сам решает, когда человеку следует умереть, а когда жить.

— Ты считаешь их преступниками, Омар?

— Я только читаю Коран и сверяю с ним свои мысли.

— Давно?

— С тех пор как попал в этот дом.

— Люди в черном измеряют радиус Земли и длину ее окружности.

— Я не хочу этого знать. Это не поможет мне в жизни.

— Некоторые из них, странствующие дервиши, бродят по дорогам, встречаются с людьми и помогают им в трудных случаях.

— Пусть бродят. Меня это не влечет. Они живут хуже, чем воины Старца, но ничего не получают взамен.

— Так ли уж ничего?

— Мне непонятно, что они получают.

Насреддин кивнул:

— Да, это непросто понять.

Омар молчал, твердо глядя на Ходжу.

— Иногда, — начал Насреддин, — они становятся такими, как я.

— А какой ты?

— Как тебе сказать?..

— Скажи правду, как ты всегда говоришь.

— Я свободен.

— Что это такое?

— Я не нуждаюсь в золоте.

— Фидаины Старца тоже не нуждаются.

— Я презираю все золото мира.

— Фидаины тоже презирают. Они служат не за золото, а за одобрение Старца.

— У меня нет хозяина.

— А кто есть?

— Я так долго странствовал и так много видел, что теперь могу ехать на своем Симурге куда мне захочется и когда мне захочется.

— Ты бродяга?

— Отчасти. Но вместе с тем я знаю все тайны этого мира, которые сильные хранят от слабых, чтобы ими управлять.

— Значит, ты сильный?

— Я не могу так сказать.

— Тогда это не интересно.

Насреддин усмехнулся:

— Пожалуй.

— А много таких, как ты?

Насреддин немного помолчал.

— Такой я один. Есть похожие на меня. Одни умнее, другие талантливее, третьи...

— А как вы узнаёте друг друга? Или все живут в норе под горой?

— О, далеко не все. Мы разбросаны по всему миру, и нет места, где бы нас не было.

— И ты не всех знаешь?

— Далеко не всех.

— А как вы узнаёте друг друга, когда встречаетесь?

— Я тебе расскажу случай. Однажды ко мне в гости пришел человек, это было в Мерве, славившейся святой жизнью и познаниями. Во время обеда гость, желая проверить, насколько я знаю тайный язык жестов, сделал знак, подняв палец в небо. Я сказал ему: «Есть только одна истина, которая объемлет все на свете». Гость довольно улыбнулся. Другой человек, находившийся при встрече, решил, что в мой дом пришел сумасшедший. Уловив его мысли, я попросил его принести из чулана связку веревок. «Какой умный Насреддин, — подумал тот, идя за веревками. — Сейчас он свяжет безумца и отведет куда надо».

«Большинство людей в поисках истины прибегают к неподходящим методам. Это все равно что пытаться взобраться на небо с помощью веревки», — произнес «сумасшедший» гость. Я кивнул в знак согласия и удовольствия, что говорю с настоящим суфием.

— Я тебя не понял, — сказал Омар.

— Просто твое время еще не пришло.

— Значит, ты отведешь меня в Аламут?

— Я просто боюсь, что, если я тебя туда отведу, твое время не придет никогда.

Пришлось Насреддину еще раз проделать известный путь. Дело не заладилось с самого начала и закончилось как-то криво. Мальчик попал в замок, хотя самого Насреддина приняли нехорошо. Ас-Саббах не захотел с ним встретиться, и фидаины были на редкость молчаливы и неприветливы.

Ехал обратно Насреддин с тяжелым сердцем. Ему не нравилось то, что мальчик настоял на своем, он, взрослый и хитроумный, не смог его перетянуть на свою точку зрения. Он обошелся с мальчиком поверхностно и нетерпеливо. Это может плохо сказаться на его, мальчика, будущем и на его, Насреддина, будущем тоже.

Но наконец-то он свободен и может отправиться на поиски Гульджан, и они обещают захватывающие открытия, потому что соперником Насреддина предстает в этом деле весь мир, и одолеть его следует только силой своего ума.

И еще он, Насреддин, ощущает какое-то неподобающее нетерпение в своем сердце, это может исказить исследуемую картину и увести с земли или в небеса, или в подземелья.

5

Ходжа не знал, что столь дорогая его сердцу Гульджан сидит на берегу арыка в неизвестном краю и моет посуду после семейного обеда. Судя по количеству мисок и ложек, семья была небольшая.

А что это за место?

Невысокие горы на горизонте. Уходящая к горам дорога, обсаженная с двух сторон пирамидальными тополями, которые искрятся на ветру. На том берегу арыка, на котором сидит Гульджан, стоят несколько небогатых глинобитных домов. Такие строят по всему Ближнему Востоку, так что определить с их помощью, где именно расположен этот кишлак, невозможно. Только мечеть, стоящая в небольшом отдалении от кишлака, свидетельствует, что эти земли находятся под рукой всемилостивейшего Аллаха.

О чем говорит эта картина? О том, что Насреддин напрасно отправился по морю, это была ложная цель. Напрасно расстался с Симургом и променял его на корабль. Теперь Симург с ним, и это сильная поддержка.

Домыв посуду, Гульджан сложила миски в стопку и отправилась к одному из домиков кишлака, окруженному небольшим садом. Там она встретила старую женщину в неопределенного вида черной рубахе, подпоясанной веревкой. Женщина совершенно не походила на Асиат, мать Гульджан. Кто она?

Неизвестно.

— Молодец, дочка, — сказала женщина.

Гульджан кивнула.

Из сарая с торчащими на улицу оглоблями небольшой арбы появился старик. Это был не Хашим и уж конечно не Бадруддин. Гульджан и ему поклонилась. Он погладил ее по голове. Чувствовалось, что здесь к девушке относятся неплохо, несмотря на то что вид у нее мрачный и какой-то безысходный.

Гульджан только успела пристроить чистую посуду на столе в летней кухне под полотняным навесом, как на улице раздался приближающийся звук копыт.

— Кто это? — испуганно спросил старик.

Женщина только вздохнула.

Девушка скользнула в дом.

Перед воротами остановилась группа всадников. Старик пошел открывать створку.

Въехали. Остановились, глядя с высоты сёдел на стариков.

Главный — он резко выделялся из группы всадников своим богатым кафтаном, желтыми шароварами и дорогой конской сбруей — спросил:

— Скажи, старик, где твоя внучка?

— Дома, — проскрипел дед.

— Мы ехали издалека, от самого Кампара.

Наверно, это действительно было далеко, потому что старик поклонился в знак уважения.

Женщина тоже вошла в дом, искоса глядя на всадников.

— Так я жду, не вздумал ли ты со мной шутить, старый?!

После этих слов мужчина в желтых шароварах тяжело съехал с седла, топнул сапогами, избавляясь от пыли, и похлопал себя рукоятью кнута по ладони. Его спутники остались сидеть в седлах, нагло поглядывая на хозяина дома.

Старик сделал жест руками: что ж, проходите!

Гость, высморкавшись, прошел мимо него к дому, толкнул дверь из легкого дерева и, немного наклонившись, вошел внутрь.

Что там происходило внутри, доподлинно неизвестно, только грубиян в желтых шароварах вылетел из дома и, будто за ним гнались, бросился к своему коню. Тот, испуганный поведением хозяина, стал кружить на месте, всадник со вставленной в стремя ногой в пыльном сапоге, страшно ругаясь, кружил за ним, пока не упал, вывернув ногу.

Было очень смешно, хотя никто не смеялся.

Наконец нукеры помогли хозяину забраться в седло, и вся кавалькада неудачливых визитеров покинула двор.

Появилась невозмутимая Гульджан и как ни в чем не бывало стала подметать коротким веником следы ускакавших всадников.

Старик и пожилая женщина тоже, не выказывая никакого удивления, занялись своими делами. Очевидно, подобная сцена была для них не в новинку.

На что это было похоже?

Даже Насреддин не сумел бы ответить, хотя конечно же обрадовался бы тому факту, что Гульджан жива и здорова.

6

Прибегнув к своему обычному способу, он пристал к каравану, что двигался из Казвина на восток. Впереди лежали земли дахов, которые никогда не моются и живут в шатрах, покрытых листьями, как гласит географическое указание из книги «Все территории Востока», некогда усердно читанной в подземном городе Насреддином.

Первым городом, встретившимся на пути каравану, был Халабад. Он отстоял всего лишь в одном дне пути от Багдада. Караван еще был свежий, не измотанный длительной дорогой, верблюды вышагивали важно и уверенно. Караван-сарай оказался свободен, поэтому имелось сколько угодно комнат и свободных мангалов. Насреддин привязал своего Симурга среди прочих животных и насыпал довольно мятого овса, нашедшегося в караван-сарае.

Сам Ходжа решил пройтись по городу и посмотреть, что тут и как, собрать блуждающие среди обывателей последние сплетни. Не будем скрывать, хотелось ему узнать, дошла ли сюда история, которую халиф обещал распустить в Багдаде.

Насреддин подсаживался к большим компаниям в харчевнях и чайханах и прислушивался к разговорам. И вот что обнаружил: хитрость халифа еще не распространилась до Халабада. Этому было объяснение: выдумка повелителя половины мира не могла понравиться народу, вот он и не старался ее распространять. Более того, когда несколько раз заходила речь об этом негоднике Ходже Насреддине, из уст рассказчиков сыпались старинные истории, случившиеся с Ходжой в Каире или Мерве много лет назад.

Народ ничего не забывает и хранит в своей памяти то, что согревает его душу. Более того, истории эти все больше оттачиваются, теряют случайные детали.

Спасибо народу, пошутивший в его пользу воистину бессмертен.

Но было и такое. Сидит Ходжа, слушает, пьет чай со сладким урюком и слышит:

— Однажды ученики Ходжи Насреддина («Когда это у меня были ученики? Ну ладно».) заспорили на тему, что для человека на свете хуже всего. Кто-то утверждал, что бедность, кто-то — что болезнь, кто-то — что смерть. Один из учеников сказал собравшимся: «Давайте прекратим наш спор! Лучше спросим об этом нашего учителя». Ходжа Насреддин подумал немного и сказал: «Хуже всего для человека, когда его желания не сбываются. Впрочем... еще хуже, когда они все-таки сбываются».

«Что-то новенькое, — подумал Ходжа, — а может, наоборот, старенькое, сказал когда-то здесь, в Халабаде, и забыл. Но надо же, народ и правда не забывает ничего. Вполне может быть, здесь и другой эффект. Ведь не один же я шучу под небом Аллаха, но уж так повелось, что все остроумные фразы и истории приписывают мне. Так примерно и с Сократом было. Его считали автором всех умных фраз, произнесенных в Древней Греции».

В общем, Насреддин умилился, но почти тут же начал себя высмеивать за убогое самодовольство.

Чуть позже Ходжа присоединился к компании игроков в шахматы, это было в поздней чайхане, продолжавшей работать только потому, что сам чайханщик был заядлым шахматистом, правда, не очень удачливым. Тут тоже возник разговор о Насреддине. Говорившие припоминали, каким отменным игроком тот был. Как выиграл целое озеро у ее владельца и отдал жителям кишлака для свободного полива.

— А знаете, почему Ходжа Насреддин никогда не был женат? — спросил вдруг один из игроков. — Я вам сейчас расскажу. Однажды об этом напрямую спросили самого Ходжу. Он ответил, что он долго искал себе совершенную жену, странствуя по свету: «В Багдаде я встретил исключительно красивую женщину, но ей не хватало духовности. В Дамаске я познакомился с женщиной редкой красоты и духовности, но у нас не сложились отношения. И наконец, в Каире я нашел то, что искал. Мне встретилась женщина духовная, красивая, изящная, обаятельная». «Так почему вы на ней не женились?» — спросили ученики. «К сожалению, она искала совершенного мужчину», — ответил Насреддин.

Собрание шахматистов расхохоталось, лишь лицо Ходжи выражало сомнение, он не помнил и этой истории.

А на смену одному рассказчику уже спешил другой:

— Ходжа говорил: «Настоящий мужчина должен быть мужественным и бесстрашным». «Прошу, достопочтенный Ходжа, приведите пример», — попросил один из слушателей. «Это будет несколько нескромно», — смутился Насреддин. «Ничего страшного, мы все внимание», — отреагировал другой. «Однажды благодаря своему мужеству и бесстрашию я обратил в бегство целое бедуинское племя», — сказал Ходжа. «Как вам это удалось?» — поинтересовались собравшиеся. — «Я побежал от них, а они побежали за мной».

Среди всеобщего хохота Ходжа поставил пиалу на стол и незаметно вышел.

Сказать, что Ходжа был расстроен, было бы неверно. Он был озадачен. Просто он не мог понять, что происходит. Представить себе, что он забыл об этих историях, о которых ему рассказывали только что, он не мог. Или все-таки что-то случилось с памятью?

Но тогда он тяжело болен.

Больным Ходжа себя не чувствовал.

Он сел на ишака:

— Симург, дружище, скажи, что происходит?

Дружище только вздыхал, чувствовал — что-то не в порядке, но помочь был не в состоянии.

Было у Насреддина одно объяснение, но оно не нравилось ему, ибо выходило вроде как очень лестным для него. Оно гласило примерно следующее: побуждаемое его забавными и мудрыми рассказами общественное мнение само теперь сочиняет за него новые факты его биографии и облекает в увлекательную форму.

То есть не надо уже ничего делать, многочисленные остроумные истории будут роиться вокруг него сами.

Очень хорошо.

Аж скулы сводит.

И все равно этим объяснением не заслониться от неуловимого холода, которым веет от этой истории. Как будто его, Ходжи Насреддина, нет, а мир вертится, крутится сам по себе.

Плюс эта история никак не влияет на историю с Гульджан. Нормальный или ненормальный, памятный или беспамятный, но он должен ее найти!

7

Гарун аль-Рашид тоже пребывал в состоянии, далеком от превосходного. Большую часть ночи он провел в ночном Багдаде и результатами этого вояжа остался недоволен. Никакого нападения на него в этот раз не было, и вообще никаких неприятностей, кроме небольшого дождика, не случилось, но состояние правителя половины мира было тягостным.

Он чувствовал, что обманулся.

Он никому об этом не говорил, но сам это чувствовал отчетливо.

Ходжа Насреддин опять его обманул.

Но как?!

Расскажем по порядку.

Гарун аль-Рашид начал с торжища у Северных ворот, где он не появлялся в прошлые разы. Подсаживался к группам дехкан и погонщиков, что жгли костры, чтобы согреться довольно холодной в этих краях ночью. Они, как правило, кашеварили и за этим занятием о чем только не говорили. Нельзя сказать, что они не упоминали о халифе. Упоминали, но только в самом негативном смысле: называли его хитрым, коварным, лукавым. Гарун аль-Рашид решил, что его посланцы здесь поработали плохо, и решил посмотреть, как они воздействуют на ночную народную аудиторию прямо у него на глазах.

Запущенные в ночь провокаторы не снискали славы и успеха. Их с криками и оскорблениями прогнали от костров и обещали переломать все кости, если они явятся вновь.

Оказывается, трудно так сразу, одним приемом переломить давно складывающуюся тенденцию. Народ не верит царям, даже когда они говорят правду, и попускает своим любимцам, даже если о них прошел нехороший слух.

Гарун аль-Рашид заходил на огонек к игрокам в кости, особенно тщательно маскируясь, и заставал там то же самое. И игроки, и купцы, распивавшие вечерний чай на веранде дорогой чайханы, все говорили о его неудаче. О неудаче Гаруна аль-Рашида.

Все его люди с вредной болтовней про Ходжу Насреддина были разоблачаемы и поругаемы. Народный любимец сиял как некий светоч неподкупности и оригинальности.

Получалось, что правитель половины мира зря его отпустил.

Он рассчитывал, что смущенные его людьми горожане накинутся на Ходжу Насреддина, а выяснилось, что они ему верны и верят только ему.

Где теперь его искать?!

По какой дороге он направился вон из Багдада, который стал для него слишком опасен? А может, и не отправился, а сидит у какого-то из этих костров и хлебает похлебку, усмехаясь на его, халифа, счет.

Но сидеть просто так, ничего не предприняв, было невыносимо.

Гарун аль-Рашид отправился в гарем.

Но здесь совсем не то, что вы подумали.

Он велел ему показать место, где стоял киоск этой разыскиваемой Ходжой девушки.

Откуда она была родом?

Оказалось, что из кишлака чуть ли не по соседству с Багдадом. Если Насреддин и мог куда-то направиться, то в этот кишлак. По крайней мере, отправиться туда у него было больше оснований, чем отправиться в любую другую точку на карте.

Была снаряжена погоня, которой предводительствовал евнух Векиль. Они перевернули в кишлаке все вверх дном, но никаких следов Насреддина не было найдено.

Связанные и высеченные плетьми Хашим и все его семейство твердили одно: откуда приходит Насреддин и куда он уходит, никому не известно.

Но униженный и разозленный, Гарун аль-Рашид не оставлял своих усилий. Если ему придется перерыть все барханы в пустыне, разгромить все кишлаки, перетрясти все караваны, он все равно найдет наглого насмешника.

8

Вот что непонятно, ведь на Востоке красивая женщина не может свободно демонстрировать свою красоту, но отчего-то стоит где-то, в какой-то семье, появиться несомненной красавице, как вся округа становится об этом оповещена. И, словно мухи, привлекаемые запахом меда, слетаются женихи.

Они являются шумно и грубо, как кавалькада всадников, и ведут себя нахраписто и решительно. А может быть и так, что появляется у ворот дома некий посланец с большим свертком и передает через старика или через старуху, с которыми живет Гульджан, что это послано его господином.

Что в свертке?

А пусть девушка посмотрит и оценит вкус и щедрость дарителя.

А в свертке действительно ценнейшие исфаханские ткани, или флаконы с розовым маслом, или браслеты, украшенные драгоценными камнями.

И так не раз.

То есть много свертков, много комплиментов от тайного господина, который, впрочем, не скрывается слишком долго в анонимности и чрез некоторое время предстает во всем блеске своего богатства.

У ворот дома Гульджан останавливается повозка, накрытая чем-то расшитым и сияющим. Соскочивший с козел слуга откидывает подножку, на ступеньки которой ступает полная, холеная нога в драгоценной обуви. Наконец миру и глазам Гульджан является их владелец и хозяин.

Знаменитый купец Абу Бейд Фейсал.

Торговля лошадьми и серебром.

Три больших каменных дома.

Пятьдесят рабов.

Два каравана с его товаром идут на восток, два на запад.

Личный друг уж не будем произносить кого именно.

Гульджан со двора уходит в дом, что и должна сделать уважающая себя дева.

Старуха — впрочем, какая она старуха, почтенная женщина — провожает уважаемого гостя к дверям. Старик — а вот он точно старик — кланяется издалека. Он уже привык к таким аттракционам, и его трудно пронять.

Величественный купчина скрывается, склонив голову в низком проходе, в жилище красавицы.

Можно засекать время. Не пройдет и минуты, как его вынесет обратно, как будто порывом мощного ветра.

О, точно, пятится, пятится, зацепился за порожек, не удержался и повалился со своих ослепительных высот прямо в деревенскую пыль. Слуги подлетели, поднимают, хотя это непросто, потому что весит их господин дай бог каждому.

Карабкается в повозку, что-то пищит (какой у него странный голос) и бросает своему вознице: «Гони!»

Интересно узнать, что там происходит между Гульджан и ее визитером в доме, один на один. Но пока рано.

9

Очередной отдых был устроен на перевале, ибо здесь было прохладно, и уже в свете пробуждающегося дня багдадский караван вступил в Телнайскую долину. Страна персиков и гранатов. Верблюды довольно ступали мягкими своими лапами, овеваемые запахами созревающих плодов. Насреддин, как всегда, ехал чуть в стороне от каравана и обменивался мнениями со своим ишаком. Симург внимательно слушал и иногда дергал головой. Ходже этого было достаточно, чтобы вообразить себя беседующим с умным зверем. Плыли мимо небогатые кишлаки, что было удивительно при таком вопиющем богатстве насаждений. Радость от этих плодов получал кто-то другой, а не те, кто трудился в этих садах.

— Да, Симург, так устроен мир людей, ты, наверно, и сам уже обратил на это внимание. Одному всё, другому ничего. И хорошо бы, чтобы все распределялось так по какому-нибудь жребию или с помощью всеобщей лотереи. Нет, действует совсем другой закон, гораздо более несправедливый. Тому, кто работает, — ничего, а тому, кто просто обладает правом на владение, — всё.

Симург мелко стучал копытами по камням.

— Мое вмешательство ничего не решает. Я лишь иногда могу одернуть зарвавшегося судью или окоротить слишком жадного купца. Но судей и купцов в мире множество, а я под небом Аллаха один.

Ишак остановился, пропуская пару особенно тяжело груженных верблюдов.

— Но великая мудрость гласит: там, где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть. Я не могу переменить мир и должен убедить себя, что не должен этого хотеть. Надо жить так, чтобы не зависеть от несправедливостей мира всецело. Надо освободиться от пут этой жизни, ни к чему не привязываться слишком, ничего не желать очень уж, не ждать от будущего больше, чем получаешь обычно. И знаешь, мне это удавалось, как правило. Как ручейник скользит по глади воды, так и я скользил по глади жизни, видя все ее мерзости, но ничему не отдаваясь вполне своим сердцем.

Симург вдруг довольно отчетливо храпнул и подбросил седока.

— Ты спрашиваешь, что изменилось? Ты справедливо спрашиваешь. Появился один фактор, который рушит всю мою старинную, выверенную за десятилетия систему.

Ишак коротко заржал.

— Правильно, Гульджан! Я завишу от необходимости найти ее. И я счастлив, что завишу. Я грущу оттого, что не вижу ее уже несколько месяцев, и в глубине сердца рад, что грущу. Это меня радует, но и пугает. Не утрачиваю ли я свою способность оставаться всегда над событием, что позволяло мне с легкостью выкручиваться из всяких узилищ и сбегать от палачей? Жизнь вдруг стала угловатой, и я то и дело набиваю себе шишки. Ты спрашиваешь, что я имею в виду?

Мимо пронеслась четверка всадников, размахивая плетками.

— Я расскажу тебе. Помнишь, как я неаккуратно отобрал мешки с пшеницей у старого моего друга, дамасского купца? Просто пользуясь грубой силой. Да, один раз мы накормили голодных, и это хорошо, но как неловко я это сделал, без блеска, в том смысле, что я должен был отобрать у начальника каравана зерно так, чтобы он остался мне благодарен. Вспомни, как бывало раньше.

Симург вздохнул, он явно что-то вспоминал.

— Поэтому он и донес на меня стражникам, и меня спасло только то, что я не совпал по приметам. Это не дело. А то, как я по-детски попался в ловушку халифа? Это уж вообще позор. Надо же было раскинуть мозгами, прежде чем тащиться во дворец. Можно же было прокрасться или под видом врача, или под видом фокусника, да и вообще мало ли разных личин. Я решил действовать так, как уже действовал, но нет дорог, которые были бы удобны при вторичном использовании.

Четверка всадников скакала обратно. Кажется, приближался очередной город, и охранники сигнализировали погонщикам подтянуться.

— Я изменился, Симург, и еще не решил, нравится мне это или нет.

Ишак опять коротко заржал.

— Да, да, вся причина в ней, в Гульджан.

Когда полуобобранные караванщики более или менее устроились на ночлег в единственном приличном караван-сарае этого небольшого города, Ходжа Насреддин, которому не спалось, отправился по главной торговой улице на базар, где в этот поздний час еще кипела жизнь. Улица была между тем уже почти пуста.

«Как грустна по вечерам наша земля!» — предавался Ходжа лирическим размышлениям.

Вдруг в зарослях репейника возле дувала он заметил нечто яркое.

Лежащий посреди улицы человек.

Да не просто человек, а состоятельный человек, в дорогом, расшитом золотом халате и еще более драгоценном тюрбане из индийской кисеи. Вот просто так лежит то ли раненый, то ли... нет, пьяный. Как нехорошо для правоверного оказаться в таком положении. Ходжа остановил ишака рядом с ним. Следом за Насреддином шел бедно одетый горожанин. Он, только завидев лежащего, перешел на другую сторону улицы.

— Чего ты боишься? — спросил его Насреддин.

— Это же городской судья, — отвечал тот.

— Постой!

— Нет уж, я не желаю с ним связываться.

— Да, — сказал Ходжа Симургу, — не зря говорят, что правосудие у нас неподкупное, вот попробуй его сейчас подкупить. Как ни старайся, а взятку всучить не сумеешь.

Появился второй прохожий. Он поступил как первый. Тоже узнал судью и тоже бросился бежать.

— Сам я его раздевать не стану: подумают, что я грабитель. Ну найдется ли среди горожан хотя бы один смелый человек?

Нашелся.

Это был один из недавних клиентов судьи, лишившийся участка своей семьи по воле главного городского судьи. Он согласился «ограбить» пьяного.

Насреддин подучил его:

— Ты надень его одежду поверх своей. Тюбетейку свою выброси. И смело завтра выходи на базар.

— Но пьяный проспится и пошлет стражников искать похитителя одежды.

— А ты сам явись в суд и объяви, что вчера нашел на торговой улице пьяницу, спавшего в репейниках, и теперь просишь, чтобы судья нашел владельца одежды и вернул ее ему.

Горожанин понял замысел Ходжи и даже засмеялся от удовольствия. Ему очень хотелось рассчитаться с судьей.

Удовлетворенные друг другом, они разошлись.

Наутро, когда еще караван не тронулся в путь, Насреддин поехал на базар за свежими лепешками. Базар бурлил. Насреддин услышал знакомые слова «судья», «тюрбан» и подошел ближе к говорившим. И выяснил, что буквально несколько минут назад на этом самом месте стражники схватили какого-то недотепу, который щеголял в одежде обворованного судьи. Стражники переломали ему ребра и потащили в суд.

— Надо же, какой дурак, ну украл красивый тюрбан, так спрячь его и тайком продай, так нет же, он решил пощеголять в нем прилюдно. Интересно лишь одно: сам он такое придумал, или кто-то ему посоветовал.

Насреддин купил лепешек и поехал обратно в караван-сарай в сильнейшем недоумении.

— Что творится, Симург? Ведь четыре года назад в Балхе все прошло как по писаному, почему же здесь закавыка?

10

Между тем жизнь Гульджан не становилась спокойнее.

Снова пошли подарки, только теперь в другом роде. Каждое утро к воротам ее скромного дома приносили корзину с цветами. Причем каждый раз с разными. То это была горка свежих тюльпанов, то охапка мокрой от росы сирени, то... да уж сейчас и не упомнишь все подарки влюбленного воображения.

Гульджан отдавала все подношения пожилой женщине, все так же ходившей за ней. Если бы она вздумала украсить ими свою комнату, то это был бы сигнал неизвестному пока влюбленному, что к его подаркам здесь относятся благосклонно.

Девушка чувствовала, что этот претендент всем претендентам претендент. Что-то такое подсказывало ей ее девичье сердце. Так продолжалось несколько дней — наверное, десять или одиннадцать.

А на двенадцатый цветов поутру не оказалось.

Странное чувство овладело Гульджан. Что случилось? Куда девался ухажер? Или кончились цветы в округе? Так уж устроено женское сердце, что утрата поклонника, даже такого, в котором оно практически не нуждается, огорчает.

Да и любопытство не самый последний зверь в саду нашей жизни.

Одним бы глазком взглянуть на него.

Наверно, это старый богатый толстяк или мужлан с акинаком, откупщик с пальцами, полными перстней.

А может быть...

Да, загадка раскрылась на тринадцатый день. Явился юноша в строгом белом халате, чуть украшенном по рукавам и подолу серебряной нитью, в белом тюрбане, с влажными огромными глазами.

Он не решался смотреть на Гульджан, он смотрел в пол. Они стояли у ворот.

Старики перешептывались за спиной у них.

Откуда этот принц?

Стройный, как тополь, чистый, как родник, сильный, как... что угодно.

Звали его Хасан, сказал он.

Конечно, если бы Гульджан была обыкновенной девушкой, она бы не устояла перед таким робким красавцем. Он так и вкрадывался ей в душу. Но Гульджан была девушкой необыкновенной, она любила Ходжу Насреддина, и это объясняло все.

— Я должна тебе отказать, о прекрасный юноша, — сказала она, когда молчание затянулось.

— Я недостаточно красив для тебя?

— Ты прекрасен, как свет утренней зари.

— Я обидел тебя?

— Ни в коем случае.

— Ты, может быть, думаешь, что у меня есть деньги только на цветы?

— Не оскорбляй мой слух.

— Тогда что препятствует тебе... или кто?

— Да, «кто».

— Он прекраснее меня?

— Совсем нет.

— Он еще моложе, чем я?

— Он средних лет.

— О богатстве не спрашиваю, ты показала, как к этому относишься.

— Он не богат и не беден. Когда хочет — он богат, когда хочет — у него нет ни монеты. Он свободен, как ветер, он способен поднять бурю чувств и проникнуть в мельчайшие отверстия. Ему принадлежит весь мир, и ему этого мало.

Юноша набычился.

— Он Гарун аль-Рашид?

— Нет, он не Гарун аль-Рашид.

— Но назови его имя.

— Это единственное, что я не могу сделать.

Свирепая гримаса исказила прекрасное лицо.

— Но я должен знать имя человека, которого отныне буду мечтать убить, как никого!

— Ступай с миром.

11

Исфахан всегда нравился Насреддину. Город, по богатству и роскоши построек уступавший только Багдаду, располагался в огромной котловине, опоясанный садами и окруженный великолепными дворцовыми ансамблями. Его укрепления тонули в зарослях многолетней сирени, с гор текли шумные мелкие речки, собираясь на подходе к городским укреплениям в широкие заводи, покрытые кувшинками. Здесь почему-то традиционно были немного ленивые стражники. Глава города Джамшид Наири, мечтатель и поэт, ценил научную и творческую славу одного из главных городов Ирана и давал приют многочисленным сочинителям стихов, которые жили его иждивением в районе главного базара и регулярно устраивали для развлечения публики поэтические диваны, с утра до ночи прилюдно читая свои стихи.

Исфаханская обсерватория считалась второй по значению в мусульманском мире после Самаркандской, в ее помещениях собирались значительные научные силы Востока, среди которых в последние годы пребывал на покое знаменитый Ибн Сина. К нему как раз и стремился Насреддин, влекомый своим внутренним голосом.

Его желанию не было дано сбыться немедленно.

Ибн Сины не было в городе.

Некогда великий ученый, знавший, по слухам, Коран наизусть, был приближен ко двору шахиншаха Шамса ад-Даулы и занимал даже пост визиря. Но завистники есть у всех, даже у великих ученых, и ему пришлось от должности удалиться.

В последнее время он перебрался в Исфахан, ко двору шахиншаха Ала ад-Даулы, где ему создали условия для научной работы. Но уже несколько месяцев, как Ибн Сина куда-то исчез из своего дома. Ходили слухи, что он поражен жестокой желудочной болезнью и не хочет, чтобы его видели в таком состоянии. Поэтому он укрылся где-то неподалеку от Исфахана до той поры, пока не справится с болезнью. Большинство жителей Исфахана верили, что великому ученому все под силу, что стоит только взяться всерьез, и отступит любая болезнь.

На вопрос, где находится ученый, Насреддину не отвечали ничего определенного. Жилище бывшего визиря стояло в запустении. Было заметно, что, покидая Исфахан, Ибн Сина собирался в спешке.

Насреддин решил передохнуть, перед тем как продолжить поиски, тем более что глашатай перед воротами дворца шахиншаха громогласно объявил о невероятном событии в жизни города.

Да, шахматный турнир. На него съезжались мастера этой удивительной игры не только из стран победившего ислама, но и подданные византийского императора и гости из страны, которая носила славу изобретательницы шахмат, — Индии.

Ходжа не мог пройти мимо такого события. Бросился выяснять, что и как.

Оказалось, вот что: участвовать мог каждый. Для этого требовалось внести залог в двадцать динаров и назвать секретарю раиса Джамшида свое имя, чтобы его можно было выкликать на площади перед великой доской дворца шахиншаха — так называлась раскрашенная каменная площадка перед воротами с расставленными черно-белыми шахматными фигурами.

— Да, Симург, в наше время даже проявить мудрость стоит денег.

Хорошо, что в этом великолепном городе у Насреддина имелись надежные друзья.

Ишак понял хозяина без дальнейших слов и отправился в базарные ряды в поисках лавки книготорговца Фархада. У него останавливался Ходжа и в прошлый свой приезд, и во все прошлые приезды.

Симург все сделал верно, может, правда, потому, что хорошо помнил место, где его кормили в прошлый раз, а может быть, и потому, что помнил хозяина.

Но на месте Насреддина ждал удар.

— Умер? Фархад умер?

Новый владелец лавки развел руками. Это был большой неопрятный мужчина с черной клочковатой бородой.

— Когда?

— Год назад.

— А что стало с книгами?

— Они лежат в задней комнате. По крайней мере, то, что от них осталось. Я завел более прибыльную торговлю — индийскими специями.

— Да, да.

— За книгами обращаются редко, но я позволяю им порыться в остатках.

— Надо поддерживать славу культурного города Исфахана?

Торговец, его звали Надир, что-то почувствовал в тоне гостя:

— Что-то не так?

— Да нет.

— Держать целую лавку с книгами невыгодно. Не понимаю, как Фархаду удалось сводить концы с концами.

Насреддин не стал читать Надиру наставление о пользе образования. Он просто сказал, что Фархад был его другом, и, естественно, умолчал, что являлся при этом известным суфийским мудрецом.

— Ты хочешь порыться в его книгах?

— Мне нужно двадцать динаров.

Надир хмыкнул:

— Все, кто заводит для начала разговор о книгах, заканчивают деньгами.

— Я не прошу, чтобы ты дал мне эти деньги, я прошу, чтобы ты одолжил их. Под хороший процент. На несколько дней.

— Где же ты возьмешь сорок динаров через несколько дней? Это огромные деньги. Ишака своего продашь? Но он не стоит...

— Сколько на самом деле стоит этот ишак, не тебе судить. А сорок динаров я выиграю в шахматы.

Надир уже было совсем собрался прогнать странного собеседника прочь, насторожился. Он тоже слышал о начинании раиса Джамшида и сам собирался поучаствовать в турнире.

— Там будут все лучшие игроки Востока и много гостей из самых отдаленных мест.

— Я знаю. Я сам явился из отдаленных мест.

— Их собирали почти год.

— Я как услышал, так решился в то же мгновение.

— И ты уверен, что выиграешь?

— Да.

— Да с чего это вдруг!

— С помощью шахмат я дважды спасал свою жизнь, так неужели...

— Это все слова, уважаемый, хотя, судя по одежде, ты и не заслуживаешь такого наименования. Докажи свою силу! Чтобы я решил дать тебе двадцать динаров.

— Для этого нужен сильный соперник.

Надир самодовольно похлопал себя ладонью по груди:

— Во всем нашем квартале я не имею равного себе соперника.

Насреддин пожал плечами и слез со спины Симурга:

— Неси фигуры.

Устроились в той комнате, где лежал скарб Фархада. Жена Надира принесла чай.

— Я выиграю у тебя быстрей, чем остынет этот китайский напиток, — самоуверенно заявил Ходжа.

Надир только хихикнул. Но каково же было его удивление, когда уже к пятнадцатому ходу действовавший молниеносно Насреддин организовал ему мат.

— Погоди, — сказал лавочник, — я не успел собраться с мыслями.

— Соберись, я не против.

Пыхтевший, надувавший щеки, выпучивавший глаза Надир, что, видимо, демонстрировало усиленную работу мысли, проиграл к семнадцатому ходу. После чего он основательно задумался. Выпил чаю. Чай еще был теплым.

— Хорошо, я дам тебе двадцать динаров. Но ты отдашь мне шестьдесят.

— Ладно.

— Я пойду с тобой, чтобы ты никуда не убежал с деньгами.

— Ладно. Что еще?

По выражению лица Надира было видно, что его мучает еще одна мысль. Все же этот странный гость представлял собой очень выгодный деловой вариант: двести процентов прибыли, если принять шестьдесят против двадцати. Обидно было бы его упустить. Сейчас сядет на ишака и уедет. А вдруг завтра не явится совсем, где-нибудь найдет деньги по более выгодной ставке?

— Уважаемый, а где ты сегодня ночуешь?

— В караван-сарае.

— А не хочешь ли переночевать здесь, в доме твоего бывшего друга Фархада? Да и поужинать заодно?

Кто откажется от такого предложения?

— Только учти, что мой друг Симург тоже хотел бы поужинать.

— Само собой.

Ужин был подан самый скромный. Жареные чуреки, кислое молоко и фрукты. Но зато Надир припас кувшинчик ширазского вина. Насреддин наотрез отказался пить: назавтра ему была нужна ясная голова. В еде он всегда был довольно умерен, так что удовлетворился небогатым угощением, хозяин ничуть не расстроился от этого и сам приналег на винцо.

Первое время они разговаривали о будущем турнире, рассматривали шансы претендентов. Особенное уважение вызывал индийский раджа, прибывший в Исфахан прямо на слоне в сопровождении солидной охраны. И еще один гяур, лучший игрок при дворе Шарлеманя, главного правителя франков. Остальные были в основном из местных, их Надир знал получше и особо не боялся. Даже мастера Хурдека и-Бухари, завоевавшего огромный авторитет при дворе самого Гаруна аль-Рашида. Надир говорил о нем запросто и называл в шутку багдадским вором. Якобы Хурдек любит воровать фигуры с доски во время игры. Правда, теперь ему это будет сделать весьма затруднительно, ведь поединок будет происходить при большом стечении народа.

Насреддин делал скидку на ширазское вино, слушая откровенности хозяина. В какой-то момент тот раздухарился так, что перескочил на байки о Ходже Насреддине. Насреддин и глазом не моргнул, продолжал слушать.

— Как-то раз Ходжа пришел в хаммам одетым в грязные лохмотья. Банщики выдали ему старый таз и огрызок мыла. Помывшись, Ходжа Насреддин расплатился золотым динаром. В следующий раз Ходжа пришел в роскошной одежде, украшенной шитьем и пахнущей благовониями. Банщики приняли его по высшему разряду. Однако в качестве платы за услуги Ходжа бросил им пару медяков. На вопрос изумленных банщиков, почему он заплатил так мало, мудрец ответил: «Это я расплатился с вами за прошлый раз. А за сегодня вы уже получили от меня золотой динар».

Это была довольно старая история, она случилась с Насреддином в Дамаске лет шесть назад. За исключением нескольких деталей, Надир пересказал ее верно.

Надира несло дальше:

— Как-то раз отправился Ходжа Насреддин на базар. Посреди дороги почти что упал в лужу — вдруг, откуда ни возьмись, сосед. Он схватил Насреддина за рукав халата и удержал. Поблагодарил его Ходжа и отправился дальше.

Однако теперь всякий раз, когда сосед встречал Ходжу, он напоминал ему о благодеянии. Где бы они ни виделись — у входа в мечеть, в хаммаме, в торговых рядах, — везде сосед громогласно похвалялся, что спас своего знакомого от падения в грязь.

Надоело все это Ходже сверх всякой меры. Раз он просил своего приятеля прекратить эти напоминания, два — все без толку. Однажды, встретив своего соседа в том же самом месте, Ходжа, одетый в новый, чистый халат, упал в ту самую лужу и возмущенно произнес: «Сейчас я такой же мокрый и грязный, каким бы был, если бы ты меня не выручил. Теперь-то ты от меня отвяжешься?»

Надир заливался смехом, а Насреддин недоумевал. Опять! Опять ему рассказывают историю, которой он не помнит!

Опять потянуло каким-то промозглым воздухом, и тревога зашевелилась в сердце.

— Пора спать! — сказал Насреддин.

12

Гульджан и ее «семья» тоже только что завершили ужин, и девушка пошла к ручью, чтобы, как всегда, ополоснуть посуду. Она тихо напевала какую-то песенку. На сердце у нее было тоскливо, глаза поднялись вверх, и она увидела, как на чистом небе появляются первые звездочки.

Она устала ждать, Насреддин все не появлялся, но терпение девушки было неистощимо. Она знала, что находится под присмотром какой-то могучей силы, и представления не имела, какой именно. И с этим тоже было тяжело примириться.

Как долго это будет продолжаться?

Чем это кончится?

У нее не было никаких оснований, но она почему-то верила, что эта могучая сила не враждебна Насреддину. Но если она такая могучая, почему она не даст знать Ходже, что Гульджан здесь, и пусть он придет и спасет ее.

Может быть, у Насреддина не слишком хороши дела там, где он сейчас находится?

Может быть, он тоже сейчас в плену?

Может быть, он послан с поручением в дальний край?

Небо понемногу темнело, и звездочки проступали на нем все отчетливее.

Вода в ручье была ледяная, и руки приходилось некоторое время держать на весу, чтобы они отогревались на воздухе.

Послышался какой-то шорох. Может, это звезда со звездой разговаривает на своем тоненьком языке?

Нет!

Обернувшись, Гульджан увидела две большие темные фигуры. Они приближались к ней.

Бежать было некуда. Только в ручей. Она, не раздумывая, кинулась в холодную воду. Нападавшие, ругаясь (им не хотелось в воду), кинулись за ней. На середине неширокого водного потока в волнах и брызгах завязалась короткая схватка.

Гульджан извивалась, рычала, кусалась, но похитители были все же сильней, они скрутили ее, сунули кляп в рот и потащили на берег. Со стороны недалеких ночных гор послышался стук копыт: появилась группа лошадей, частично оседланных. На одну погрузили мокрую, дрожащую «рыбку», и к тому моменту, когда старик и женщина подбежали к воротам своего дома на шум борьбы, бандиты с добычей исчезли из виду.

Старик что-то кричал им вслед, размахивая плохо различимым в уже стемневшем воздухе предметом.

13

Утром, едва успев позавтракать все тем же кислым молоком и сухим чуреком, Насреддин и Надир отправились ко дворцу шахиншаха. Народ стал собираться у шахматной арены с самого рассвета, чтобы занять удобные для обозрения места. В углублении дворцовых ворот обосновался верховный распорядитель турнира, он сидел в тени, образованной каменным навесом, на высоком постаменте, покрытом красной тканью, по его краям стояли два мастера игры, отвечающие за порядок на шахматном поле. Чуть дальше, сурово расставив ноги в черных сапогах, стояли охранники шаха, обязанные следить за порядком среди присутствующих. Они же приглядывали за большим черным ящиком, в нем должны были храниться взносы участников турнира.

Условия были такими: проигравший, естественно, расставался со своими монетами; половина их шла победителю, половина шаху, чьей милостью устраивался турнир.

Победитель получал титул Великого мастера великой игры и занимал место в свите его величества.

Простые и честные правила.

В толпе зрителей был проделан проход, по которому участники могли подойти к каменной доске и предъявить свой взнос. Казалось бы, все просто. Однако были тут и свои тонкости. Проход этот начинался в мечети святого Мансура, где мулла, естественно, запускал свою руку в мешок претендента. Он брал немного — один золотой, но отказаться было неудобно, ибо, как гласила мудрость, есть сильный игрок, есть очень сильный игрок, есть самый лучший игрок, есть тот, кто придумал игру в шахматы, и есть тот, кто придумал самого придумавшего.

Надир безропотно отдал динар и покосился на хромого старика, тоже обираемого служкой муллы. Это и есть соперник. В мечети было полутемно и хватало людей, и, похоже, все они были шахматистами.

Заплатившим предлагалось место на коврике у стены.

К Надиру, сообщившему, что он всего лишь сопровождающий, подошел один из писцов с вопросом «как выкликать участника турнира?».

— Я Саид из Дамаска, — сказал Насреддин.

— Вон он, франк, — оживился Надир.

Иноземец сидел у дверей мечети на складном стуле, ему не полагалось находиться внутри. И все же он обитал в тени, поскольку пара слуг держала над ним распяленное на палках полотнище, предназначенное для защиты от солнца.

— Сразу видно — иностранец, — сказал Насреддин.

Появился еще один ожидавшийся иностранный гость. Невысокий, сухой, с лысой головой китаец. Тоже в сопровождении помощников. Они принесли с собой не только кресло, но и одну совершенно невиданную в Исфахане вещь — маленькую плоскую дощечку с маленькими, втыкавшимися в дощечку фигурками.

— Ну, надо полагать, индус явится на слоне, — усмехнулся Ходжа.

Китаец тоже устроился перед входом в мечеть и весь углубился в разбираемую партию.

Франк встал, прошелся туда-сюда на очень худых ногах, пару раз присел. Надо понимать, разминка.

Индус явился не на слоне, но все равно с невероятной пышностью, в переносной карете, поддерживаемой четверкой полуголых слуг. Он сошел со своей кареты, попирая землю изящными туфлями с загнутыми носами, и огляделся вокруг, при этом никого в упор не видя.

Игроки из мусульман дивились на иноземцев и немного робели внутренне, особенно когда индус коснулся двумя пальцами своего золоченого головного убора и слуги мгновенно разложили перед ним складную доску с фигурками, сделанными из полудрагоценных камней.

От ворот шахского дворца раздался гром труб, возвестивший, что правитель соизволил явиться.

Стало быть, надо проследовать к воротам и представиться. Там же предстояло расстаться с игровым взносом, передав его черному ящику. Отступать было некуда.

Надир развязал кошелек и отдал двадцать динаров Насреддину:

— Если ты убежишь, тебя сразу же поймают.

Ходжа не стал его слушать. Ему нравилась обстановка. На чем была основана его уверенность в том, что он победит? Он был лучшим учеником храмовой школы ордена великих черных суфиев — разве мало? Он обладал такими секретами игры, которые не могли быть известны не только простолюдинам, но и знатным одиночкам.

По проходу от мечети святого Мансура до ворот, где изволил явиться сам шахиншах Ала ад-Даула, было всего шагов тридцать. По правой и левой стороне плотная стена из зрителей, что-то выкрикивавших и махавших руками.

Индус вышагивал первым, видимо уверенный, что именно его участие придает турниру подлинно великое значение.

Китаец семенил рядом с высоченным, одетым в странную одежду франком, продолжавшим что-то шептать — то ли молиться, то ли твердить заклинание.

Справа от Ходжи Насреддина, которому ради того, чтобы он пристойно выглядел перед шахиншахом, Надир выделил свой лучший, парадный халат, шагал невысокого роста человечишка в драном халате, прожженном в нескольких местах, в стоптанных чувяках и с потухшим взглядом.

Этот-то чего здесь?

Насреддин вспомнил, как писец просил его показать его деньги в мечети.

Шахиншах сидел на самой вершине сооружения, в выемке дворцовых ворот. Это был грузный, одутловатый человек в очень богатом облачении. Естественно, над ним развевались опахала, а за спиной стояли полуголые богатыри с обнаженными мечами.

Распорядитель турнира, одноглазый худой Аслан уль-Ислам, кстати, один из друзей Ибн Сины, когда тот был силен при дворе шахиншаха и не был поражен болезнью, и между прочим, сам неплохой шахматист, обратил свой взор к властителю. Тот покачался на подушках, устраиваясь поудобнее, и махнул рукой.

Аслан уль-Ислам осветил улыбкой свое кривое лицо и обратился с речью к участникам турнира. Оказывается, им, великолепным адептам самой умной игры, предстоит сразиться в честь шахиншаха Исфахана и доказать всему миру, что Исфахан есть средоточие великой культуры и невероятной щедрости правителя, да хранит его Аллах и не обойдет своими заботами.

— Поэтому расставьте фигуры.

Тут же явились служки и заняли часть черных и белых клеток метровыми примерно участницами предстоящей партии.

14

Гульджан потеряла сознание в тот момент, когда ее вязали в ручье, поэтому большая часть ночного путешествия прошла, можно сказать, без ее участия. Очнулась она оттого, что дрожала от холода, одежда промокла, волосы спутались.

«Где я?»

Она находилась в каком-то запертом, деревянном на ощупь помещении. Сквозь просветы в его стенах было видно, что невдалеке горит огонь, возле которого глухо разговаривают люди. Понять, на каком языке, было нельзя.

Что это вообще такое? Выходит, ее снова похитили. Она привыкла к тому, что живет в одиноком домике в отдаленном кишлаке под присмотром старика и пожилой женщины, похищенная какой-то властной силой. Какой и откуда, она не знала, но успокаивало то, что сила эта действительно велика и перед ней пасуют всякие мелкие мерзавцы и разнообразные женихи. Но, оказывается, не все.

Поведение этих последних напоминало простой разбойничий налет, а это явно не увеличивало ее шансы на встречу с Насреддином.

Что с ней сделают эти дикари?

Пока ничего особенного не сделали. Видимо, она представляет собой ценность помимо обычной женской ценности.

Значит, украли для кого-то.

Все еще было холодно, стучащие зубы мешали думать.

Гульджан стала колотить тонкой ручкой в деревянную стену. Голоса у костра стихли. Кажется, двое встали и двинулись в сторону деревянного мешка.

Скрипнула отворяемая дверь.

— Мне холодно, и я хочу пить! — настоятельно, как имеющая право, крикнула им Гульджан.

Похитители молча помогли ей выбраться наружу, где была прохладная, но прекрасная ночь. Вокруг угадывались на фоне яркого звездного неба массивы гор. Значит, увезли ее довольно далеко.

Гульджан все так же молча усадили к костру, набросили на плечи сильно пахнущую, почти воняющую овчину, дали в руки большую пиалу с какой-то похлебкой. Она поела. Быстро пригрелась и так, сидя, заснула. Спящую пленницу перенесли обратно в ее деревянные апартаменты, где уложили на гнилую солому.

Проснулась она, когда на улице уже было светло.

Стояла тишина. Девушка потрогала дверь своего узилища, та была заперта. Гульджан припала глазом к самой широкой щели и попыталась рассмотреть, что происходит на улице. Ничего не увидела, кроме едва дымящегося кострища.

Куда девались разбойники?! Зачем они бросили ее здесь, да еще взаперти?

Гульджан стала стучать в дверь и кричать, чтобы ее выпустили. Ей и в самом деле хотелось в туалет. Появился огромный угрюмый дядька, одетый в безрукавку мехом наружу и с голым волосатым животом. Приоткрыл дверь и сунул внутрь какую-то посудину — видимо, для естественных нужд пленницы.

Спасибо и на этом.

Гульджан поняла, что буянить бесполезно, надо ждать развития событий.

Вдруг послышался стук многочисленных копыт. Показались всадники. Они спрыгивали с лошадей и быстро приматывали их к деревянной коновязи, что была устроена невдалеке от костра.

«Ага, еще кого-то привезли». Гульджан рассмотрела тело человека, переброшенное через седло на одной из лошадей. Примерно в таком же виде и ее саму доставили сюда полдня назад. Только мокрую.

«Что они задумали, эти разбойнички? Может быть, они воруют девушек по всей округе, собирая гарем своему вожаку?» Но уже очень скоро Гульджан поняла, что не права. Вновь привезенный оказался парнем.

Да не просто парнем.

Это был ее недавний молодой жених-красавец. Вот уж кого она не ожидала увидеть.

Он был связан по рукам и ногам. Ноги ему развязали и усадили к кострищу. Дали напиться. Появился невысокий лысый человек, чуть прихрамывающий на одну ногу. Он сел рядом с пленником и начал что-то негромко ему говорить. Гульджан не было слышно, что именно. Молодой человек время от времени отрицательно мотал головой. Лысый, по всему виду главный бандит, резко встал и нервно дернул рукой, а потом указал ею на деревянное узилище, в котором томилась Гульджан.

И что же пленник? Он заплакал, утирая слезы связанными кистями.

Что это такое?!

К плачущему подошли два высоких разбойника, легко его подняли и потащили в сторону клетки Гульджан. Отворили дверь и втолкнули его внутрь.

Девушка отползла к дальней стене, и некоторое время новый пленник не знал, что он в помещении не один.

На улице разбойники стали вновь разводить костер. Помимо плененного парня, они привезли с собой пару баранов и тут же начали их разделывать, очевидно, собираясь пообедать.

Красавчик всхлипывал в углу.

— Не надо плакать, — сказала Гульджан.

Юноша икнул и замолк.

— Кто здесь?

— Я.

Он присмотрелся, узнал ее и замер в изумлении.

— Что ты молчишь?

— Я не знаю, что сказать.

Гульджан помолчала в раздумье и произнесла:

— Нет, никак не могу сообразить, зачем ты им понадобился.

Юноша не отвечал. По всему следовало, он-то знает почему, но говорить не хочет.

— Так ты скажешь или нет? — спросила она угрожающе.

— Что тебе сказать?

— Почему ты здесь?

— Меня увезли ради выкупа.

— А почему ты не спросишь, зачем здесь я?

Юноша бросил в ее сторону быстрый взгляд.

— Понятно, — неприязненно вздохнула девушка, — ты знаешь, но не хочешь говорить.

— Думай что хочешь!

— А, да ты еще хамишь мне!

— Оставь меня в покое.

— Нет, не оставлю, мне нужно размотать этот шайтанов клубок.

— Я тебе не помощник.

— Посмотрим. — Она подтянула к себе миску со своей утренней мочой и взяла ее в руки. — Если ты сейчас же не расскажешь мне все, я оболью тебя этим.

Юноша уже понял, что в миске, понял также, что девушка, безусловно, выполнит свою угрозу.

— Это я навел на тебя этих разбойников.

— А-а, я сама должна была догадаться.

— А отец съездил переговорил с твоими дедушкой и бабушкой...

— Они мне не дедушка и не бабушка.

— Все равно. Отец узнал что-то про тебя и отказался платить разбойникам, на что я так рассчитывал.

Гульджан обхватила голову руками:

— Теперь все ясно. Твой отец не даст денег за меня, а за твою ничтожную жизнь даст.

Юноша всхлипнул.

— Да не плачь ты. Это мне впору плакать.

15

Надир также наблюдал почти что в щелку за тем, как развиваются события на каменной площадке перед воротами дворца, уставленной черно-белыми фигурами. Устроиться лучше ему не удавалось, оставалось только глядеть меж головами тех, кто стоял впереди. К тому же сквозь гудение толпы невозможно было расслышать то, что говорится во время партии. Впрочем, шахматы игра тихая, там много не болтают. Надир отчетливо различал лишь одно — как ведет себя его праздничный халат во время игры.

Халат медленно прохаживался вдоль построения своих фигур, замирал на пару мгновений, делал резкие выпады вперед, чтобы снести вражескую пешку или коня, оттаскивал с поля своего пораженного слона, мчался вперед, чтобы пронестись по клеткам всемогущим ферзем или спрятать короля за монументальной башней.

Халат был хорош, и Надир им откровенно любовался, тем более что у халата неплохо получалось там, на шахматной поляне. Он устранял одного конкурента за другим, и в тот момент, когда соперник халата укладывал на площадку своего поверженного короля, Надиру слышался звон монет, ссыпающихся в его, Надира, кошелек.

По правилам тогдашних турниров им надлежало быть законченными в один день, поэтому партии были короткими, и долго думающий над ходом игрок был порицаем публикой. Считалось, что Аллах проясняет пути благородного разума на пути к верному ходу.

Сначала халат справился с помощью двух десятков ходов с торговцем лошадьми из Балха. Тот бегал в панике от одного края доски до другого и сшибал свои несчастные пешки и башни.

После этого долгоногий франк победил угрюмого пуштуна в странной шапке, все время оскаливавшегося, прежде чем сделать ход.

Всем и при каждом удобном и неудобном случае кланяющийся китаец умело и быстро разделался с самоуверенным рослым египтянином. Получив мат, тот стоял с полминуты в полном остолбенении, ведь казалось, ничто не говорило о подкрадывавшейся катастрофе. Служки вытолкали его за пределы доски, и он растворился в толпе.

Солиднее всех смотрелся индус, каждый ход он исполнял с таким достоинством, словно осчастливливал мир. Изящно брал фигуру рукой, унизанной перстнями, и переставлял на нужное место. Поверженную вражескую он тихонько пинал сверкающей туфлей.

После каждой партии победитель получал пиалу чая, ему вытирали шею полотенцами, и он удалялся в тень ждать своей очереди.

Халат Надира поверг помощника исфаханского мираба в очень короткой, но бескомпромиссной партии. Чиновник по ходу не съел несколько подставленных фигур Насреддина, но вдруг попал в матовую сеть и уже не смог выбраться. Только что был в выигрышном положении — и уже лежит на лопатках. Шахматы весьма поучительны как модель жизни: вот ты наверху — и вот ты неожиданно в самом низу.

А это что за замухрышка?

Он тоже заплатил?

Простолюдин по виду, в прожженном халате, схлестнулся с тучным купцом из мясных рядов. Но был так толст, как будто все свое продаваемое мясо все время носит с собой. Передвигаться ему было тяжело, хотя вскоре выяснилось, что в шахматах он все же немного смыслит. Но немного. Простолюдин выиграл ходу на пятнадцатом. Это было Надиру неприятно. Ведь сказано мудрецами: «Да не будет никогда нищий уважаемым человеком!»

К тому же, если присмотреться... Не похож ли этот в прожженном халате на посетителя его, Надира, лавки? Точно! Приходил, приходил этот самый как-то с просьбой порыться в рукописях бывшего хозяина лавки.

Надир его пустил.

Какую-то рукопись он откопал и заплатил, не торгуясь. Что уже тогда удивило Надира.

Но что о нем думать, ибо сказал умница Ахмат Куляб: «Грязный халат — грязная душа!» Пусть подавится он своей рукописью, лучше бы сходил к брадобрею и помыл голову.

Вот опять на арене великолепный халат Надира, и снова соперник обманут его ловкими фигурами, загнан в угол, дрожит и сдается.

Надир мысленно подсчитывал прибыль.

Франк, обмахиваясь от жары белым платком и вытирая этим же платком лоб (очень странно, у правоверных для этих целей существует два различных платка, но франки дикари, что с них взять), вышагивая на длиннющих ногах меж своими и чужими фигурами, превращал в руины позицию своего соперника, евнуха из исфаханского гарема. Очевидно, во время инициации этим мужичкам в женском обществе отрезают не только то, что положено, но и часть шахматного умения.

Опять на высоте был подданный Поднебесной империи. Опять с поклонами и мягкой улыбкой он положил на лопатки огромного, воинственного вида мужчину, явно охранника у кого-то из сильных мира сего.

Все ждали индуса.

Он себе не изменил.

Въехал в партию словно на слоне, даже не видя с высот своего шахматного происхождения соперника там, внизу. А это, между прочим, был визирь правителя Хамадана. Ала ад-Даула — мы совсем забыли о нем, а он весьма азартно болел из-под своих опахал. Шахиншах явно был удовлетворен дополнительным унижением хамаданского государства теперь, на шахматном поле, после того как от него не оставили камня на камне на поле бранном.

Первый тур, говоря современным языком, шахматного празднества, закончился.

Шахиншах удалился обедать.

Участники тоже могли перекусить тем, что захватили с собой.

Надира к халату не пустили. Разумная предосторожность, вдруг советчик из круга почитателей таланта одного из игроков подскажет своему товарищу какой-нибудь необычный способ управления шахматными фигурами?

Водоносы явились на площадь и, распихивая зрителей, оросили ее водой, потому что сотни ног подняли пуды пыли в воздух, а это могло помешать правителю следить за игрой.

Надира била нервная дрожь. Он никак не мог подсчитать количество заработанных денег. Он понимал, что со всеми заработанными халатом монетами не удастся спокойно уйти с ристалища, придется поделиться с охранниками, и уже начал присматриваться к подходящим типам.

Закричал муэдзин на мечети святого Мансура. Все зрители рухнули наземь, демонстрируя, что на свете есть вещи поважнее шахматной игры. Надира чуть не задавили в толпе молящихся, по крайней мере его ребра хрустели под давлением локтей и колен.

Во второй половине дня, после того как шахиншах вернулся после приема пищи и недолгого освежающего сна, начались решающие поединки. Оказалось, что очень большое значение приобретает в столкновении примерно равных игроков цвет фигур.

Право первого хода.

Бросали каждый раз жребий.

Началось самое интересное. Вежливый китаец выступил против длинноногого франка.

Тут события развивались медленнее, чем в первых партиях. Каждый ход таил скрытый замысел, и сопернику нужно было некоторое время, чтобы проникнуть в коварный план.

Франк частенько опирался о колени, как будто подглядывая фигурам под подол, китаец стоял с откинутой головой и только надувал щеки. Так ему, видимо, лучше думалось.

Зрители были немного недовольны внезапной медлительностью больших мастеров, но те не обращали на зрителей никакого внимания, полностью захваченные поединком.

Уже исчезла с доски половина фигур, а ничьего преимущества не вырисовывалось.

Жара становилась сильнее. Сквозь толпу с раздраженными криками протискивались водоносы, они заработали за время турнира немаленькие деньги на своем нехитром товаре.

И вот произошло.

Стоявший неподвижно маленький китаец сорвался с места, пробежал через всю площадку и резко поднял своего черного коня.

Наблюдавший за его действиями франк побледнел и схватился за сердце.

Китаец переставил довольно уродливого коника положенным образом, и соперник застыл как вкопанный перед открывшимся шахматным пейзажем.

Соперник что-то резко выкрикнул, видимо по-китайски, и сделал резкий победный жест.

Франк стал покачиваться на своих длиннющих ногах. Качался, качался и рухнул прямо к ногам своего короля. Его слуги выскочили из толпы и утащили сухое, разладившееся тело с глаз долой.

Второй поединок не вызвал такого интереса, как первый. В нем сошлись проходимец в прожженном халате и библиотекарь шахиншаха. Причем библиотекарь играл белыми. Начал он нахраписто, совсем не как книжный человек, срубал одну за другой фигуры проходимца, а потом вдруг задумался.

Шахиншах, безусловно уверенный, что его-то человек должным образом подготовился к турниру, завидев его нерешительность, заинтересованно наклонился вперед.

Библиотекарь думал. Из-под его чалмы побежали ручейки пота, пот заливал глаза. Проходимец стоял спокойно, почесывал подбородок и поглядывал по сторонам. Чувствовалось, что он полностью уверен в своем положении.

Соперник явно был в панике, он не видел хорошего продолжения для своих фигур.

Ему стали подсказывать.

Во-первых, зрители, стоявшие поблизости и тоже имевшие кое-какие познания в шахматном искусстве.

Во-вторых, водоносы, у которых всегда и обо всем есть свое мнение.

В-третьих, даже стражники, волей-неволей косившиеся на доску.

Библиотекарь думал.

Раздался голос шахиншаха. Он, оказывается, тоже был глубоко погружен в игру, и у него было свое мнение о том, как следовало ходить библиотекарю.

Тот затравленно покосился на своего благодетеля, который в этот момент являлся его мучителем, и снял чалму с лысой головы. Он вытер лысину специальной тряпицей. Что ему оставалось делать? Он понимал, что все равно проиграет. И не лучше ли было в такой ситуации последовать совету правителя? Но не будет ли это истолковано так, что правитель проиграл вместе с библиотекарем? Может, лучше сотворить ход по своей воле — и пусть позор обрушится на его отдельную лысую голову?!

Шахиншах выкрикнул что-то невнятное — кажется, какое-то ругательство — и, возмущенный, покинул арену.

Его игрок с облегчением сдался.

И тут же на площадку вышел глашатай и объявил, что теперь состоится шахматный бой махараджи Раджпутани и Саида из Дамаска. Сердца зрителей застучали живее. Индус стал любимцем публики, он играл картинно, каждый его ход оборачивался выразительным пластическим жестом и восхищал публику, превращая простую игру в ярчайшее зрелище. Саид из Дамаска особым вниманием со стороны публики не пользовался, несмотря на роскошный халат Надира, который на фоне пышного облачения Раджпутани смотрелся жалко.

Игроки поклонились друг другу, причем индус это сделал так, что Саид из Дамаска выглядел перед ним как проситель. Раджпутани лишь слегка кивнул своим многоуровневым головным убором, потом повел бедрами так, что широкие его шаровары смахнули пыль с шахматной площадки, потом развернулся на носках сверкающих туфель и пошел к своим белым пешкам, выбирая прищуренным глазом ту, которую он первой бросит в бой.

Саид из Дамаска, поклонившийся искренне, в пояс, стал отступать к своим черным фигурам, краем глаза замечая, что шахиншах вернулся на свое место, вытирая рот кружевной тряпицей. Он ни за что не хотел пропустить выход Раджпутани.

Белая пешка в центре белого построения дерзко рванула вперед. Ей навстречу вышла черная и пересекла дорогу. Индус усмехнулся и послал на помощь первой пешке вторую, сдвинув ее на одну клетку. Саид вернулся в глубину своего строя и неожиданно бросил в атаку всадника, заставив того перепрыгнуть через строй пешек.

Это была несомненная наглость, Красный Халат дерзил Золотому Тюрбану и даже дразнил его. Ответ воспоследовал. Раджпутани тоже прибегнул к помощи всадника и пустил его погулять перед своим строем.

Саид бросил в атаку слона, вытащив его почти на середину доски.

И тут произошло странное: Раджпутани, вместо того чтобы блеснуть широким и изящным ходом, вдруг задумался.

Говорок прокатился по рядам зрителей.

Шахиншах отмахнулся от опахала, застившего ему картину.

Примерно через минуту индус ход сделал, но, как обратили внимание некоторые, без своей всегдашней уверенности.

А Красный Халат помчался на другой конец своего строя и бросил в бой еще одного коня.

Тут уж индус задумался минуты на три. Невиданное дело!

Сердце Надира стучало, набирая скорость. Он чувствовал — сейчас что-то произойдет.

Ожидания не обманули владельца халата. Обменявшись выпадами самых сильных фигур, ферзей, соперники повели себя по-разному. Саид велел служке, вившемуся у края площадки, принести ему стул. Это была несомненная наглость. Служка раздумывал, подчиниться или нет. А Раджпутани в это время тяжко задумался. Сразу минут на пять.

Саид еще раз обратился к служке, неси, мол, видишь, индус тянет время, я хочу отдохнуть. Дворцовому служителю пришлось подчиниться. Он вынес самый убогий из складных стульев, и Саид с каменным выражением лица опустился на него. Шахиншах на него не смотрел. Все его внимание занимал Раджпутани, в каком-то оцепенении стоявший посреди деревянных фигур.

— Что с тобой, красавец?! — кричали ему из толпы.

Стражники выворачивали головы, чтобы видеть этот эпизод.

Шахиншах поглаживал одним пальцем свои тонкие усы, что обычно являлось у него признаком большого волнения.

Наконец Раджпутани шагнул к одному из своих слонов и нервно, некрасиво толкнул его вперед.

Саид, как ястреб с руки охотника, слетел со своего стула и прыгнул вперед одним из своих коней.

Индус побледнел.

Али ад-Даула ахнул.

Вслед за ним ахнула вся площадь, хотя большинство не понимало, почему ахает.

Раджпутани стоял возле своего короля, опустив на его деревянную голову свою, украшенную тюрбаном. Вряд ли он думал о чем-то шахматном, он просто держался за высокую фигуру, чтобы не потерять равновесие.

Саид вернулся к своему стулу и уверенно уселся на него, показывая, что больше вставать не собирается.

Индус аккуратно, с отчетливым стуком положил свою королевскую фигуру на камень и, пошатываясь, ушел в толпу.

Толпа замерла. Что означал жест индусского игрока, было всем ясно, но неясно было, как к этому относиться.

И тут все расслышали отчетливый смешок с высоты постамента. Шахиншах веселился. Ему было в общем-то приятно, что этот пышно разодетый иностранец сметен с турнирной площадки.

Толпа грянула общим хохотом, смеялись все, даже водоносы и стражники.

Во втором, если так позволительно будет выразиться, полуфинале вышли перед шахиншахом и народом Исфахана вежливый китаец Ляо Сян и игрок в прожженном халате.

Надир мысленно все подсчитывал и подсчитывал, сколько полагается Красному Халату монет, если он, хвала Аллаху, выиграет этот удивительный турнир.

Жженого уже прозвали в толпе по-своему — Бродяга, и он уже перестал вызывать отторжение. Наоборот, простые люди прониклись к нему симпатией, хотя и вежливый гость тоже имел своих болельщиков.

Китаец начал именно так — вежливо. Ходил аккуратно, почти робко, гармонично разворачивал свои силы, не рвался фигурами на сторону соперника, то есть показывал, что будет играть, как говорится, от обороны. И это несмотря на то, что ему по жребию достались белые фигуры.

Бродяга вел себя решительно. С самого начала показал свои намерения окружить и задавить оборону противника, как бы она ни была прочна и продуманна.

Шахиншаху Бродяга не нравился. В основном своим внешним видом. Правителю не часто приходилось созерцать представителей дна жизни, да он и не рвался это делать, в отличие от Гаруна аль-Рашида. Его раздражало, что шахматные правила вынуждают его заниматься совершенно нешахским делом — смотреть за тем, как играет какой-то нищеброд, хотя его дело — подметать задворки большого базара.

Эта партия была довольно долгой.

Ляо Сян сопротивлялся упорно, хотя уже с середины партии было ясно, что его дело плохо.

Что-то обреченное появилось в его походке. И хотя он играл точно и быстро, видимо, неплохо представляя себе картину сражения, в облике его не было и тени уверенности.

И вот уже слоны нищеброда проламывают прочную оборону вокруг китайского императора и идут в прямую атаку на него.

Ляо Сян не сдается, хотя всем хоть немного сведущим в законах шахматной игры ясно: он неизбежно проиграет.

Но пока Бродяга не сделал последний ход и не прозвучало слово «мат», Ляо Сян не сдавался.

А потом быстро признал поражение и исчез.

Да, не такого финала ожидал шахиншах. Не такого финала ждала толпа. Но интерес был уже разогрет до предела. Разбавленный голосом муэдзинов и общей молитвой правоверных, раздался крик глашатая, объявившего, что теперь сражаются Саид и Бродяга.

Мастера шахматной игры в очередной раз кланяются правителю исфаханской земли, произносят соответствующие клятвы.

Смотрят в глаза друг другу, словно видят в первый раз.

Одноглазый распорядитель бросает жребий.

Удача выпадает на сторону Бродяги.

Служки помогают поставить фигуры на места.

Одноглазый требует тщательного соблюдения ритуала, и сражающиеся должны поклясться вести борьбу по правилам, во славу Аллаха и шахиншаха.

На лице правителя выразилось отношение к противоборствующим шахматистам, и оно было явно не восторженным. Что за незадача — сидеть сейчас на этой жаре, в жидкой тени, наблюдая за тем, как два бедняка возятся с деревяшками!

Несколько раз правитель порывался уйти, приподнимая свое пухлое, потное, несмотря на все опахала, тело, но все же оставался на месте. Интерес перевешивал неудобства.

А мастера шахматной игры вели себя довольно странно: как два волка, встретившихся на лесной просеке. Они принюхивались, наступали-отступали, затаивались.

От всех этих маневров игра сильно затягивалась. Поторопить играющих никто не решался, на их плечах лежала слишком большая ответственность. Черный ящик уже хранил огромное количество динаров, можно сказать, он был набит золотом.

Кстати, помимо чисто шахматного интереса, правителя Исфахана тревожила и еще одна мысль: как поступить с этой массой живых денег. Нет ли какого-нибудь способа их прикарманить? Ведь насколько будут более на месте эти монеты у него в дворцовой сокровищнице, чем в карманах этих оборванцев.

Ну, что они там?

Красный Халат все время вытирал лоб рукавом.

Бродяга примерно так же часто снимал тюбетейку и проводил ею по лицу.

Жаждущая результата толпа уже так близко подошла к границе шахматной площадки, что некоторые босые ноги и стоптанные чувяки уже наступали на крайние поля.

Бродяга попросил стражников навести порядок. Одноглазый разрешил потным верзилам пройтись с копьями наперевес вокруг площадки, отпихивая особо нетерпеливых. Отдавив несколько ног и выбив несколько зубов, стражники навели порядок.

А эти оборванцы медлили.

Разменивали фигуры, бродили своими ферзями туда-сюда, шептали какие-то заклинания, что-то про себя считали. Площадка освобождалась, но как-то слишком медленно.

Шахиншах встал, чтобы размять ноги, и потребовал себе холодной персиковой воды.

Словно почувствовав высочайшее нетерпение, игроки схлестнулись в стремительном размене. С доски вылетели четыре пешки и два коня, но потом опять все застопорилось.

Шахиншах корчил гримасы и закатывал глаза, служанки обмахивали его тонкими веерами, когда опахальщики делали перерыв в своей работе. Ничто не могло подтолкнуть игроков вперед. Они словно и не обращали внимания на присутствующих, включая самого правителя Исфахана.

Он это чувствовал, и его это злило.

Как-то так получалось, что не он, шахиншах, был центром внимания всей этой толпы народа.

Это неприятное состояние.

Это опасное состояние. Вдруг люди привыкнут к нему, и тогда начнется брожение в городе? Не лучше ли сейчас прервать соревнование и, забрав черный ящик, удалиться во дворец, объявив, что стало известно, будто игроки мошенники или одержимы шайтаном?

Нет, это было немыслимо!

Тут случилась еще одна маленькая буря в углу доски.

Одна пешка, другая летят за борт, валится огромный конь Красного Халата, но не долго радуется Бродяга, Саид переносит центр поединка на другой край доски. Там тоже рушатся башни и слоны.

Кажется, конец близок.

Остались только короли и по паре фигур.

Саид что-то сказал Бродяге. Тот пожал плечами и снес еще одну фигуру противника, тот ответил тем же.

И вот уже на доске только две фигуры.

Только две.

Как же теперь определить победителя?

Бродяга и Красный Халат пожали друг другу руки.

Шахиншах встал:

— Что это еще такое?

Одноглазый распорядитель выбежал на середину площадки, требуя, чтобы ему объяснили, что происходит.

— Что, ничья?

— Да, — ответили игроки.

— Что это такое?! — взвизгнул распорядитель.

— Такое иногда бывает, — сказали игроки.

— Я никогда такого не видел.

Игроки синхронно пожали плечами.

Одноглазый бросился к правителю, подполз к нему почти на брюхе и начал в таком положении объяснять теорию шахматной игры.

Шахиншах долго не понимал.

Потом понял. Понимание сменилось яростью. То есть как?! Они тут битых два часа жарятся на площади, а эти оборванцы так и не выяснили, кто из них победил!

Взять! Закон об оскорблении величества!

Игроки переглянулись.

Взять — и в зиндан! Правитель Исфахана объявляет расследование.

У стражников был хороший слух, и они были даже рады, что у них есть возможность заняться привычным делом.

Одноглазый указал на черный ящик.

Сердце Надира дернулось и заныло.

— Что делать с этим? — спросил шахиншах. — Это важная улика, захватите с собой.

16

— Раздевайся! — сказала Гульджан, потирая запястья, только что освобожденные от веревок.

Юноша, не понимая, посмотрел на нее.

— Не смотри так, раздевайся. Снимай платье мужское.

Вслед за этими словами она начала раздеваться сама. Молодой человек сидел открыв рот, да, в клетке была полутьма, но внезапная женская нагота сияла как солнце, парализуя молодого мужчину.

— Я что тебе сказала? Клянусь Аллахом, я тебя зарежу, если ты не отдашь мне свою одежду.

Гульджан взяла у себя за спиной спрятанный в старых тряпках нож и приставила к горлу парня. Пришлось даже слегка полоснуть, пустить кровь, для того чтобы привести его в чувство. Молодой человек начал стягивать с себя дорогой белый халат с вышивками и накладными петлями. Гульджан предпочла бы иметь дело с простым облачением простого дехканина, но тут уж что есть, то есть.

В свою очередь она бросила юноше свои женские шаровары, большую пеструю шаль, которой можно было удобно прикрыть плечи, и большую тряпицу для опоясывания чресел. Как все это будет сидеть на ограбляемом бывшем женихе, ее не интересовало. У нее, она это чувствовала, было совсем мало времени. Грядут грозные и нервные события, стоянка разбойников не останется в покое. Сюда прискачут люди отца бывшего жениха, и между ними и здешними негодяями состоится большая разборка, присутствовать при которой ей бы не хотелось.

Наконец переодевание закончено.

Гульджан следит за тем, как пируют у костра громилы, ее захватившие. Встают помочиться. Поют глухие, немелодичные песни, потом вяло дерутся, делят какую-то добычу.

— Всё, больше ждать нельзя.

— А я?

— А ты пойдешь со мной.

— А зачем мы переодевались?

— Много будешь задавать вопросов — тебя верблюд заплюет.

Она подозвала к себе молодого человека и с его помощью приподняла заднюю стенку клетки, совсем чуть-чуть, но им двоим, худеньким, вполне хватило, чтобы пролезть. Гульджан не зря обламывала ногти, расковыривая жесткие волосяные веревки, которыми эта стенка была укреплена.

Пригибаясь, на цыпочках Гульджан с молодым человеком прошли вдоль скалы, почти бесшумно, всего в двадцати шагах от широко развернувшейся попойки. Молодой человек время от времени тихонько всхлипывал: то ли плакал от страха, то ли простудился. «Куда такому дохляку жениться», — подумала Гульджан.

Беглецы поднялись уже вне видимости от костра на громоздящуюся каменную гору и выбрались на маленькое плоскогорье. Оно было ярко освещено луной. Стараясь бежать так, чтобы все время находиться в какой-нибудь тени, парочка кинулась к видневшемуся вдали низкорослому саксауловому лесу. По дороге им приходилось обходить небольшие лужи, оставшиеся от недавнего дождя. Через несколько минут они уже были под лесным покровом.

— Всё, — сказала Гульджан.

— Что «всё»?

— Где твой дом?

— Там, за горой.

— Вот и иди туда.

— А ты?

— А я пойду в другую сторону.

— В какую?

— Не скажу.

— Скажи.

— Зачем?

— Я найду тебя.

— Зачем?

— Я люблю тебя.

Гульджан с размаху ударила его кулаком по лицу и быстро побежала в тень нависающей куртины. Когда молодой человек очухался и пришел в себя, ее уже и след простыл.

Беглянка решила выдать себя за мальчика. Вызнать, где, в каких краях она пребывает, и назваться сыном какого-нибудь уважаемого человека здешних мест. Как она узнает нужное ей имя и как вообще все устроит, она не знала. Ее выручала отчаянность молодости. Она правильно рассчитала, в мужской одежде ей будет легче. Девица, блуждающая по ночным дорогам, не имеет никаких шансов в этом мире.

Ночью в лесу очень страшно. Тут могли водиться волки. Тут могли водиться львы. Она слышала, как о них разговаривали мужчины ее кишлака. Но что значили все эти опасности с ощущением, что она свободна и движется по направлению к Насреддину!

Где он, девушка, конечно, не знала, но все равно идти по дороге — это намного лучше, чем сидеть в клетке у разбойников, ожидая, что с тобой будет, останешься ли ты жива или нет.

Пронесло! Ни львов, ни волков, ни даже шакалов ей по дороге не встретилось. Между тем уже начал заниматься рассвет. Гульджан обнаружила, что она неподалеку от большой караванной тропы — вот удача! — и она решила затаиться здесь, чтобы осмотреться и обдумать дальнейший план действий.

Для начала поработала над своим обликом: отрезала ножом, с которым не расставалась последнее время, свои толстые, смолянистые косы, что потребовало немалых усилий. Теперь волосы умещались под тюбетейкой, и она здорово стала походить на мальчика.

Следующим этапом было превращение дорогого шелкового белого халата в более подходящее одеяние. В чем помогла грязная лужа у дороги. Немного соответствующих усилий — и сын богатых родителей превратился в зачуханного бродяжку с окраины. Пришлось немного поработать и над шароварами. Туфли у Гульджан остались свои: много претерпевшие, они не выбивались из общей картины.

Подготовившись таким образом, девушка подошла к небольшой роще вокруг колодца, где останавливались на водопой караваны, чтобы разобраться, что здесь к чему. Чуть было не стала добычей больших, вислоухих, косматых собак, что сторожили это место. Собак остановил голос хозяина, вылезающего из камышового шалаша. Это был огромный детина в халате с торчащей ватой, с косматой головой и кустистыми страшными бровями. Он с удивлением рассмотрел гостя:

— Ты кто?

Гульджан сказала, что она Джафар, родом из кишлака Кишбеш, что неподалеку от Багдада.

— А что делаешь здесь?

— Меня украли разбойники, а я бежал.

Детина, видимо, знал, что неподалеку от охраняемого им колодца действительно засела какая-то банда. Возможно, они даже поили у его колодца своих коней.

— А почему они тебя украли?

— За меня хотели получить выкуп, но, кажется, меня перепутали с сыном Марабека, хозяина чайханы.

— А ты?

— А я его племянник.

— Племянник, — раздумчиво сказал хозяин собак, — хочешь есть?

— Очень.

Гульджан получила небольшую миску холодной каши из полбы и кусок ячменной лепешки, но и за это была благодарна. Хозяин собак сидел напротив, когда она ела, и тер свою бровь.

— Тебя будут искать.

— Меня?

— А когда найдут, накажут меня.

— Почему?

— Поэтому ты уходи.

— Куда?

— Видишь три пальмы? За ними начинаются заросли кустарника, они ведут до самого сухого болота.

— Болота?

— Заляжешь там. Караван до Багдада будет через три дня. Может быть, через четыре. Больше не приходи. Я не стану останавливать собак.

Гульджан получила от угрюмого благодетеля большую лепешку, уже почти сухую, но и за это была благодарна. Да, была еще баклажка с водой, ее хозяин собак велел беречь.

17

Насреддину уже доводилось навещать исфаханский зиндан, и он заметил, что тот ничуть не изменился за все эти годы, прошедшие с первого посещения. Такой же сырой, с обваливающимися глиняными стенами.

С шахматным соперником его разделили сразу — боялись, наверно, что шахматисты сговорятся, что ли. Коридор, к которому примыкали многочисленные земляные емкости, перекрытые решетками, где, собственно, находились заключенные, был освещен несколькими смоляными факелами. Их время от времени менял охранник со связкой огромных ключей на поясе.

Оставшись один, Ходжа задумался.

Слишком много произошло за последние дни такого, что нуждалось в осмыслении.

Во-первых, конечно, это шахматный противник. То, что Бродяга чудесно одарен от природы, было ясно. Но Насреддин не мог не заметить в его манере игры несколько, и даже много приемов, которые он не мог бы знать, если бы не принадлежал к черному суфийскому ордену.

Одним словом, они с Прожженным Халатом были выкормышами одной школы.

У них не было ни секунды времени, чтобы остаться наедине, одноглазый держал их под бдительным вниманием своего оранжевого пылающего ока. Во время партии на площади Исфахана перед дворцом шахиншаха затевать разговор было еще опаснее.

Так каков вывод? Перед ним союзник или опасный соперник?

Тяжелый, рыжеволосый, зверообразный ключник прошел по коридору, тяжело шаркая ногами. Он не был похож на того, что шесть лет назад помог Ходже выбраться наружу. Но пароль, насколько он помнил, не изменился с той поры. Насреддин прижался лицом к решетке и подозвал к себе охранника. Тот приблизился неуверенной походкой, и Ходжа сказал негромко:

— Ворон возвращается в город.

— Ну и что?

— Чтобы накормить воронят.

Насреддин еле успел отстраниться от решетки, так как охранник злобно ударил по ней ногой.

Нет, этот путь спасения, кажется, закрыт.

Охранник пошел дальше.

Оставалось придумывать какую-то необычную легенду для шахиншаха. Несомненно, он захочет поговорить с интересным пленником, прежде чем отправить его на виселицу.

Исфахан славился тем, что здесь не любили крови. В Дамаске, Каире и Багдаде в основном рубили головы, здесь предпочитали удавку.

Скорее всего, там, в окружающем мире, уже наступила ночь, надо ложиться спать, но было противно. У стены валялась куча какого-то гнилого тряпья. Ходжа отшвырнул его в сторону и кое-как расположился на глиняном полу.

«Где ты, Гульджан?» — всплыло у него в голове. Самое страшное, что он даже не мог предположить, куда занесла девушку судьба. Проблемы надо решать по порядку поступления. Сейчас важно вырваться из зиндана. Второе — разъяснить, кто этот оборванец-шахматист. Насреддин чуял, что на этом пути его ждут многочисленные открытия, которые могут перевернуть всю его жизнь.

Раздался шорох в коридоре.

Это охранник. Зачем он притащился, ведь только недавно менял факелы, и они горят во всю силу?

— Эй, ты, — послышался неприятный низкий голос.

Насреддин перевернулся и посмотрел на говорившего. Говорил не охранник, а тот, кто стоял у него за плечом.

Шахматист!

Что это еще такое?!

Охранник звякнул ключами, нашел нужный и медленно вскрыл решетчатую дверь камеры Насреддина.

— За мной, — скомандовал Прожженный Халат.

Хотя командовал шахматист, во главе исхода из зиндана шел рыжий тучный охранник. У него на поясе были ключи от всех встречавшихся им по дороге дверей. Они спустились на несколько ступеней вниз и оказались в низком, очень сыром лазе, по дну которого струилась вода. Казалось бы, куда дальше, но следующая дверь отворяла совсем уж низенький проход, по которому можно было продвигаться только на четвереньках. Помнится, в свое время Ходжа выбирался из этого узилища по не в пример более удобным коридорам. Впрочем, что там рассуждать, невозможно дважды войти в одну и ту же тюрьму, тяжело дыша вослед двум впереди ползшим незнакомцам, думал Ходжа.

Впереди показалась очередная дверь.

— Теперь мы у самого выхода, — шепнул шахматист.

Охранник порылся у себя в связке, потом еще раз перебрал ее, но не нашел нужного ключа.

— Она деревянная, — сказал шахматист, — давайте навалимся.

Тут не было, естественно, факелов, на ощупь, пыхтя и обливаясь потом, беглецы навалились на гнилую доску.

Охранник разбежался и ударил в дверь ногой.

Дерево хрустнуло.

— Я же говорил!

Спустя несколько минут дверь была разломана, и беглецы один за другим оказались в довольно глубоком арыке, который омывал уходящую вверх стену.

Темно, хоть глаз выколи!

Вода была ледяная.

Пытаясь отыскать необходимое направление, они топтались по колено в воде, ища какой-нибудь подходящий путь. Наконец шахматист тихонько свистнул и указал направление, его рука была едва заметна на фоне лунного неба.

Побрели.

Выбрались на берег.

Поплутали в большом саду отчаянно пахнущих магнолий и жасминов — персидский вкус.

— Осталось только перебраться через стену, — тяжело дыша, сказал шахматист.

Охранник присел, подставил ему сложенные под животом руки, и Прожженный Халат, наступив на искусственную ступеньку, стал ловко карабкаться по темной стене, увитой какими-то лианами.

Охранник сделал знак Насреддину: «Давай и ты». Что ж, спасибо. Ходжа прыгнул на стену и схватился за отростки невидимого дерева.

В тылу их побега раздались голоса.

— Давай руку! — крикнул Насреддин охраннику.

Тот помотал головой, или Насреддину это показалось.

— Иди, — сказал охранник, а сам развернулся и, вынимая из ножен меч, пошел на голоса.

— Скорей! — командовал сверху шахматист. Он уже забрался на стену и смотрел с нее то на город, то на сад у себя за спиной.

Насреддина не нужно было упрашивать. Подтягиваясь на сильных руках, он присоединился к Прожженному Халату.

— Спускаемся вон там. Там камни повыпадали из стены.

Насреддин кивнул, и они двинулись к указанному месту, аккуратно балансируя.

Рассвет застал их уже довольно далеко от Исфахана, на берегу небольшого ручья, под кривой чинарой. Шахматист рухнул на сухую траву и выдохнул:

— Всё, отдыхаем!

Насреддин остался стоять, опираясь о ствол дерева, наконец спросил то, что спросить хотелось уже давно:

— Ты кто?

Лежащий ответил не сразу, еще несколько раз вздохнул и прохрипел-прорычал:

— Я Ходжа Насреддин.

18

Гульджан отправилась в указанном направлении, в сухой лесок в сотне шагов от колодца. Там она села на каменистую землю в тени кривой пальмы и задумалась.

У нее не было ощущения, что опасности она избежала. Более того,  наоборот, крепло чувство, что погоня близко. И сухие кусты не казались надежным укрытием в ее ситуации. При этом она машинально ела, отламывая маленькие кусочки от черствой лепешки.

В голове стучала мысль: надо что-то делать!

Только что?

Над дорогой, посреди которой был расположен колодец, поднялось облако пыли.

Это они!

Гульджан вскочила и бросилась бежать.

Куда?

Да хоть куда. В глубину этого пропахшего гнилью сухого леса, кое-где проросшего одинокими пальмами.

Облако пыли скоро превратилось в стук копыт, и стало ясно, что скверное предчувствие не обмануло девушку. Шестерка разбойников в кожаных безрукавках и бараньих папахах подъехала к шалашу смотрителя. Вышел хозяин и окоротил собак.

Гульджан не могла слышать их диалога, но если бы могла, то услышала бы следующее:

— Здесь не проходила ли девчонка?

— Нет. Здесь проходил парень.

— В белом халате.

— Нет. В грязном.

— Куда он пошел? Дальше по дороге?

— Нет. Вон в те кусты.

Всадники покрутились на месте, советуясь, и скопом поскакали в сторону Гульджан. Углубились в жаркие заросли, круша все нагайками на своем пути.

Гульджан, не успевшая отбежать достаточно далеко, рухнула, обессилев, на землю, на секунду положившись на волю Аллаха.

Разбойники осматривали лес вроде бы и быстро, но тщательно, заглядывая под каждый разлапистый лист, поднимая всякую ломкую сухую ветвь.

Девушка мысленно поблагодарила Аллаха за то, что он дарует ей еще какие-то силы, и тихо бросилась дальше. Уже через минуту на том месте, где она только что лежала, топал копытами конь преследователя.

Чувствуя, что сейчас она снова свалится на землю, Гульджан услышала, что разбойники переговариваются. Их языка она не знала, но по интонации гортанного говора поняла: советуются, не прекратить ли им это напрасное занятие.

Прекратили. Развернулись. Уехали, шумно шурша листьями.

Гульджан заплакала.

Если бы она видела, что разбойники окружили смотрителя колодца и лупят его нагайками, ей бы, наверно, стало немного легче.

Она осталась лежать в кустах до вечера. Когда выглянула луна, с аппетитом поела, разглядывая загадочные письмена созвездий. Теперь она была спокойна.

Дела, похоже, налаживаются.

Ожидания ее не обманули. Багдадский караван пришел на день раньше положенного срока. Чтобы присоединиться к нему, надо было заплатить. У Гульджан, как у всякой насельницы гарема, было определенное имущество. Ей принадлежало то, что было на ней. Ну, с платьем давно уже пришлось попрощаться, но имелось еще несколько перстней — подарки старших родственников. От своего мужа, Гаруна аль-Рашида, она ничего получить еще не успела, так как он ни разу не входил к ней. Перстни были не особенно ценными, с небольшими камешками, Гульджан их носила, предусмотрительно повернув камнями внутрь ладони, поэтому трудно было что-то рассмотреть на ее чумазых руках.

Когда караван остановился на водопой, девушка прошлась между верблюдами и мулами, ища подходящий вариант для себя. Больше всего годился пожилой хорезмиец в характерном головном уборе, управлявший небольшой повозкой, на две трети набитой каким-то товаром. После коротких переговоров, ощупывания перстенька сухими, жесткими пальцами договор был заключен.

— До Багдада?

— До Багдада.

— Колеса и хлеб?

— Колеса и хлеб.

Название ее кишлака ничего хорезмийцу не говорило, но Гульджан решила про себя, что, как только они зайдут на знакомые земли, она тихонько сбежит.

Ощущая себя в относительной безопасности, Гульджан уселась на облучок арбы, и они двинулись.

Стояли не самые жаркие дни, поэтому караван двигался не только ночью, но и днем. Перед ее мутнеющим от качки взором мелькали пальмовые рощи, русла высохших рек, устланные белыми круглыми камнями, над караваном вились тучи насекомых, так что вознице приходилось от жалости к своим мулам обмахивать им спины. Потом эта обязанность перешла к Гульджан.

Караван время от времени обгоняли конные всадники, и каждый раз девушка принимала их на свой счет. Всадники едко всматривались в караванщиков и гортанно перекликались.

«Неужели до сих пор ищут?»

Беда пришла откуда не ждали.

Хорезмиец — Гульджан его считала почти стариком — вдруг положил ей руку на колено и негромко сказал:

— Значит, так. Я подсмотрел, как ты мочишься за барханом. Ты не парень, ты девка.

Гульджан дернулась, но старая жилистая рука держала ее крепко.

— Сиди спокойно, я тебя не выдам. Если...

— Что?

— Сама понимаешь что. Я уже два месяца без женщины.

— Я чужая жена.

— Мне плевать, на время дороги будешь моей женой.

— Я не хочу.

— Еще больше плевать. Будешь отбиваться — выкину из арбы и созову погонщиков.

Не откажешь мерзавцу в логике. Гульджан лихорадочно думала, как ей быть.

— Но ты не хочешь спросить, чья именно я жена?

— Мне плевать.

— Что-то ты много плюешься.

— Что-то ты разговорилась.

— Мой муж — Гарун аль-Рашид!

Хорезмиец расхохотался так громко, что идущий впереди него верблюд сбился с шага. Мулы, кстати, тоже.

— А почему не пророк Мохаммед?

Гульджан начала втолковывать недоверчивому:

— А ты не задавал себе вопрос, как я оказалась в мужском платье у степного колодца?

Хорезмиец замолчал и пошевелил кустистыми бровями. Да, он не задумывался, а это действительно было интересно.

В общем, вслед за этим девушка на протяжении нескольких часов подробно рассказывала ему свою невероятную в общем-то историю.

А люди любят слушать интересные истории почти так же сильно, как есть, пить и заниматься любовью.

Поверил ли ей старый возница?

Кто его знает.

Но караван шел в Багдад.

— Если ты меня принудишь к тому, о чем ты говорил, тебе придется меня убить, потому что я не стану молчать, когда мы доберемся до места.

— Не скажу, что я тебе поверил. Скажу другое: если Гарун аль-Рашид узнает о том, что с тобой произошло, он с живой сдерет с тебя кожу, так мне рассказывали.

— А что он сделает с тем, кто стал виновником моего падения?

Да, хорезмиец не слишком поверил в слова девушки, но все же к ним прислушался. Уж больно гладко она болтала. По своему опыту старик знал, что невозможно ничего рассказать, если ты сам этого не испытал.

— Дай мне глоток воды, — сказала Гульджан.

И он протянул ей баклажку. Что ж, сказал себе старик, не стоит рисковать, осталось потерпеть до Багдада всего несколько дней, и он сможет удовлетворить свою тягу к женскому телу без всякого ненужного риска.

Караван двигался под звездами, стаи волков шли по его следам, воя на луну. Караванщики дрались у водопоев. Конные всадники перестали попадаться навстречу.

На душе у Гульджан стало спокойнее.

А напрасно.

Хорезмиец задумал получить награду за свое воздержание. Он соорудил жесткую петлю из тонкой верблюжьей веревки и схватил ею правую ногу Гульджан.

— Что ты делаешь?!

— Я не знаю, райская ты птица или хитрая ворона, но я доставлю тебя в то место, где с тобой разберутся.

19

— Однажды Ходжа Насреддин укрылся от дождя под навесом в чайхане. Дождь закончился, и Ходжа собрался было уходить, но хозяин заведения схватил его за рукав и сказал:

— А платить кто будет?

Насреддин удивился и спросил:

— А за что я должен платить?

— Как за что? — возмутился хозяин чайханы. — Ты целый час простоял под навесом, наслаждаясь запахом готовящейся еды!

В ответ Ходжа достал из кармана кошелек, потряс им перед хозяином и сказал:

— В таком случае мы в расчете. Я наслаждался запахом твоей еды — ты насладился звоном моих денег».

Красный Халат посмотрел на Бродягу, только что рассказавшего эту историю. То, что он сейчас услышал, было ему неизвестно.

— «Как-то раз ночью Ходжа Насреддин услышал, как по крыше его дома ходит вор. Ходжа быстро разбудил жену и сказал ей нарочно громко:

— Вчера вечером ты рано легла спать, и, сколько я ни стучал, ты так и не открыла калитку. Тогда я взобрался на стену, помолился, схватился за луч лунного света и спрыгнул вниз, во двор. А потом уже без труда попал домой.

Вор услышал эти слова через дымоход. Он тут же помолился, схватился руками за луч лунного света и попытался спуститься во двор. Но вместо того, чтобы плавно приземлиться, непрошеный гость со всего маху грохнулся оземь и вывихнул ногу.

— Где лампа? — воскликнул Насреддин. — Кажется, к нам во двор забрался вор! Я пойду поймаю его.

— Не торопись, уважаемый, — раздался со двора печальный голос, — благодаря своему большому уму я так ушибся, что убежать от тебя уже не смогу».

Красный Халат криво усмехнулся:

— Оказывается, даже среди воров бывают идиоты.

Бродяга продолжал:

— «Жарким летним днем Ходжа Насреддин приехал в соседнюю деревню и остановился у знакомого.

— Достопочтенный Ходжа, наверно, в дороге тебе было жарко? Если хочешь, я дам тебе холодной воды. Или предложу поспать в задней комнате, там не так душно.

Видя, что хозяин даже не заикается о еде, Насреддин ответил:

— Спасибо, не надо. По дороге я досыта поспал у прохладного ручья».

Выслушав и третью историю, которая с ним не происходила, Красный Халат устало кивнул:

— Кажется, я понимаю, кто ты.

Бродяга медленно поднялся. Он не был особо похож на Ходжу Насреддина, если брать его таким, каким привык его видеть в отражении Красный Халат. Чуть повыше ростом, коренастее, выпуклые надбровные дуги совсем не как у него, Красного Халата. И главное — нет бороды. Как его величают глашатаи всех восточных дворцов — Безбородый Обманщик! Красный Халат потеребил свою короткую бородку.

Да, кажется, теперь будет так.

— Наимудрейший предупреждал меня, что я однажды столкнусь с тобой.

— Такой день всегда наступает внезапно. Всегда кажется, что этот день еще далеко, — ответил Бродяга.

— Но это еще не всё.

— Что ты хочешь сказать?

— Наимудрейший упомянул, что, расставаясь с собой, я приобрету что-то очень ценное, — сказал Красный Халат.

Бродяга усмехнулся:

— По-моему, наимудрейший тебя не обманул.

— Что ты хочешь сказать?

— Что ты получил самую лучшую в мире девушку.

Красный Халат молчал.

— Разве не за ней ты отправился на Крит?

— За ней, но, как видишь, ее нет со мной.

— Нет.

— И я не знаю, где она!

— И я не знаю.

— Я даже не знаю, жива ли она.

— Я тоже этого не знаю.

— Где же обещанное мне воздаяние?!

Бродяга вдруг сделался суров:

— Не гневи Аллаха. Он дает ровно столько, сколько ты заслужил. Так что прежде чем ты сможешь сжать ее в своих объятиях, ты должен пройти еще некоторое поприще.

Красный Халат усмехнулся:

— Но почему ты уверен, что в конце моего пути меня ждет именно воздаяние, а не пустота?

— Благородный суфий не может задаваться такими ничтожными вопросами.

Красный Халат кивнул:

— Прости. Я, кажется, действительно немного потерял себя.

Они сели на траву, глядя на текущий поток.

— Куда мы бежим? — спросил Красный Халат.

— В дом к одному великому человеку. Если хочешь, пошли со мной.

Красный Халат оживился:

— Ибн Сина?

— Да. Повторяю: если хочешь, пойдем со мной. Не хочешь — отправляйся немедленно на поиски своего воздаяния.

— Я и оказался в Исфахане, потому что шел к нему за советом.

— Правда?

— Ну да.

— Целитель и философ Ибн Сина, к величайшему сожалению, сейчас не в том состоянии, чтобы кому-то давать советы.

Насреддины встали и пошли вдоль ручья.

— А что с ним?

Бродяга немного помолчал, потом заговорил:

— Он мучается от какого-то зверского желудочного заболевания и потерял счет попыткам себя излечить. Подходят его последние дни.

— А ты зачем у него? Ты же не лекарь.

— Я помогаю ему в одном деле.

— Не расскажешь, в каком?

— Расскажу. Это связано с его научными трудами. Как-то раз Ибн Сина купил на книжном развале в Самарканде книгу. Прочитал. Ничего не понял. Его это удивило. Книга явно была не бессмысленная, а Ибн Сина славился как книжник и толкователь Корана. Он знал Коран наизусть.

— Ну и?

— Ибн Сина прочитал книгу второй раз, третий. Потом выучил ее наизусть, как Коран, но все равно ничего не понял.

— Что это была за книга? — спросил очень заинтересовавшийся Красный Халат.

— «Метафизика» Аристотеля.

— А, я и сам... Ну так что дальше?

— Будучи человеком гордым и порывистым, Ибн Сина в порыве гнева сжег Аристотеля.

— Ничего себе.

— Вот именно, ничего себе не оставив. Эта проблема мучила его чрезвычайно, даже в последние месяцы, когда его уже доедала болезнь.

— И как ты ему помог? Ведь ты помог ему?

— Да. Я узнал, что в лавке твоего Надира валяется, если не сожжено в печи, толкование «Метафизики» аль-Фараби. Я прибыл в Исфахан, купил его у Надира и преподнес Ибн Сине. Он был невероятно рад. Это даже облегчило его муки, связанные с желудком. Но вскоре появилась другая напасть.

— Да?

— Как честного ученого, его изводил тот факт, что он уничтожил в печи книгу Аристотеля. Возможно, единственную во всем арабском мире. А может, и вообще в мире.

— Нет, в библиотеке суфиев она есть.

— Я знаю. Но Ибн Сина хочет оставить миру еще один экземпляр. И надиктовывает мне ее текст. Осталось совсем немного. Я остановился у него в маленьком кишлаке. Никто — и, разумеется, шахиншах — не знает, где прячется Ибн Сина. Я отлучался от него только на время шахматного турнира.

Красный Халат помрачнел:

— Кажется, мне придется вернуться.

Бродяга остановился:

— Зачем?

— Мой друг, Симург... Я оставил его у Надира в обмен на красный халат.

— Ты у него взял деньги на взнос на турнире?

— Да.

— Тогда тебе придется дойти до кишлака Ибн Сины, тут совсем недалеко. Я дам тебе двадцать динаров.

— Спасибо.

20

За время пути до Багдада веревка так въелась в ногу Гульджан, что она стала прихрамывать. Ее надежда на то, что удастся убежать из арбы, не оправдалась. Хорезмиец строго следил за своим живым кладом. Видимо, твердо решил разбогатеть.

Как только караван ограбили, перед тем как впустить в Багдад, он устроил арбу в караван-сарае, даже не позаботившись о сохранности привезенного товара, и отправился, ведя под руку плененную девушку, в направлении дворца Гаруна аль-Рашида. Он не был так наивен, чтобы рассчитывать на разговор с самим повелителем половины мира. Набрал в поясной кошелек много мелкого серебра, чтобы одаривать монетами всех охранников, которые окажутся у него на пути к главному евнуху гарема. Распрошенный в караван-сарае слуга сказал, что его зовут Векиль. Вот к нему реально было добраться.

Первый раз хорезмийца остановили еще за два квартала до ворот дворца. Причем это были не главные, а кухонные ворота, через них питались дарами богатой багдадской природы и двор, и гарем.

В эти ворота въезжали арбы, нагруженные дынями, персиками, курами, гнали небольшие стада овец, несли глиняные кувшины с молоком и плетеные короба с яйцами. А еще финики, фисташки, масло, овощи и многое-многое другое.

Несмотря на то что торговец надел свой лучший халат и переменил повязку на голове на чистую, его все равно приняли за нищего.

— Куда? — проревел тяжелый, властный голос, и в потную, пухлую руку легла первая монета. И так продолжалось еще раз двадцать. У самого входа в кухонные ворота стоял стражник в сапогах и расшитом серебром халате, так вот он уже не брал в качестве подаяния серебро.

— Два динара, — сказал он, выслушав иноземного гостя и оглядев его добычу.

Пришлось платить.

Мальчишка, посланный важным стражником, где-то долго шлялся, и хорезмиец уже начал опасаться, что напрасно потратил свои деньги, но оказалось, нет. Мальчишка прибежал, стражник наклонил к нему свое ухо и потом сказал старику:

— Иди с ним.

Хорезмиец и Гульджан пересекли большой внутренний двор, поднялись по каменной лестнице и оказались в чахлом садике, где сидел на скамье некрасивый человек с изможденным лицом — всесильный Векиль.

Он не сразу узнал Гульджан — уж очень отразились на ее облике приключения последних месяцев, плюс отрезанные косы.

— Так ты утверждаешь, несчастная, что ты жена великого Гаруна аль-Рашида, да продлит Аллах его годы?

— Да.

— Как ты оказалась в тех местах, откуда тебя доставил этот торговец?

— Рассказ об этом занял бы не один час, уважаемый.

— Она много-много мне рассказывала, — вмешался хорезмиец.

Векиль не обратил на него внимания.

— Как тебя зовут?

— Гульджан.

Что-то похожее на воспоминание зашевелилось в голове оскопленного, и он нервно кашлянул:

— Гульджан?

— Да.

Он помнил это имя и, кажется, начал узнавать черты лица.

— Из кишлака Кишбеш?

— Да.

— Вот видите, она не обманывала, — лез со своим интересом в разговор хорезмиец.

— Отойди! — резко сказал ему Векиль.

— Но как же!

— Эй, кто тут! — позвал Векиль стражника, и хорезмийца вывели вон из садика, хотя он возмущался и жаловался.

Евнух достал из кармана две золотые монеты и бросил стражнику, вернувшемуся после выполнения приказа:

— Отдай ему.

Стражник вернулся к евнуху, по дороге припрятав одну монету в свой карман. Раздались вопли обиженного. Он прогорал на своем вернейшем предприятии. Получалось, что на проникновение во дворец он потратил ровно столько, сколько получил во дворце.

Векиль распорядился доставить Гульджан в гарем. Там ею занялись местные специалисты, евнухи и старухи готовили ванны для тела и растирания для лица. Изуродованные ножом косы причесали самые лучшие парикмахеры.

Старухи шептались между собой: «Какая несправедливость! Только появилась, а ее готовят как любимую жену правителя!»

Гульджан была в отчаянии, когда ей сообщили, что уже прямо сегодня с ней увидится богоподобный супруг.

А как же Насреддин? Она готовила себя для одного, а войдет к ней другой. Конечно, это будет не хорезмийский возница, а повелитель половины мира, но что ей от этого!

И вот, разодетая, причесанная, политая всеми благоуханиями, которые нашлись в багдадском гареме, с огромным бриллиантом, помещенным в центр лба, в полупрозрачных одеждах, почти не скрадывающих движения, она вошла в центральный киоск гарема, проклинаемая всеми женами и наложницами.

Что ей оставалось делать?

Она не могла обойтись с Гаруном аль-Рашидом как с кандидатом в ассасины Азизом, это было бы немыслимо.

Но и немыслимым было то, на что ей придется согласиться.

Насреддин!!!

И вот шаги... Едва слышные шаги мягких сапог по роскошным коврам...

Гульджан зажмурилась.

Он вошел!

Действительно, отодвинулась занавеска, полыхнуло свежим воздухом.

Его рука протянулась к кисее, которой было убрано лицо девушки. И он сказал:

— Открой глаза. Я не узнаю тебя.

Она открыла их.

Перед ней, сидящей, стоял на коленях ослепительный чернобородый красавец в голубом халате, с широкой золотой перевязью через плечо и в высокой, украшенной разнообразными каменьями чалме.

— Да, это ты!

Она тяжко вздохнула.

— Но что они с тобой сделали?!

— Если тебе угодно, господин, я расскажу.

— Твои волосы... Кто их отрезал?

— Я сама.

— Зачем?!

— Если тебе угодно, господин, я расскажу.

— А твои руки? Ты что, копала ими землю?

— Если угодно, господин...

— Рассказывай.

— Я начну с самого начала?

— Хорошо, у нас сколько угодно времени. Здесь и оно мне подчиняется.

И Гульджан начала.

С того самого момента, как однажды открыла глаза и увидела перед собой незнакомого человека, который одетый лежал вон там и назвался Ходжой Насреддином.

— Гульджан, если не трудно, не произноси больше под крышей этого дворца этого имени.

— Слушаюсь, господин.

Гульджан не по ходу дела изобретала свой слог и выдумывала темп рассказа, она уже опробовала его в арбе со сладострастным хорезмийцем и знала, какого рода речи держат мужчину на расстоянии. А повелитель половины мира был по большому счету нормальным человеком, таким же, как и все его подданные. Он любил интересные истории.

Незаметно пролетели те несколько часов, что отделяли первый день Гульджан на старом месте, и начался первый ее вечер.

Где-то за тонкими стенами киоска зажгли благовонные светильники, а девушка только добралась в своем рассказе до высокогорного замка ас-Саббаха.

Гарун аль-Рашид сказал ей:

— Хватит. Завтра я приду опять, и ты закончишь рассказ.

Она покорно умолкла.

Повелитель половины мира вышел в общий гарем, и сотни голов тут же попрятались в свои норки, попугаи в клетках уже были накрыты платками и только что-то бормотали там перед сном. Старухи кланялись, не смея взглянуть в лицо повелителю.

Векиль стоял в полупоклоне. Он чувствовал себя победителем, хотя все последние месяцы его жизнь висела на волоске. Но он выполнил приказ своего господина и теперь чувствовал, что его ждет благодарность.

Гарун аль-Рашид обратился к нему:

— Она худа, как смерть, я еле слышал ее голос, когда она говорила. Ты знаешь, что делать.

Векиль поклонился еще ниже.

— Корми ее получше. Шесть раз в день.

— Слушаюсь, господин.

— А я пока буду слушать ее сказки.

21

Насреддин — Красный Халат (хотя халат был возвращен с благодарностью владельцу) вошел во двор указанного дома и, пройдя через обширный сад смокв и магнолий, приблизился к белому, затененному густыми зарослями дому, ведя в поводу своего драгоценного Симурга.

Ему было слышно, как внутри дома разговаривают два человека. Один готовился диктовать, другой записывать.

— Итак, — сказал Насреддин-Бродяга, — тринадцатая глава.

— Итак, совершенно очевидно, что тело животного не может быть простым, то есть состоящим, например, из одного лишь огня или одного лишь воздуха. В самом деле, без осязания оно не может иметь какое-либо другое ощущение: ведь, как было сказано, всякое одушевленное тело, кроме земли, могут составлять органы чувств, но все они делают чувства способными осязать иное, то есть через среду. Осязание же получается от непосредственного соприкосновения с предметами, поэтому оно и носит это название. Хотя и остальные органы чувств воспринимают путем соприкосновения, но через иное. По-видимому, только осязание воспринимается непосредственно. Таким образом, тело животного не может состоять из какого-либо одного из этих элементов. Не может оно состоять и из земли.

— Пойдем, Симург. Вот ты и побывал на вершине человеческой мудрости, и с тебя достаточно. Ты состоишь не из земли, и будет с тебя.

Ишак кивал в ответ на каждое слово хозяина, могло даже показаться, что он понимает его.

— Куда нам теперь? Давай отправимся в ту точку на земле, где мы в первый раз повстречались с Гульджан. Правильно, в Багдад.

Это было самое легкое из путешествий Ходжи Насреддина. Симург весело бежал по каменистым караванным тропам. Почему-то в карманах его хозяина было полно денег, поэтому от голода не мучились ни тот ни другой.

Жара стояла умеренная. На водопое всегда находилось свободное место. Никто не приставал с глупыми расспросами, да и сам Ходжа не лез ни к кому со своими смешными историями.

Так вот, в пути Ходжа узнал о смерти Ибн Сины и погрустил об этом.

Ходжа не хотел новой встречи с Ходжой, но и не боялся ее, чувствовал, что оттуда, с востока, из Бухары и Самарканда, поднимается волна новой молвы.

Сделавший свое дело не должен переживать о том, что кто-то хорошо делает свое.

Гульджан?

Да, она по-прежнему занимала центральное место в его мыслях, но он стал потихоньку привыкать к мысли о том, что, пожалуй, никогда больше с ней не увидится.

Знаменитое воздаяние, о котором говорил Бродяга, и сводилось, видимо, к этому яркому, опаляющему образу, что он нес в своем сердце.

Только очень жадный может хотеть больше.

Аллах верно определяет долю каждого и в счастье, и в страдании. И безумен бунтующий против создателя.

Чем он будет заниматься?

Жить жизнью нормального человека, то есть жизнью суфийского мудреца.

Где он будет жить?

Выберет себе что-то вроде кишлака Кишбеш, как и его первоначальный учитель Бадруддин ибн Кулар.

Да, так он и сделает.

То есть выберет себе место, которое будет ближе всего к Гульджан. Ближе был бы только гарем Гаруна аль-Рашида.

22

Гульджан же яростно закармливали.

Каплуны и пловы, паштеты и похлебки из печени молодого крокодила, медовые фиги и фисташковые кремы, розовые лепестки, ледяное верблюжье молоко по рецепту Гаруна аль-Рашида. И это только очень малая часть того изобильного стола, который собирали для маленькой, худенькой девушки.

Она почти не прибавляла в весе, что повергало в отчаяние евнухов, к ней приставленных правителем половины мира.

Каждый вечер сам правитель входил в киоск Гульджан и проводил там пару часов.

Запас рассказов юной сказительницы таял.

Она уже давно скребла по сусекам, уснащая реальные события своими дерзкими выдумками.

Остался один сюжет: ее пребывание в неизвестном кишлаке под присмотром старика и пожилой женщины. Но рассказывать об этом она опасалась.

Почему?

Она догадывалась, кому принадлежит черная метка, данная ей для охраны и так здорово отпугивавшая назойливых женихов. Есть якобы какой-то властный, тайный, черный орден, он организовал налет на конвой из Аламута и похитил ее, Гульджан. Разбойникам она не успела предъявить этот оберег, они застали ее на улице. Хорошо, что она не стала ни на чем настаивать перед ними. Они бы ее просто убили. Как убьет, скорее всего, Гарун аль-Рашид, когда узнает, что она...

А может, и стоило бы. Быстрая смерть от руки палача — это лучше, чем отвратный брак.

И вот наконец...

В этот вечер Гульджан готова была признаться Гаруну аль-Рашиду, что колодец ее сух и не даст больше ни капли. Она сидела отрешенная и задумчивая и прощалась мысленно с Насреддином.

Да, она сделала все, что могла.

Даже больше.

Но против судьбы не попрешь.

Что же он не идет!

Евнухи шепчутся у входа в киоск.

Вечер постепенно превратился в темную багдадскую ночь.

И она уснула.

Разбудила ее какая-то подозрительная суета и странные человеческие и попугайские крики, оглашавшие гарем.

Это был не обыск.

Говорившие часто-часто шепотом повторяли имя правителя, но шепота было столько, что казалось, сейчас крыша гарема поднимется, как крышка на казане.

И вдруг полутишину прорезал женский крик — это была одна из старших жен, успевшая родить ему пять-шесть сыновей. В этом крике было столько ужаса!

Очень скоро все выяснилось: Гарун аль-Рашид был убит во время очередного выхода в город в ночное время. Еще молодой человек, лет сорока.

А почему вопят как резаные его жены?

Один правитель уходит, другой приходит, и этот другой, как правило, расправляется со всеми отпрысками предыдущего. Таковы жестокие правила восточных династий.

Гульджан соображала быстро: в момент смены власти будет большой раскардаш, и есть возможность тихо улизнуть. Она переоделась в не привлекающую внимания одежду, собрала в узелок немного еды, проглотила бриллиант, украшавший тоненькую диадему у нее на лбу, — гонорар за рассказанные истории — и растворилась в суете и панике огромного дворца.

Когда Насреддин услышал новость о правителе Багдада, он, во-первых, не удивился, а во-вторых, обрадовался. Теперь ему никто не помешает свободно, без приключений навестить гарем, хотя бы в облике гаремного евнуха. Одежду добудем.

Надо удостовериться, что Гульджан там или что ее там нет.

Они могли столкнуться на улочках дворца, могли столкнуться у его ворот — в общем, их мотало в одной большой беспокойной толпе. Кто-то бежал из города. Кто-то стремился в город. Кто-то перепрятывал наворованное.

Стражники не составляли исключения.

Малый отшельник удаляется в пустыни, в горы, в леса, великий отшельник живет в городе, в столице, и находится во дворце во время переворота. Эту мудрость он услыхал как-то от Бадруддина ибн Кулара.

Старик был прав.

Без труда Насреддин добрался до киоска Гульджан.

Никого!

Попытался расспрашивать о ней, но остановленные им люди только пучили глаза и рвались куда-то дальше.

Он даже не установил, была ли Гульджан в гареме в последнее время.

Какая Гульджан? Зачем Гульджан?

Покидая дворец, он видел безобразную сцену: младшие евнухи забивали палками старшего евнуха Векиля.

«Это не моя борьба», — справедливо решил Насреддин и выбрался в город.

Дальнейшее в описании не нуждается, ибо вполне предсказуемо.

Гульджан, наученная горьким опытом недавних месяцев, поступила осторожно. Она не отправилась в родной кишлак, как сделала бы еще полгода назад, — если бы ее стали искать, то прежде всего бросились бы туда, — а купила на барахольном рынке за стенами Багдада мужскую одежду, запрятала отросшие немного волосы под тюбетейку и нанялась в духан мойщиком посуды. «Теперь даже самые хитрые шпионы Векиля не смогут меня выследить» — так думала она.

Насреддин разминулся с ней всего на каких-нибудь четверть часа. Конечно, он был разочарован. Единственное, что немного отвлекало его от мыслей о Гульджан, это зрелище колоссального столпотворения в Багдаде после смерти Гаруна аль-Рашида. Он не мог отказать себе в удовольствии побыть свидетелем этого неординарного события.

Когда волнения стали утихать и на трон был возведен новый правитель, Ходжа решил, что ему пора продолжать свои поиски, оставив нового правителя новому Насреддину.

Выбрался за ворота столицы, выехал на дорогу, что вела в Кишбеш, скомандовал Симургу:

— Вперед, дорогой.

Ишак ни с места.

— Что с тобой?

Симург, естественно, молчал.

— Ты хочешь отвезти меня в какое-то другое место?

Симург тут же стал разворачиваться и отправился вокруг стены Багдада, в противоположном Кишбешу направлении.

— Куда ты меня везешь?

Симург молча шагал.

— Мог бы сказать, балбес, я уже, честно говоря, готов к тому, что ты заговоришь.

Симург молчал.

Наконец они подъехали к тому самому духану, куда накануне устроилась на работу Гульджан. Симург остановился.

— Ну? — спросил Ходжа.

И тут из дверей постройки выскочила Гульджан со стопкой тарелок...

23

Девять месяцев спустя.

Для молодого семейства Насреддин купил небольшой домик с садиком в том же кишлаке. Звался он теперь Саид, но пользовался большим уважением у местных жителей.

Черный доносчик Арслан на время затаился, не решаясь вступить в открытую борьбу с Насреддином и поджидая более удобное время. Рано или поздно жизнь в Багдаде войдет в норму, и тогда...

Гульджан, как и положено молодой жене, сразу же стала толстеть, и оставалось только задаваться вопросом, что тому виной — проснувшийся аппетит или мужская сила Ходжи Насреддина, то есть ее мужа Саида.

Живот у нее был огромен, она с трудом могла ходить, но сидела в саду счастливая и вязала какие-то чепчики для будущего ребеночка.

Настал срок разрешения от бремени.

Под утро повитуха потребовала два таза горячей воды и много чистых полотенец. Началось великое таинство рождения новой жизни.

Насреддин в волнении непрерывно ходил вокруг дома, прислушиваясь к происходящему там.

Наконец раздался детский плач.

Насреддин рванулся внутрь, но повитуха выставила его вон.

Через некоторое время снова заплакал ребенок, уже по-другому.

Двойня!

О любвеобильный, многодетный Насреддин!

И опять его не пустили внутрь.

Что такое?

Оказалось через какое-то время — тройня.

Ноги у Насреддина подкосились, он сел на лавку, вытирая пот, заливавший счастливые глаза, как будто это он рожает.

И снова не конец!

Тут уж счастливый муж превратился в озадаченного. Что там творится?!

Немного не в себе, потрясенный, обрадованный и даже чуть испуганный, Насреддин вошел. Дом был ярко освещен утренним солнцем, на кровати, поперек нее, лежали четыре маленьких спеленутых ребеночка.

Ничего себе!

Сзади послышались звук открываемой двери и цокот копыт. Над плечом вставшего на колени Насреддина появилась голова Симурга, которая сказала:

— Да не волнуйся, хозяин. Вот этих утопим, а этих кому-нибудь отдадим!

И в этот момент Ходжа проснулся. Оказалось, он не выдержал волнений предыдущей ночи и провалился в сон. Теперь он с опаской оглядывался. Все было как там, в этом сне: солнечное утро, четыре аккуратненьких ребенка на ложе. Спящая в изнеможении жена.

Насреддин резко встал и выглянул в окно, ища взглядом Симурга. И нашел его спокойно жующим овес у сарая.