Тление не наследует нетления. 2018 год

2 января 2018 года. Оказались в книге «Возвращение к истокам» иллюстрации картин, которые хранятся у меня: подаренные К.И. Шиховым «Небесный свет» (2010) и «Преддверье весны. Валаам» (2014). Автор со второй половины книги все больше и больше говорит «о любви Шихова к отечественной природе, истории». Зная Кима Ивановича, мне кажется, это определение его отношения ко всему окружающему не совсем верно. Он человек не сентиментальный. Даже напротив — резковатый, категоричный. Но талант художника позволяет ему по-особенному видеть красоту — и обыденного, и исторического. А истинному таланту (чтобы раскрыться, воплотить в произведения искусства то, что затронуло твою душу, зародилось в ней образом-предчувствием, образом-ощущением) нужен твердый и целеустремленный характер. Что и демонстрирует Ким в свои почтенные годы. В пейзажных картинах Ким зачастую изображает те места, что и мне знакомы, — от Заветлужья и Болдина до Кижей и Белого моря. Это меня каким-то неопределенным, неведомым чувством роднит с его живописью. И ведь Кирилло-Белозерский монастырь мною исхожен до каждого заветного уголка, и там было нечто особенное пережито, как и в Сарове, Городце, Ростове Великом, на Валааме... А вот на Соловках так и не довелось побывать. Господь туда дорогу пока не выстроил, не определил.

3 января 2018 года. Слушал в Интернете рассказы И.А. Бунина. Уже не первый вечер это делаю, но сегодня захотелось найти что-то из произведений Юрия Казакова, с высочайшим пиететом относившегося к прозе Ивана Алексеевича, говорившего о жизни и творчестве писателя в Париже в 1967 году с тогда еще живым Борисом Зайцевым.

Сеть выдала много интересных ссылок, но я первым делом выбрал документальные фильмы о судьбе Юрия Павловича — и счастливой, и мучительной одновременно.

Но наверное, стоит немного повспоминать о том, как в мою жизнь вошла проза этого замечательного русского писателя. В начале 80-х годов прошлого века на занятиях в Доме ученых литературного объединения «Воложка» о рассказах Казакова довольно часто вспоминал Валентин Арсеньевич Николаев. Он старался привить нам вкус к слову, к классической русской литературе, чтобы мы поняли, насколько сложен, ответственен и большей частью неблагодарен писательский труд.

— Если можете, то бросайте этим заниматься сейчас. Дальше будет сложнее... Литература дело жестокое, безжалостное. Писательство сломало много судеб, — предупреждал он нас.

Но мы конечно же писать не бросили и, вернее всего, Валентину Арсеньевичу не поверили. Да и не могли тогда понять всего откровения, высказанного В.А. Николаевым. Слишком разный жизненный опыт был за нашими плечами. У него — первые книжки, публикации в столичных журналах, Литинститут. У нас... Да какие писатели мы тогда были? Так, пробы пера. Но именно под впечатлением от размышлений Николаева я впервые прочитал роман-газету с «Северным дневником» Юрия Казакова и полюбил прозу этого удивительного писателя навсегда.

Тексты Казакова не были легки для моего восприятия, их, что называется, «не проглотишь», но они воспроизводили, создавали незнакомую для меня жизнь в полноте, достаточной, чтобы ее почувствовать, испытать, окунуться в нее, самому существовать в ней. И воспроизведена она была потрясающе красивым языком — изящным, многоцветным, ароматным.

Однако Николаев не забывал своих предупреждений и как-то посоветовал нам прочитать статью Казакова «О мужестве писателя». Эти литературные заметки задержались в моей памяти только для того, чтобы намного позже осознать их глубину и горькую правду. Сейчас у меня этого текста нет под рукой, но я помню, что в конце его Юрий Павлович как-то «смазал» не совсем к месту появившейся риторикой. В общем, надо бы найти эти заметки и перечитать. По объему они небольшие, но написаны, как еще совсем недавно говаривали, кровью.

Надо признаться, прошло еще несколько лет, прежде чем я прочитал главные произведения писателя — его рассказы второй половины 50-х — первой половины 60-х годов ХХ века и два поздних рассказа — «Свечечка» (1973 год) и «Во сне ты горько плакал» (1977 год). В сборник с этими рассказами (в конце его) я и вклеил вырезку из «Литературной газеты» от 8 декабря 1982 года с некрологом на кончину Ю.П. Казакова и прощальным словом «Памяти друга» Георгия Семенова: «Перо не слушается, сердце не верит и не поверит никогда, что умер Юрий Казаков... смерть его кажется чудовищной неправдой. Он очень трудно и медленно писал в последние годы, но каждая строка его рассказов, оставленных нам, наполнена пронзительным предчувствием выстраданного и пропитанного слезами счастья... Это один из тех писателей, которые входят в литературу навсегда и никогда не умирают».

В 1986 году в издательстве «Современник» вышла книга Казакова «Две ночи: Проза. Заметки. Наброски», куда вошло кое-что (совсем немного) из дневников и записных книжек писателя, его наброски, а в основном тексты, опубликованные ранее в журналах, предисловия к книгам и прочее. Конечно, я ее сразу купил. Тираж 200 тысяч экземпляров. А так как уезжал в командировку в Вельск (летели через Архангельск, а уже оттуда на поезде до этого городишки), то взял книгу с собой.

Архангельск встретил холодом, замерзшей Двиной, пронизывающим ветром. Было нас трое; немного побыв на набережной, ушли в ресторан (кажется, он назывался «Север») и до поезда просидели там, так и не посмотрев город.

Городок Вельск оказался жутким захолустьем. Делать в нем, кроме как участвовать в совещании, было нечего, и тогда вечером я приступил к чтению. Правда, урывочному, несосредоточенному. Но и такого оказалось достаточно, чтобы для меня открылся другой Казаков — путешествующий, читающий, размышляющий о литературном труде, делающий зачины для будущих, но так и не написанных рассказов. Особняком в книге выделялся большой очерк «Мальчик из Снежной Ямы» — о Тыко Вылко, «Президенте Новой Земли», художнике, сказителе, поэте.

Выбирались мы из Вельска другой дорогой — поездом сначала до Ярославля, затем, пересев, до Горького. Вот в этот-то последний переезд и оказался я в купе с двумя молодыми ребятами, которых заинтересовала дочитываемая мною книга «Две ночи». Пришлось им рассказать о писателе, о его произведениях, о местах, где он побывал и где побывал я.

— Как вы много прочитали и много где побывали, — искренне удивились пареньки.

Не скрою, их удивление мне тогда польстило. Это теперь, когда с того времени прошло более чем тридцать лет, я понимаю — и прочитано мною к тому времени было не так уж много, и главные путешествия, открывающие нечто совершенно новое и важное для меня, были еще впереди. Но именно книга Юрия Казакова сблизила тогда нас — трех случайных попутчиков, книга его душевных странствий под названием «Две ночи», которую я читал на протяжении двух ночей странствия от Вельска до Нижнего Новгорода.

Теперь вернусь к собственно просмотренным мною фильмам. В первом — «Трали-вали Юрия Казакова» о судьбе и творчестве писателя рассуждали Алексей Варламов, Павел Басинский, Василий Аксёнов, Евгений Попов, Тамара Жирмунская (это всё коллеги по цеху), прочитал стихотворение, посвященное Юрию Павловичу, Евгений Евтушенко, рассказывал о том, как создавал художественный фильм о Казакове («Послушай, не идет ли дождь», в роли писателя Алексей Петренко) в середине 90-х годов режиссер Аркадий Кордон (сценарий написан по рассказам «Свечечка» и «Во сне ты горько плакал»). Как бы несколько отдельной темой идут воспоминания вдовы Юрия Казакова Тамары Судник, отрывки из беседы Юрия Павловича с Борисом Константиновичем Зайцевым в Париже о И.А. Бунине (магнитофонная запись).

Но и это все как бы подкрепляло главную мысль, высказываемую писателями, что Казаков слишком мало написал (хотя что написал — это создано гением). Слушал я все это, и во мне невольно зарождалось два противоположных чувства: первое — благодарности, что вспоминавшие писателя не акцентируют тему его пьянства, алкоголизма; второе — несогласия с количественной оценкой написанного Казаковым.

Первое я выделил именно потому, что, открывая памятную доску на доме, в котором жил писатель в Лопшеньге (я с невольным трепетом входил в комнатку с окнами на Белое море, в которой месяцами живал Казаков во время своих странствий), а затем проводя встречи с жителями этой приморской деревни в местном Доме культуры, писатели из нашей делегации (лично знавшие Казакова, встречавшиеся с ним Владимир Личутин, Юрий Пахомов, Владимир Смирнов, Николай Старченко, Юрий Немченко) как-то уж очень подчеркивали эту зависимость Юрия Павловича, болезнь, мешавшую ему и жить, и творить и в конце концов отнявшую у него жизнь. Хотя — стоит ли об этом вспоминать, когда уже все свершилось и остались только книги (даже дом его в Абрамцеве вместе с библиотекой, рукописями, дневниками и черновиками сгорел)? О них, и только о них в первую очередь стоит говорить, вспоминая писателя.

Вот вокруг рассказов и шел разговор в фильме «Трали-вали Юрия Казакова». Тут Варламов с Басинским как-то уж очень горевали о малом количестве написанного героем фильма.

Если сравнить количество с написанным ими — да, мало. А если сравнивать с изданиями Петра Дмитриевича Боборыкина, Евгения Николаевича Чирикова — то и вообще малость. Я уже не беру в пример современных создателей любовных романов, детективов — тут совсем несравнимые количественные величины. Только разве этим измеряется значимость литературного труда? Ведь можно и один гениальный рассказ написать и остаться в памяти благодарных потомков навсегда. Конечно, хочется нам, чтобы и Пушкин, и Лермонтов, и Есенин написали больше. Да и Достоевский до конца не высказался. Но неведомы нам пути, определенные Богом. И видимо, нам следует довольствоваться тем, что есть, быть благодарными тому, что имеем. Да ведь и не сказать чтобы уж совсем мало написал «житель Абрамцева».

Кроме рассказов, упоминалась в разговоре трилогия казахского писателя Абдижамила Нурпеисова «Кровь и песок» (в Википедии она названа «Кровь и пот» — не знаю, как все-таки будет правильно), которую перевел Казаков, тем самым сделав имя писателю (романы были удостоены Государственной премии СССР). Да, эта работа совершена для заработка, но и высокое качество ее несомненно.

И уж совсем не упоминался «Северный дневник», что, на мой взгляд, несправедливо. Пусть не всё из этих очерков, но многое осталось и останется (несомненно) в русской литературе. Нет никаких поводов эту удивительную книгу вычеркивать из списка творческих достижений Юрия Казакова. Были и публикации путевых заметок, статей и прочего, что сопутствует основной писательской работе, а в итоге образует его мир, придает ему всесторонность, цельность.

Второй фильм — «Спрятанный свет слова» (подготовленный к показу телеканалом «Культура», 2013 год) включает в себя основу предыдущего фильма с добавлением высказываний литературоведа Вячеслава Мешкова (с его текстами я незнаком) и писателя Андрея Битова. Понятно, что последний не мог обойтись без каких-то оценок советского времени, выпадов против него. Вдруг заговорил, что Казакова не печатали (десятки книг и миллионный тираж «Роман-газеты», как я понимаю, не в счет), привычно сводя все свои размышления к мести прошлой стране (СССР) и доперестроечной власти. Тут и высказывания вдовы, что не вошли в первый фильм, пригодились: «Он не боролся, а противостоял времени своим образом жизни, мыслями».

Господи, да любой творческий человек во все времена находится в подобном состоянии относительно окружающего его мира, со всеми обывательскими пристрастиями, ценностями — неужели это непонятно?

Но одно из высказываний Андрея Битова меня тронуло, и я записал его дословно: «Конечно, он был верующий человек. Неверующий не может хорошо написать. Может быть, он веровал в слово, а слово дело Божие. Не соврать в слове — это и есть такая вера. А у Юрия Павловича совесть присутствовала в каждом слове».

6 января 2018 года. Давненько мне была подарена книга Всеволода Соловьёва «Великий розенкрейцер» (в конце ХIХ века она вышла в Санкт-Петербурге в серии «Историческая библиотека альманаха «Русская старина», а в 1992 году переиздана в Москве «Профиздатом» и Товариществом «Возрождение», в редакционную коллегию которого входили Юрий Бондарев, Петр Проскурин, Валентин Пикуль, Владимир Солоухин и др.), а прочитать ее решил только сейчас. Да и книга-то попала в руки будто случайно — искал в шкафу иное, а наткнулся на нее и взял с мыслью: «Знать, пришло время прочесть».

И простое, и непростое это произведение одновременно. Но интереснейшее — философско-масонско-богословский роман, где есть две основные сюжетные линии (тайна эзотерических знаний носителя знака Креста и Розы князя Юрия Захарьева-Овинова и служение обыкновенного деревенского священника Николая, призванного в столицу в дом отца князя). Есть и третья (довольно большая по объему), повествующая о жизни в Страсбурге графа Калиостро (он же Джузеппе Бальзамо), но этот кусок в романе наиболее неинтересен и в художественном плане уязвим: слишком много явных фантастических придумок, а ведь произведение как бы отражает реальную жизнь того (XVIII век) времени.

Кстати, уж сразу как о неудаче скажу и о некоторых моментах (особенно в окончании романа), связанных с образом «святого из простецов» отца Николая, где он и жизнь помещика Метлина восстанавливает (помогает вернуть неправдой отнятое его имение, устраивает жизнь семьи), и беса из его дочери Катюши изгоняет, и своей праведной любовью преодолевает гордыню и неприязнь собственной супруги Настасьи Селиверстовны, чем и ее душу спасает — поначалу грубой деревенской бабы. Все это уже святочно, много раз использовано в русской литературе, хотя (трудно спорить) чтение такое умилительно и как бы духовно укрепляюще.

Но когда я называл чтение этого романа интереснейшим, я имел в виду два места в книге, вызвавших у меня несомненный интерес: знакомство и его первая помощь духовно страждущим отца Николая (эпизод со странствующей пешком по богомольным местам купчихой, носящей на руках болящего своего сына Николушку, уродца шестнадцати лет) и речь князя Захарьева-Овинова в полуразрушенном тайном замке Небельштейна в Германии во время его избрания главой розенкрейцеров. Тут, в этих эпизодах, раскрываются (захватывающе интересно, неравнодушно) два главных стремления в человеческой жизни — поиск силы и счастья через обретение силы над материальным. (По сути, в вульгарно упрощенном виде в ХХ веке это отразится в споре «физиков» с «лириками».)

И та и другая сила бесконечна (через познания и опыт), обе дают возможность управлять человечеством. Но материальная лишена главного — тепла, любви, Бога — и потому не может привести к полному освобождению, счастью. Вот как на эту тему размышляет князь в романе Соловьёва: «Пройдет немного лет, и мы будем присутствовать при страшных, кровавых событиях, которые окажутся кризисом в болезни человечества. Человечество оправится после этого страшного кризиса, и начнется для него новая эра... Знания человеческие станут возрастать с необычайной быстротою... То, что считается теперь безумной сказкой, станет для всех привычной действительностью... Но... человечество, в какой бы высокой области познаний ни оказалось, этим самым не достигнет еще счастья... А между тем ведь понятие о счастье существует, оно не звук пустой. Существо человеческое способно к счастью и, достигая его, возвышает и развивает свою душу более, чем знанием, более, чем силой и могуществом. <...> Мы теперь должны наконец убедиться... что познания не дают его, значит, дает его нечто иное».

Однако если открытия князя Юрия вызывают в нем самом разочарование, то отец Николай совсем иначе переживает свое открытие:

«— Ах ты счастливая!.. Да и сын твой счастливый, дай мне его... дай!

И он взял дрожащими руками у матери это уродливое создание, бессмысленно на нее глядевшее, и с несказанной нежностью стал осенять его крестным знамением, целовал его, целовал его в страшное лицо, целовал его руки и ноги.

— Батюшка, что же ты меня-то не благословишь на мое хождение?

— Чего мне тебя благословлять, мать! Бог тебя благословил, Сам Бог, слышишь, благословил тебя! Милости Его над тобою и над твоим сыном!»

Перечитал эти отрывки еще раз и убедился: эти рассуждения не потеряли своей актуальности и о многом заставляют задуматься.

8 января 2018 года. Моя Наташа рассказала о случае в Городце, когда двух мальчишек, нарвавших по пучку дикой конопли в овраге у старицы Волги, задержала милиция, и теперь ребятам грозит суд и даже какое-то серьезное наказание. (Добавлю от себя: это притом что в городке, впрочем, как и по всей России, всякой дурью торгуют чуть ли не в открытую, но этих «предпринимателей» почему-то арестовывают крайне редко и с каким-то уж совсем титаническим трудом.) Наташа мальчишкам сочувствует, но...

— Ведь они нарвали коноплю, а значит, нет дыма без огня.

— Да сколько угодно, — возразил я и рассказал свои истории задержания доблестной милицией в мальчишеские годы.

Первый раз повели, как великого злодея, в отделение милиции, которое находилось недалеко от площади Революции. Было мне тогда лет десять. Занимался я на детской железной дороге. И вот, идя вдоль железнодорожных путей, от озера Цыганка в сторону Московского вокзала, нашел металлический кружок — знак, который прикрепляется к последнему вагону состава. Поднял его, очистил (он был прикрыт грязью) и понес куда-то, уже сам не помню куда, но с благими намерениями передать нужную вещь по назначению. Недалеко от вокзала предложил взять знак машинисту тепловоза (он с любопытством смотрел из кабины, с высоты на двух мальчишек), но тот отказался. Тогда под воротами почтамта мы пролезли на улицу, и тут меня схватил какой-то негодяй, отвел в железнодорожное милицейское отделение, которое находилось совсем рядом. Сдал туда. Далее меня препроводили к тетке, занимающейся несовершеннолетними. И вот эта тетка из ерунды раздула грандиозное дело. Я ей рассказал все как было. Она не поверила. Я, как честный человек, дожидался в коридоре, пока она была на совещании, не убежал (хотя мог, но зачем, ведь я был прав и хотел совершить доброе дело).

После продолжилось выяснение, звонки на работу матери и отцу (а они при должностях). Помню, что были предпраздничные дни (1 мая или 7 ноября), люди готовились отдыхать. За мной пришла мама. И ей пришлось что-то выслушать, но она вела себя достойно, попыталась обратиться к разуму «доблестной милиционерши», поверив моему рассказу...

В общем, подвел я своих родителей. Таково было первое мое знакомство с органами внутренних дел, но не последнее. Потом меня забирали в милицию за то, что, идя со стадиона «Локомотив» (зимой там заливался грандиозный каток — свет прожекторов, музыка, буфет с горячим кофе и выпечкой), зашел в буфет Московского вокзала купить коржик; на ярмарке — за то, что в брюки был заправлен солдатский ремень, и так далее и тому подобное.

Из этого детско-юношеского опыта я усвоил лишь одно: в мире много злых людей, которые (либо для того, чтобы выслужиться, улучшить показатели своей работы, либо чтобы попользоваться служебной властью над другими и от этого получить удовольствие) еще много принесут мне горя. И надо сказать, я в своих прогнозах не ошибся.

— Поэтому, Наташа, не верь всему тому, что говорят про других людей. Прежде постарайся увидеть то, что не сразу бросается в глаза за внешним проявлением случившегося.

9 января 2018 года. Уже не первый год по зимам живет где-то вверху нашего оконного блока синичка. Видимо, когда заменяли конструкцию и заполняли пустоты монтажной пеной, некоторое малое пространство осталось свободным. Птичка со стороны улицы его расширила (в углу занесенного снегом подоконника была накрошена мелкая стружка от застывшей пены) и стала там зимами жить. Продолжается это года три-четыре. Если синички живут меньше, то сейчас следующее поколение облюбовало наш оконный блок.

В одну зиму Ирина пичугу напугала, сильно постучала по карнизу, когда синичка что-то заскребла в своем убежище. Птичка выпорхнула в щель у стены и больше не вернулась. В этом году все повторилось, но пугать птичку я не разрешил.

Как-то раз наблюдал за ней. Синичка подлетела к стене дома, вцепилась в нее коготками и тут встретилась со мной взглядом. Миг — и, сорвавшись, она устроилась на голой ветке березы, что растет под окном. Чтобы больше ее не смущать, я отвернулся от окна и вскоре услышал, как птичка зашебуршала в своем гнездышке, устраиваясь на ночлег. И так мне от этого стало хорошо, так радостно.

Теперь, когда поздно вечером в своей комнате пишу, читаю или что-то выискиваю в Интернете, занимаюсь электронной почтой, я часто слышу, как совсем рядом живет крохотное существо. У него свои заботы — вдруг что-то зацарапает (словно во сне) крохотными коготками или еле слышно зашуршит перышками, удобнее укладываясь.

Время к полуночи, в квартире и за окном тихо. Над рабочим столом горит небольшая лампочка, на столе светит прямоугольник ноутбука, соединяющий пространство моей комнаты с необозримым мировым пространством. Но это все где-то там, далеко, неживое. А тут, рядом, крохотная птичья душа видит свои загадочные сны, и мне от осознания этого отчего-то светлее и радостнее жить, теплее на сердце, умилительнее.

Оказывается, чтобы испытать счастье, не обязательно ехать за тридевять земель, зарабатывать огромные деньги, получать немыслимые награды. В час (или миг), когда невыносимо тяжело, спасением может оказаться крохотная птичья душа, что нашла себе убежище за тоненькой стеночкой возле тебя, у окна.

14 января 2018 года. Николай Викторович Офитов дал набор своих рассказов. Это художественной прозой переданные воспоминания военного и послевоенного детства: о жизни в родной деревне, о матери, природе. Неравнодушные, добрые воспоминания, и я рад, что они наконец-то обретают форму книги. Но набирать тексты на компьютере (чисто, аккуратно) Николай пока не умеет. И вот убирая из текстов всякую грязь, приводя их в порядок, исправляя опечатки, я потратил семь часов непрерывной работы. Зато увидел, что книга получилась...

Вечером спектакль «Наш городок» в театре драмы. Пьеса Т.Уайлдера. Драматург так говорил о своей пьесе: «Это простая пьеса, в которой присутствуют все сложные темы, и это сложнейшая пьеса, где я с любовью рассказываю о простейших вещах на свете». Сказано несколько вычурно, не без рисовки, но по сути верно.

Тихий, захолустный американский городок самого начала ХХ века. Все друг друга знают. Неспешная жизнь. Начинается действие с того, что «у поляков рождается двойня». Об этом сообщает доктор. Молочник привозит молоко. Дети уходят в школу. Соседки говорят о домашних делах. Их дети (девушка и парень) начинают влюбляться друг в друга... Все показано как бы нарочито тягуче, без спешки, усыпляюще.

Я с интересом смотрел спектакль, потому что невольно был подготовлен к его восприятию книгой «На Ключищинском косогоре» Н.В. Офитова. Так все сошлось. Хотя они о разном, но в высшем смысле об одном и том же — о рождении, продолжении жизни (любви, свадьбе, буднях, наполненных всякими бытовыми мелочами), смерти. Круг всегда замыкается одинаково. И у Офитова, и у Уайлдера найдена своя правильная повествовательная интонация, естественная для той среды, о которой они рассказывают.

Но я и не принял финальную сцену спектакля о загробной жизни (хотя сделана она интересно, с выдумкой), в ней именно эта естественность интонации нарушена, применен, как мне показалось, театральный штамп, с криком, истериками, пощечинами. (Умершая девушка на день возвращается в живую жизнь — возвращается ее невидимая душа, — в свое детство, и понимает, как неправильно, мелочно все было, как бездумно люди живут.)

Сколько уже говорено-переговорено, что живем мы не так, как надо бы. Большинство из тех, кто задумывался над этим вопросом, согласится: да, не так. А как нужно (и возможно) жить, чтобы было так, чтобы правильно распорядиться этим данным нам чудом?.. Правильных, скороспешных ответов много и в то же время нет ни одного. И в этом огромная загадка человеческой жизни: для чего она дается?

15 января 2018 года. Таня разместила на своей странице в Фейсбуке короткое сообщение с фотографией обложки 44-го номера журнала «Вертикаль. ХХI век». И вот мой блог начали посещать люди из разных стран: Норвегии, Украины (тоже среди лидеров), Польши, Франции, Германии, Великобритании, США, Испании. Заходят из Венгрии, Чехии, Швейцарии, Вьетнама, Перу... Как все это удивительно, необычно. Потому заполняю свое новое электронное издание все большим количеством текстов.

18 января 2018 года. Ходил по пустынным залам выставки Кима Шихова. Все, кто собрался послушать о том, как готовилась к выпуску книга к 85-летию художника, остались в первом, большом зале, куда принесли стулья, а я спокойно рассматривал пейзажи и особенно портреты Юрия Адрианова, Бориса Пильника, картину «В одиночестве» и находил удивительные, неслучайные, но ранее мною не замечаемые детали. А ведь как на полотнах все продумано, без случайностей, и все-таки никакой искусственности не ощущается — все естественно, органично и в подборе книг на стеллаже за спиной Бориса Ефремовича, и в расстановке фотографий близких людей поэта в портрете Юрия Андреевича (и сам он уже среди этих портретов — в прошлом, в вечности). Удивительно, как легко, хорошо душе среди картин Шихова.

Вот об этом я и говорил, когда Ким Иванович попросил высказаться. Упомянул и о его щедрости (ни один приведенный мною к нему в мастерскую гость не ушел без подаренного хорошо оформленного этюда), но и твердости, даже жесткости характера. Этот характер помог художнику преодолеть все испытания, что выпали на его долю: непонимание его замыслов (хотя стал заслуженным художником РФ), предательства коллег (хотя избран почетным гражданином Нижнего Новгорода). Сам Ким оценивает свои способности трезво: «Я человек, хорошо знающий ремесло».

Мне к этому всегда хочется добавить: и мыслящий, ищущий, жаждущий новых встреч, знакомств с новыми людьми.

Единственное — я пожалел, что мой портрет для города потерян. А ведь какая хорошая, красивая работа. Вот и Николай Переяслов разместил репродукцию картины на своей странице в Фейсбуке, написав: «Мой друг — Валерий Викторович Сдобняков, прозаик, издатель журнала “Вертикаль. XXI век”, руководитель Нижегородской писательской организации Союза писателей России... любит природу, о чем свидетельствует приводимая ниже картина. Замечательное полотно, я просто не могу его не показать всем моим друзьям».

21 января 2018 года. Ходил гулять к Мещерскому озеру. На морозе снег пушист, невесом. Ветер его гонит у земли, поднимает и швыряет в лицо. Вернувшись домой, ушел в комнату, что окнами выходит на Оку, на Стрелку. Ветер воет в щелях балконной рамы, тревожно раскачивает голые ветви высоких тополей за ее стеклами.

Не понимаю, отчего на душе и сладко, и тревожно одновременно. Захотелось лечь, закутаться в плед и уснуть. Лег — и нахлынули далекие воспоминания. Как стоял на закате на строительных лесах у задней стены строящегося дачного дома. Один (отец с рабочими ушли в тепло) смотрел, как ветер гонит снежную позёмку по льду Линды и за ней — в дикое поле, как он свистит в ветвях прибрежной ольхи. И чувство абсолютного одиночества в сердце. Будто нет никого на всем свете — только этот ветер, белеющая в сумерках безжизненная даль, и больше ничего. Только чувство глубокого сиротства где-то внутри — неприкаянности, брошенности. Казалось бы, можно уйти в дом, к людям. Я даже подумал об этом, но в тот же миг ощутил, как сладостно для меня это одиночество.

А вчера, после того как послушал у нас в Союзе писателей (фестиваль «Святки на Рождественской») пение хора Духовного православного женского училища, идя домой через мост, испытал что-то похожее на то давнее чувство. Несколько раз останавливался и смотрел на замерзшую Оку. Ближе к берегам лед торосистый, изломанный, помятый, а главное русло еще черно, под непрочным льдом вода живая, но белые перемёты уже эту замерзшую черноту расчертили. Красиво там, внизу. Но какой-то жутковатостью веет от этой красоты: только представишь себя одинокого на этом непрочном льду — и холодеет сердце.

Значит, это чувство неизменно живет во мне. Для чего-то живет. Как некое напоминание о главном. Но что же собой представляет это главное, я и в этот раз не понял...

24–27 января 2018 года. Москва. 25.01. Повез книги в Российскую книжную палату. Кажется, впервые ехал в московском трамвае — от метро «Семеновская» до ВДНХ. Вагон большущий, новый, состоящий из двух или даже трех секций, но холодный и для пассажиров не совсем удобный. В пути читал «Наш современник» (№ 1, 2016), роман-биографию «Вечная весна». Это Сергей Шаргунов о Валентине Катаеве написал. Мне всегда было интересно творчество Валентина Петровича, много всего сплетничали о его жизни. Это действительно необыкновенный писатель, опубликовавший ближе к концу жизни биографические книги «Святой колодец», «Алмазный мой венец», «Уже написан Вертер», в которых много биографического зашифровал.

Помню фотографию Катаева, на которой видно, как небрежно приколота на его пиджаке звезда Героя Социалистического Труда (так дети значки на рубашки прикрепляют). И было во всем облике писателя нечто ехидно-насмешливое, мол, «я для вас кое-что приготовил, еще вспомните меня». Вот Шаргунов и вспоминает... Ну, не вспоминает, а восстанавливает по архивам, библиотечным подшивкам дореволюционных газет Одессы, встречаясь с разными людьми.

Все-таки Катаев числился в крыле вольных советских писателей. В дореволюционной молодости сотрудничал с черносотенскими газетами, воевал (и был ранен) во время Первой мировой войны и вообще оставил за собой непростой, запутанный след.

26.01. Немного посомневавшись, все-таки поехал в Синодальную библиотеку РПЦ. От метро «Воробьевы горы» почти в одиночестве шел по заснеженной Андреевской набережной Москвы-реки. Наблюдал за движением по течению немногих льдин да за вольной жизнью никуда не улетевших уток. Сытно им тут, обжились, забрасывают клювом на себя студеную воду, и она жемчужинками скатывается по перьям. Русские мужики режут пилами гранит, ремонтируют подход к реке. Таджики лениво убирают нападавший за ночь снег. Одинокая бегунья сосредоточенно «проплыла» в сторону моста. И все равно — после сутолоки центральных улиц тут ощущаешь пустынность одиночества.

Вчера в Интернете случайно увидел, что моя статья «Собор поэтической памяти Великой Победы» (об антологии «Война и Мир») в «Литературной газете» опубликована. Решил по дороге в киоске этот номер купить. Но увидел, что продавщица положила голову на руки, оперлась на прилавок и спит. Пожалел тревожить, прошел мимо, подумав: «Веселилась, наверное, допоздна в компании. Теперь никак не может прийти в себя. Тяжело». Но вот через какое-то время с Николаем идем к метро, а картина та же. Офитов стучит в стекло. Девушка встрепенулась, открыла окошечко — и такое у нее светлое, чистое, интеллигентное личико, что я устыдился прежних своих догадок. «Может, с ребеночком всю ночь мучилась — молодая мама. Денег не хватает, вот и подрабатывает продавцом газет, а я — гулянки, похмелье...»

«Союз женщин в России» занимает большой старинный особняк в центре Москвы, в Глинищевском переулке, д. 6. В этом доме бывал А.С. Пушкин — на фасаде большой бронзовый барельеф. Внутри здания следы былого советского величия: портреты женщин, руководивших Союзом в прежние годы, в том числе космонавта Валентины Терешковой, зал с круглым столом для встреч и приема делегаций и прочее. О подготовленной и изданной мною книге к 100-летию Семена Шуртакова «Ода русскому слову» говорили хорошо, вспоминали Семена Ивановича. Затем перешли на другую тему — нижегородское землячество предпринимает какие-то действия, чтобы теплоход «Максим Горький», который сейчас хочет купить Азербайджан, остался в России и в качестве музея был переправлен в Нижний Новгород. В.А. Карпочев тут ведет активную работу. Как я понял, задействован наш Сормовский завод.

Поздно отправился на прогулку (застолье, организованное землячеством, немного утомило, хотелось проветриться) — доехал до Красной площади, прошелся по Кузнецкому Мосту, Тверской. Холодно и неуютно в Москве. Покружил в переулках Лубянской площади. Возвращаясь, в вагоне метро обратил внимание на молодую пару, сидящую на сиденье напротив. Парень, похоже, южной национальности. Девушка наша, русская, темные круги под глазами. И идет от нее ощущение жизненной неустроенности, какого-то разрушения. Попеременно пьют кока-колу из пластиковой бутылки. Уж не в наркотиках ли тут дело? И такая жалость в моем сердце к этой девчушке — только подумал о ее родителях, о ней самой. Как легко все губится, теряется в нашей жизни.

А пока шел к дому, увидел совсем другую пару. Девушка несколько впереди меня, парень ей навстречу. Высокие, красивые, интеллигентные. Обнялись и поцеловались радостно. Видно, что он истомился. Пока я их не обогнал, парень вновь останавливал девушку, целовал. Она немного отстранялась, ощущалась в ней некоторая неготовность к таким неудержимым проявлениям чувства. А в парне бушевала неудовлетворенная, истомившаяся страсть. Я уверен — сейчас придут к нему, и, не выдержав, первое, что он сделает, это овладеет девушкой. И нет в этом ничего дурного. Это любовь...

28 января 2018 года. Заслуженный артист РФ А.В. Мюрисеп с оркестром Кузнецова читает «Вия». Удивительное сочетание музыки и выбранных фрагментов текста. В зале киноцентра «Рекорд» довольно прохладно, но действо так захватывает, что обо всем забываешь. Александр Васильевич интонацией, голосом погружает зрителей в мистический мир, созданный Гоголем, и от этого жутковато, но и притягательно-сладостно одновременно. Это чувство сродни прикосновению к «запретному плоду». И страшновато переступить через нечто, через какую-то черту, и одновременно нестерпимо любопытно узнать — а что же за ней.

9–10 февраля 2018 года. Большое Болдино. Ким Шихов позвал поехать на открытие его выставки в Большом Болдине. Не решился отказаться, хотя, как потом выяснил (в дороге), это можно было сделать. В районную картинную галерею перевезли (с небольшими заменами) юбилейную выставку Кима Ивановича из Выставочного комплекса. Новое размещение экспозиции воспринималось как-то по-иному. Подарили мне хозяева большой каталог галереи — более двухсот страниц. В гостиничном номере (поселили с Шиховым), листая перед сном альбомчик «Болдино в сердце и на холсте» (все собрание галереи, представленное в книге, состоит из даров художников), ахнул, увидев репродукцию акварели Светланы Ивановны Юсовой «Деревня Погореловка», — такая она легкая, прозрачная, поэтичная... Потом-то, когда все возвращался и возвращался к ней, начал находить и какие-то огрехи, что-то потерялось от прежнего впечатления, но первое восприятие было невероятно сильным. Кстати, и акварели Евгения Ивановича Юсова, написанные в реалистической манере (подаренная мне работа — из этой «болдинской серии»), красивы. Особенно «Старые деревья в усадьбе» (2005).

Шихов мучился бессонницей (хоть и принял для сна какие-то таблетки), читал при включенном электрическом свете книгу, ну и я вместе с ним непонятно как провел ночь, ворочаясь в кровати с боку на бок. Утро холодное, морозное. Отправились в обратный путь по солнышку, через мостики, под которыми поблескивают в стремнинах незамерзшие речушки.

12 февраля 2018 года. В Каминном зале Литературного музея заседание комиссии по присуждению областной премии имени А.М. Горького. Заявок немного. По литературе три — все слишком мелки, не профессиональны. В остальных номинациях что-то выбрали. Но вообще, от представленного осталось ощущение провинциальной убогости. Прозвучал и риторический вопрос: почему так мало претендентов по литературе? Да все поэтому же. Сначала навручали премии бездарностям, при этом отвергнув действительно талантливые книги, а теперь удивляются, почему достойные писатели не хотят иметь с этой премией никаких дел. Одно хорошо — присудили премию книге «Степень свободы» А.В. Мюрисепа. Хотя и тут мне пришлось вступить в профессиональный спор с одним из докторов-филологов.

14–19 февраля 2018 года. Москва — Смоленск — Москва. После церемонии вручения премии имени Ф.М. Достоевского в библиотеке имени Федора Михайловича и съезда Союза писателей в ЦДЛ с необъяснимой скукой в сердце отправился я в Смоленск. В чем тут дело — не знаю. Когда позвонил отец Евгений Юшков (я сидел в зале ожидания на Белорусском вокзале) — даже он заметил мое подавленное состояние.

— Да, что-то не масленичное у тебя настроение.

Но в поезде потихоньку дурное состояние развеялось, и уже в Смоленске я был искренне рад увидеть встречающего меня Володю Макаренкова.

16.02. Пригласил журналиста местного «Радио России», и мы с ним записали интервью для его передачи. Говорил я довольно откровенно, по многим вопросам наши оценки с ведущим совпадали.

Награждение премией имени Н.И. Рыленкова прошло в Центральной городской библиотеке. Мне и тут пришлось «произносить речь» перед пришедшими старшеклассниками. Но говорил, как сам чувствую, не совсем удачно.

Хорошо, что после церемонии награждения заехали на городское Братское кладбище. Положили врученные мне в библиотеке цветы на могилу Николая Ивановича, к талантливо выполненному скульптором надгробию.

— Он именно таким был, как на этом барельефе, — подтвердила Ирина Николаевна, дочь писателя.

После гуляли по центру города. Посмотрел памятники, прошел у фрагментов кремлевской стены. Во все времена непростая судьба была у Смоленска. Еще государь Алексей Михайлович отбил его у поляков. А после кто только не стирал его с лица земли: французы, немцы... И как же по-варварски вели себя на русских просторах представители «цивилизованной Европы». Непременно им нужно было все сжечь, взорвать — особенно при отступлении. Мстительны и невежественны полководцы «высшей расы». Следы пребывания поляков в городе остались в виде большого католического собора и польского кладбища вблизи его стен.

Ужинали у И.Н. Рыленковой, в довольно тесноватой квартире трехэтажного дома послевоенной постройки. Много книг в шкафах и на стеллажах. Кабинет писателя и вовсе сплошная библиотека. Из мебели только диван, кресло, письменный стол со стулом. Кого только здесь не было! А сколько всего написано! Вечер удался. Теплое, располагающее хлебосольство меньше ли дорого человеческой душе, чем умные разговоры?

17.02. Весь день в поездке. Владимир Макаренков устроил замечательную экскурсию. В первую очередь посетили Флёново, усадьбу М.К. Тенишевой, здание ее Сельскохозяйственной школы для крестьянских детей. В этом музее мемориальных экспонатов немного — разве что балалайки, расписанные С.В. Малютиным и М.А. Врубелем — «Змей Горыныч» и «Добрыня Никитич и Змей Горыныч» — для оркестра балалаечников М.К. Тенишевой. Тут больше всего восхищает идея, ради которой княгиня Мария Клавдиевна положила столько сил и средств, чем привлекла в свое имение стольких замечательных людей. Здесь они жили, творили, передавали свое мастерство детям крестьян.

На первый взгляд может показаться, что все это барская потеха. Может, оно отчасти так и было. Но ведь и семена разумного эта «потеха» непременно сеяла, «пускала по ветру» на просторы великой империи. Понятно, что после революции школа не уцелела, в отличие от чудной красоты Терема. Тут и здание затейливой сказочной архитектуры сохранилось, и экспонаты оказались не разграбленными. Их перевезли (поначалу) в старинное здание (в Смоленск) музея «Русская старина», в котором и княгиня хранила свою коллекцию. Частично после их вернули в Терем. Это был гостевой дом в усадьбе Тенишевой, в котором жили Игорь Стравинский, Николай Рерих, Сергей Константинович Маковский.

Среди выставочных экспонатов керамические ковшики в «русском стиле», созданные самой Марией Клавдиевной, мебель и утварь, выполненные С.В. Малютиным, А.П. Зиновьевым и самой хозяйкой, невероятной красоты портал «Георгий Победоносец» работы М.К. Тенишевой (дерево, эмаль). Это произведение фашисты упаковали к вывозу в ящики, но не успели отправить. Потерянными оказались только створки ворот. Тут же эскизы церкви Святого Духа, выполненные М.А. Врубелем, ну и множество других замечательных экспонатов. Экскурсовод предупредила (когда поднималась на второй этаж Терема), что резные перила, как и большей частью все в доме, подлинные.

— Представляете, за эти перила держался Стравинский, — с восторгом сказал Лукин, и мы как по команде все до них дотронулись.

Церковь Святого Духа — особое сооружение. Роспись внутри (в 1908–1914 годах, алтарная часть) Николая Константиновича Рериха. Теперь фрески утрачены, но сохранилась фотография, где главенствует непривычное, странное изображение Богородицы. Да и изображения апостолов, библейских сюжетов абсолютно нам непривычны. Церковь не освящалась. Революционные события остановили ее строительство. Но и сейчас огромная мозаика Спаса Нерукотворного над западным входом поражает и своими размерами, и выразительностью, и искусством исполнения.

Далее нас (Рыленкову, Лукина и меня) Макаренков привез на хутор Загорье — родину А.Т. Твардовского. Глухое место. Заснеженные поля и перелески. Занесенные снегом небольшие деревни, плохо очищенная проселочная дорога. В музее встретили приветливо — домашним салом и блинами. Конечно, вся усадьба Твардовских — новодел, воссоздана на прежнем, историческом месте благодаря памяти младшего брата поэта. Но земля-то та же самая, прежняя. Да и мебель воссоздана Иваном Трифоновичем Твардовским та, что использовалась в семье. Так же как и все постройки: двор, сеновал, колодец, баня, кузница. Это дает возможность ощутить мир, в котором зародилась поэзия будущего автора «Василия Тёркина». И фотография (военная) Твардовского, где он запечатлен у единственно сохранившегося обгорелого столбика — все, что осталось от его дома, от хутора, в котором жила их семья, — здесь производит совершенно особое впечатление — как нигде.

18.02. Рано утром уезжаем из Смоленска. Володя, как гостеприимный хозяин, отвез на железнодорожный вокзал. Переезжая через реку по мосту, мысленно попрощался с Днепром. Неширок и мелок он здесь, не судоходен, а все ж требует уважительного отношения к себе.

В Москве слякотно. Снег после обильного снегопада убран плохо, но все равно от Белорусского вокзала до Красной площади пошел пешком. Хотелось прогуляться после поезда. К тому же вечером по приглашению Нижегородского землячества предстояло идти на концерт. С хорошим настроением дошел до метро «Площадь Революции».

19.02. Измайловский парк утопает в белом. До поезда времени достаточно, чтобы тут побродить по тихим, немноголюдным дорожкам. После суетных дней хочется спокойствия. Будто сам себя останавливаю, притормаживаю, успокаиваю что-то внутри себя. С этим же чувством и в Нижний Новгород возвращался. В вагоне отрывая взгляд от книги, смотрел в окно и все любовался на то, как сугробисто лежит снег на лапах елей, даже на обнаженных ветвях лип и тополей, пока сумрак не сделал все густо-неразличимым.

21 февраля 2018 года. Приходил доктор филологических наук И.К. Кузьмичёв. Наговорил много хороших слов о мною написанном и подвел итог тем, что сказал: «Хочу написать книгу о вашем творчестве». Уже сидит в областной библиотеке, подбирает материал. Но, как оказалось, не все из моих книг там есть (во всяком случае, в свободном доступе). Отдал Ивану Кирилловичу десять книг — от «Сопротивления нелюбви» до «Лестницы». Тяжеловатым получился пакет, но профессор убедил меня, что это ничего, он живет недалеко, на Ковалихе (а это вверх в гору через Кремль!), и потому без труда донесет все до дому. Мне показалось, что ему не терпится поскорей углубиться в чтение, потому и поторопился домой. Всю жизнь Кузьмичёв посвятил книгам. С ними же и заканчивает свой земной срок. Для него читать — как дышать. Может, поэтому и ум ясен, и жизненная энергия еще не иссякла.

Я понимаю: никакой работы он не напишет. 95 лет не возраст для больших начинаний. Но я рад, что мои книги пробудили в Иване Кирилловиче творческий азарт. Может быть, их чтение скрасит последний срок его жизни. Дай-то Бог!

2 марта 2018 года. Вот уже несколько дней с левого берега Оки на правый перехожу по льду. Морозы впервые за много лет сковали реку, и наши предприимчивые люди быстренько натоптали по льду тропинку от Стрелки до улицы Рождественской. В этом месте, где впадает Ока в Волгу, русло реки очень широкое, но его разделяет (примерно с одной стороны треть, с другой стороны две трети) остров, и потому снежная ширь не так пугает своей бескрайностью.

Мне кажется, что последний раз я ступал на лед в этом месте лет двадцать назад или даже больше — году в 1995-м. Тогда зима стояла необычайно снежная, морозная, а в моей жизни шла такая ломка, что не дай Бог подобное пережить заново. В один из выходных дней, ярких, солнечных, я взял с собой дочурку и пошел прогуляться к реке. Спустились с Таней на лед, подошли к рыбакам, сидевшим у просверленных лунок. Помню, прогоняя жуткую тоску из сердца, начал сочинять в уме какой-то рассказ, который потом так и не написал. Спасало от гибельного уныния, поддерживало то, что рядом дочурка, которая все что-то говорила, о чем-то рассказывала...

Но вот чтобы идти по реке поздним вечером — подобное со мной случалось только в детстве. И вот теперь... Иду по льду мимо мостовых опор — невероятно громадных, если смотреть на них отсюда, снизу, из подбрюшья конструкций. Центр города — а ощущение жутковатого одиночества. Взвизгивает под ногой утоптанный снег. Когда идешь не по тропинке, он, напротив, рассыпчато шуршит.

Остановился, озираясь по сторонам, на фарватере. Сотни метров до берегов — и ни души. За Волгой, с малым добавлением белого, непроглядное морозное марево. Очертаний берегов не видно. Склоны справа и слева залиты точечным светом фонарей. По мостам едут машины, взблескивая фарами между дорожных столбов. Но вся эта городская жизнь, хоть и рядом, но мне, стоящему здесь, на льду, кажется невероятно далекой. Мой удел — ощущение холода, безбрежного белого пространства и одиночества. Под ногами невероятной силы течение несет холодную воду. Для человека — гибель. И от этой гибели меня отделяет (сантиметров двадцать, не больше) толщина льда.

Никого вокруг. Только одна моя одинокая жизнь...

6 марта 2018 года. Написали мы со Станиславом Смирновым письмо на имя нового главы города Владимира Панова с предложением (от Топонимической комиссии при Нижегородской областной организации Союза писателей России) на старинных улицах города разместить двойные таблички, где бы, кроме теперешних названий, указывались и прошлые, досоветские. Одна местная газетка (не думаю, чтобы по собственной инициативе) напечатала заметку (без указания автора), где перечень (наш) двойных названий улиц опубликовала с предложением к читателям высказать свое мнение, позвонив по указанному телефону. Тут же и номер телефона поместили.

Я об этой публикации узнал именно из звонков (их было два). Один хамский, другой убогий по своим взглядам на историю города. В общем — оба неприятные. Но вот по тому же поводу позвонил парень из какого-то интернет-агентства, попросил о встрече. Хочет написать о поднятой нами теме статью. На сегодня пригласил его в Союз писателей. Приехали двое (второй с камерой, снимал непрерывно) — не грубые, но и особой вежливостью не отличающиеся. Тот, кто расспрашивал меня, довольно странного вида: в мочках ушей дырки, в которые вставлены пластмассовые кольца, на голове прическа торчком, волосы выкрашены в неестественно рыжий цвет. Но, как оказалось (с его слов), это он организовывал митинги против сноса металлических конструкций пакгаузов на Стрелке (чем сразу меня к себе расположил), а теперь занимается информационными делами при поддержке нового мэра.

Рассказал парню о сути нашего предложения, о том, что история города не может замыкаться только последним столетием — она намного шире. Вообще-то паренек был довольно скучен, невнимателен, в задаваемых вопросах поверхностен. Хотя главным в этой встрече было иное — общение с поколением, для меня совершенно неведомым, будто мы живем в разных эпохах, будто нас разделяют столетия; в одном городе мы ходим по одним и тем же улицам, но пребываем в совершенно разных информационных пространствах.

У меня в кабинете при нашем разговоре присутствовал скрипач Евгений Анатольевич Андрианов — готовили программу его юбилейного выступления в нашем зале. И я подумал: в каком же отдалении эти парни находятся от него, восьмидесятилетнего!..

Звонил И.К. Кузьмичёву, чтобы пригласить на встречу с Шиховым у нас в Союзе писателей. Тот, взяв телефонную трубку, рассмеялся.

— Чего это вы, Иван Кириллович?

— Да я ведь с вами и не расстаюсь, — ответил профессор, имея в виду, что читает подаренные мною книги, думает об их содержании. Но завтра пообещал быть.

7 марта 2018 года. Вечера Шихова не получилось. Почти никто из местных писателей не пришел. Потому я сразу предложил немногим собравшимся сесть за стол, выпить по рюмке и закусить. И вот тут как-то сразу разговорились. Ким Иванович подписал в подарок привезенные свои альбомы, А.В. Мюрисеп прочитал посвященное Шихову стихотворение Юрия Адрианова по приготовленному мной для этого прежнему альбому художника (издан в 2007 году). Пить почти не пили, разговаривали о взаимно интересующих нас предметах. После у меня в кабинете и вовсе остались втроем — я, К.И. Шихов, А.В. Мюрисеп. И вроде бы никто не оказался разочарован этой встречей. Только жаль было видеть, как резко сдал Ким — побледнел, осунулся. Проводив его на остановку, пошли с Мюрисепом к Речному вокзалу по продуваемой холодным ветром Нижне-Волжской набережной.

В этот вечер вновь одолела меня (мою душу) смута — чувство обширной и неконкретной вины. О чем бы ни вспомнил, ни подумал — во всем выходило, что я виноват: в поступках, высказываниях, в общении с близкими и дальними, случайными знакомыми. Все было неправильно, не так. Всем я нанес какую-то рану. Но я и сейчас не знаю, как жить так, чтобы было правильно, чтобы и другим в помощь, и себе в душевное утешение. Может быть, в этом и кроется главная тайна человеческого существования...

12 марта 2018 года. Читал прозу Бориса Константиновича Зайцева («Аграфена», «Голубая звезда», рассказы), потом мемуары («Москва») и вот в статье «Леонид Андреев» наткнулся: «И если не захватил друга из юности, то нового не жди; да и старого-то не удержишь. И не случайность для меня, что кончилась моя дружба с Горьким — все писатели дружат в юности, а со зрелостью приходит к ним неизбежное одиночество. Так оно и надо, пожалуй». (Это из письма Андреева Зайцеву от 23 июня 1911 года.)

Насчет писательского одиночества — тут не поспоришь. А вот насчет дружбы или, лучше сказать, близких приязненных отношений у меня иной жизненный опыт. И почему-то одаривают меня этим чувством чаще всего люди намного старше меня самого. Так происходило почти всю мою сознательную жизнь. Тут можно многих вспомнить — от В.А. Николаева до О.Н. Шестинского. Да вот и И.К. Кузьмичёв сегодня позвонил:

— Вы своими книгами меня ошеломили. Я нахожусь просто под огромным впечатлением.

Такие слова услышать от нашего прославленного филолога дорогого стоит. И уж пусть лучше позже, чем никогда. (Это я отвечаю на реплику Ирины о том, что слишком поздно они — Бондарев, Шестинский, Кузьмичёв... — меня узнают.)

16 марта 2018 года. Богородск. Поддался на настойчивые приглашения и приехал в Богородскую центральную районную библиотеку на представление книги «Максим Горький и писатели провинции». Автор в архивах выискал много всяких документов, связанных с жизнью местных писателей, кто как-то соприкасался с Горьким: Ф.А. Желтов, А.А. Белозёров, Н.И. Новиков, Н.С. Власов-Окский. Устроил краевед длиннющий доклад. Я несколько утомился, слушая о том, кто где что напечатал, где жил, откуда и кому писал письма. Подозреваю, что и старшеклассникам, пришедшим на встречу, не все было понятно. Потому в своем выступлении больше говорил именно о Горьком — о его прозе, драматургии, публицистике. Зал ожил, первые ряды удовлетворенно закивали головами, соглашаясь с моими оценками и замечаниями. Уже после одна экзальтированная дама подошла меня благодарить с такими словами: «Меня и сейчас шатает от ваших слов. Такая в них энергия».

Но вообще, краевед в районе делает большое дело. В Николая Степановича Власова-Окского он просто влюблен. Недавно напечатал найденный в архиве его неоконченный роман. (Еще раньше краевед эту книжку передал, я ее полистал — слабое произведение, но все же... вот не пропало.)

На обратном пути с Виктором Сидоровым заехали на источник в Сартаково. Тихо, пустынно, только утки вольно разгуливают у водоема, совершенно не боясь людей. Даже с тропинки не сошли, когда мы проходили мимо. И сразу думается о чем-то вневременном, вечном.

21 марта 2018 года. В Нижегородской государственной консерватории имени М.И. Глинки заслуженный артист РФ А.В. Мюрисеп с симфоническим оркестром подготовил представление комической оперы Моцарта «Директор театра». Сам этого самого директора и сыграл. Поскольку действие оперы небольшое (либретто Г.Стефани в переводе М.Павловой, сценическая редакция нашей консерватории), вставили в представление и выступление оркестра с двумя произведениями. Получилась как бы репетиция перед директором, который набирает новую труппу.

Слушая оркестр, отчего-то так ясно вспомнил, как ходил с Наташей на ее выступления в музыкальную школу (это на улице Советской). Как она, крохотулька, стоя на сцене в синем бархатном платьице, пиликала что-то на скрипке. Или как я однажды опоздал, чтобы ее в эту школу проводить. Тороплюсь по Совнаркомовской, а она идет мне навстречу — маленькая, в черной цигейковой шубке, тащит два огромных чехла — в одном скрипка, в другом гитара. Вспомнил это все, слушая оркестр, и так защемило сердце — аж до внутренних слез. И ту маленькую дочурку жалко, и безвозвратно ушедшее время, и раскаяние за свою тогдашнюю беспечность давящим камушком лежит на сердце... А Наташа в это время (уже взрослая, с мужем) сидит сзади меня, на несколько рядов дальше. Вспоминала ли она хоть когда-то все то, что так тревожит памятью меня?

26 марта 2018 года. В городе готовятся к юбилейным торжествам в честь 150-летия М.Горького. Мне дважды пришло приглашение быть в качестве почетного гостя от местного министерства культуры, беспокоились и приглашали из Музея Горького, недавно пришло дополнительное приглашение по тому же поводу от врио губернатора Г.С. Никитина.

Из министерства попросили что-то сказать на торжестве. Я не знаю — придется ли, весь план выступлений могут еще не раз переиначить, но свое краткое слово на всякий случай подготовил.

«Да, временами лихой мы народ. Кого только не сбрасывали с корабля современности. Сначала А.С. Пушкина и Ф.М. Достоевского, заменив их Максимом Горьким и Алексеем Толстым. Затем (в очередные времена реформ) “сбросили” и их, утвердив на их место Василия Васильевича Розанова и Михаила Афанасьевича Булгакова.

Слава Богу, что теперь мы поняли: вся русская литература — это единое великое целое, великое достояние мировой культуры.

Слово — вечно. И русская литература пребудет вечно, до скончания веков. Это некая цепочка, тянущаяся из бесконечности в бесконечность. И Алексей Максимович Пешков — Максим Горький — необходимое, неотъемлемое звено в этой цепи. Потому я и поздравляю всех нас с его юбилеем. С юбилеем великого русского писателя.

Для меня такая оценка его творчества несомненна».

А в России опять беда. В Кемерове в огромном торговом центре в пожаре погибли десятки людей. Пока говорят о 64, среди которых много детей. Но и эта цифра не окончательная.

28 марта 2018 года. Площадь М.Горького. Утро. Назначено возложение цветов к памятнику писателя. Всю свою сознательную жизнь я любуюсь этим замечательным творением Веры Игнатьевны Мухиной. В отличие от современных памятников, где в бронзу переводят известные фотографии знаменитых людей, тут Горький-символ, Горький-трибун — грудь открыта ветру, взгляд устремлен в будущее, за Волгу...

Народу набралось много. Толпа. Все ждут приезда главных гостей. Они и прибыли. Вслед зарубежные гости — все больше китайцы, но были и другие, европейцы. Выступил губернатор Г.С. Никитин. На вид Глеб Сергеевич интеллигент 70-х годов прошлого века. Говорил хорошо, неравнодушно, да, к сожалению, все больше общими фразами. За ним руководитель Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Михаил Вадимович Сеславинский, кто-то из рода Пешковых (бывший дипломат) и, собственно, всё. После понесли по красной ковровой дорожке, постеленной на снегу, цветы к гранитному подножию памятника. Я выждал, пока толпа схлынет, и спокойно, в одиночестве подошел к монументу. Положил свою гвоздику и посмотрел вверх. Ведь только в такой день и можно подойти вплотную к памятнику, летом окруженному большой клумбой, зимой — снежными сугробами.

Холодно. Солнечно, но ветер просто ледяной, обжигает. Быстрым шагом по Большой Покровской спустился к Кремлю, в Художественный музей. Тут открытие выставки «Кому нужен Горький?» из фондов, которые редко тревожатся. В двух небольших залах на втором этаже, где традиционно проходят камерные выставки «к датам», показаны несколько живописных полотен, акварели интерьеров московского дома Алексея Максимовича (особняк Рябушинского). Живопись любопытна тем, что это все для зрителя в новинку. В центре на главной стене большое полотно А.И. Кириллова (1918–1997) «А.М. Горький читает пьесу “На дне” артистам Художественного театра в 1902 году» (1949 год). У входа справа «Портрет А.М. Горького» (30-е годы) Л.А. Хныгина (1882–1969). Это произведение выставлялось сразу после его создания, но публике такой Горький не понравился, и по ее требованию картина перекочевала в запасники музея, где и хранилась до сегодняшнего времени. Теперь, отреставрированную, ее вновь показали. На ней Горький уставший, «трагический», не парадный.

Впервые выставлены полотна В.Л. Мартынова (1888–1971) «Проект памятника Горькому» и В.П. Ефанова (1900–1978) «Сталин у постели больного Горького». Проект грандиозный. По задумке художника, огромный монумент должен был возвышаться над откосом (где теперь установлен памятник сидящему Горькому, смотрящему на Волгу, — его перевезли из Зеленого города, и я помню, как ребенком, когда был в пионерском лагере, лазил на колени бронзовому писателю), вниз спускается парадная широкая каменная лестница (что-то наподобие теперешней Чкаловской). Ни монастыря, ни прочих старинных зданий улицы Рождественской сохранять, по замыслу художника, не предполагалось.

К картине о Сталине дано разъяснение, что посещение вождем больного Горького действовало на писателя благотворно. На некоторое время тот ободрялся, Алексею Максимовичу становилось лучше.

Главное торжество дня прошло в Нижегородском государственном академическом театре драмы имени М.Горького. Вновь те же выступающие, к которым добавились некоторые столичные театральные знаменитости, которым о творчестве Горького сказать было совершенно нечего. (Вообще, я удивляюсь, как подобные знаменитости всегда плохо, неинтересно говорят по любому поводу. Так, долгий пустой трёп с бесстыдным самолюбованием. Мол, будьте счастливы тем, что я перед вами стою.) Вся их пустопорожняя болтовня сводилась к рассказу о себе и Горьком, который при них: играли в его пьесах, читали в детстве его книги...

За весь день торжеств ни одному писателю не было предоставлено слово. Будто местные руководители все никак не могут наговориться. По каждому поводу стремятся на сцену. Даже в такой день, когда, на мой взгляд, в первую очередь должно звучать писательское слово. Впрочем, это все показатель места русской литературы в современном общественном сознании. Такова ценность ее в глазах власть имущих. А будет ли у них другая оценка, если так относиться к книге и слову?

Тут невольно пришлось вспомнить 2013 год. Тогда на площади Горького нас собралось немного. И из администраторов приехал только мэр города Олег Сорокин (ныне находящийся в следственном изоляторе), остальное говорили писатели. Запись об этом у меня наверняка сохранилась в дневнике. Вот и подумаешь: может, это и хорошо, когда власть относится безразлично к вопросам культуры? Тогда она, культура, имеет хоть какую-то возможность на существование, на разговор с читателем, зрителем, слушателем. Иначе ведь все загубят, засыплют дустом пустословия, формализмом отмечания юбилейных дат.

Между посещением выставки и торжества в театре драмы успел переписать и подготовить предисловие к книге о. Евгения Юшкова «Община».

30 марта 2018 года. Звонил из Смоленска Евгений Самоедов («Радио России»). Оказывается, передача с моим участием вышла в эфир только сегодня. Ссылку в Интернете он выслал. Вернувшись домой (от гостиницы «Октябрьская» до дома через Почаинский съезд шел пешком — мороз сковал ледком растаявший на тротуаре снег, он хрустел громко, стеклянисто, лопался под ногой), прослушал передачу. Великолепная работа интервьюера — много ссылок на книгу «В предчувствии апокалипсиса», цитат из нее, из «Искр потухающих костров». Я поначалу говорил плохо, не очень складно, но далее разошелся, и так получилось, что довольно много рассказал о себе, чего не делал в других интервью. В этой же передаче Борис Лукин говорит обо мне добрые, складные слова. Надо будет написать Евгению, поблагодарить.

31 марта 2018 года. Выступление Евгения Анатольевича Андрианова у нас в Союзе писателей. Скоро музыканту 80 лет, и он решил отметить предстоящую дату творчески. Аккомпанировала (и вела концерт) на привезенном электрическом пианино Наталья Геннадьевна Горшкова. Скрипач, по всеобщему мнению, в этот вечер был в хорошей форме. Я обзвонил с приглашением наш круг художников и писателей. Все пришли, потому и застолье в зале прошло дружно, с хорошими тостами, с размышлениями о значении творчества, искусства в нашей жизни. Замечательно выступил Иван Кириллович Кузьмичёв. Как же глубок и искренен наш 95-летний профессор в своих размышлениях, оценках, обобщениях! Всех восхитил своей речью (а был с нами Кузьмичёв до самого окончания застолья). Когда Ивана взяли на фронт (Кузьмичёв 1923 года рождения), ему было всего восемнадцать лет. В Донбассе у Саур-Могилы чудом спасся.

Перед концертом Иван Кириллович показал мне набросок титула книжки, задуманной обо мне, спрашивал, из какого произведения можно больше узнать о моем детстве. Назвал ему «На острове» (там отрывок есть о Сибири) и «Староярмарочный собор» (это ярмарочные воспоминания). Тут, к слову, вспомнил и о радиопередаче. Дал свой электронный адрес для связи и пообещал, что если его сын напишет, то я вышлю ссылку. Там я тоже кое-что рассказываю.

А.М. Коломиец, приехав из Москвы, с коллегии Министерства природных ресурсов РФ, передал «большой привет» от В.П. Полеванова. Алексей Маркович там его увидел, подошел познакомиться, ну и невольно разговор коснулся журнала «Вертикаль. ХХI век» и меня.

Читаю воспоминания М.Горького о Льве Толстом, А.П. Чехове, В.Г. Короленко. Владимир Галактионович говорит молодому писателю (все происходит в его доме на окраине Нижнего Новгорода):

«— Когда кто-нибудь немного высовывается вперед, его — на всякий случай — бьют по голове; это изречение одного студента-петровца... Слушайте — не уехать ли вам отсюда?..

— Разве я кому-то мешаю здесь?

— Вам мешают.

Было ясно, — дальше пишет Горький, — что он верит рассказам о моем пьянстве, “оргиях в бане” и вообще о “порочной” жизни моей...

— Но ведь вы сами должны видеть, что все это совершенно невозможно и — чужой вы во всей этой фантастике! Нет, вы послушайте меня. Вам необходимо уехать, переменить жизнь.

Он уговорил меня сделать это».

Ну и кто будет утверждать, что теперь мы переживаем в литературной жизни нечто новое, особенное, до нас не бывавшее? Издавая журнал и публикуя «непонятные» для большинства местных литераторов статьи (а значит, являясь для всех них чужим), я тоже «уехал» — оторвался от их жизни и мелких страстишек. Потому что в местном «болоте» непременно бы задохнулся, захлебнулся провинциальной болотной жижей, состоящей из трусости, сплетен, склок, предательств...

2 апреля 2018 года. Читаю у М.Горького о Л.Н. Толстом. Тот говорит: «...о душе я знаю одно: душа хочет близости к Богу. А что такое — Бог? То, частица чего есть моя душа. Вот и все. Кто научился размышлять, тому трудно веровать, а жить в Боге можно только верой». А в «Письме» он приводит другое высказывание Льва Николаевича: «Если человек научился думать — про что бы он ни думал — он всегда думает о смерти». И вроде бы не случайно я прочитал сегодня оба эти высказывания писателя. Потому что ощущаю их прямое отношение к моему состоянию души.

В полночь у Староярмарочного собора от ледяного ветра люди прячутся за величественные стены, оберегают огоньки свечей в пластмассовых стаканчиках. Внутрь храма не пробиться — единственный вход наглухо забит людской толпой. Но выходит крестный ход, и все оживает, пропадает ощущение холода. Фигуры, торопясь, следуют за фонарем, крестом, иконой. Вот уже и провозглашено у еще запертых дверей: «Христос воскресе!» И толпа в один голос, словно только этого момента и ждала, радостно ответила: «Воистину воскресе!» Все, свершилось.

Пасха 7–8 апреля 2018 года. После пасхальной службы и отдыха. Выпишу для себя еще из воспоминаний М.Горького о Л.Н. Толстом:

«Провожая (после первой их встречи в Хамовниках. — В.С.), он обнял меня, поцеловал и сказал:

— Вы настоящий мужик. Вам будет трудно среди писателей, но вы ничего не бойтесь, говорите всегда так, как чувствуете, выйдет грубо — ничего! Умные люди поймут».

Это и объяснение, и оправдание некоторым моим высказываниям и поступкам. Я так же всегда чувствовал, что бояться нельзя — говорить нужно правду. Трудно, не всегда получается, но нужно стараться. Приспособленчество гибельно не только для писателя (в профессиональном смысле), но и вообще для человека как индивидуальной личности.

В завершение вновь мысли Льва Николаевича о вере и Боге в пересказе Алексея Максимовича (это из их встречи в Крыму. — В.С.):

«И неожиданно спросил меня, — точно ударил:

— Вы почему не веруете в Бога?

— Веры нет, Лев Николаевич.

— Это — неправда. Вы по натуре верующий, и без Бога вам нельзя. Это вы скоро почувствуете. А не веруете вы из упрямства, от обиды: не так создан мир, как вам надо... Для веры — как для любви — нужна храбрость, смелость. Надо сказать себе — верую — и все будет хорошо, все явится таким, как вам нужно, само себя объяснит вам и привлечет вас... Вы родились верующим, и нечего ломать себя. Вот вы говорите — красота? А что же такое красота? Самое высшее и совершенное — Бог».

9 апреля 2018 года. Только наступила Пасха, и тепло, будто до этого пряталось где-то за углом, хлынуло в город. Вечером дивился невероятно большому, агрессивно-оранжевому закатному солнцу. Было в этом ощущение чего-то недоброго. На Оке появилась стая уток. Селезни с серками плавают парами. Готовятся к продолжению жизни.

Вчера звонил из Москвы сын ушедшей из жизни Ларисы Васильевой. Приглашал сегодня на вечер ее памяти в Малом зале ЦДЛ. Спрашивал, был ли я с ней знаком.

— Нет, только по книгам.

22 апреля 2018 года. Вот уже много лет, прежде чем лечь спать (а делаю я это поздно, чаще всего за полночь), подхожу к балконной двери и некоторое время смотрю на притихший, расцвеченный огнями город. Главный ярмарочный дом прямо перед окном. Он, как стеклянный, словно светится изнутри — так удачно его подсветили. Крыши башен мерцают то зеленым, то синим цветом. Дальше Канавинский мост с редкими в это время проезжающими по нему машинами, улица Рождественская с ее строениями прошлых веков, склоны Дятловых гор в световых точечках-звездочках фонарей, Кремль... Смотрю на город, и что-то сжимается, замирает у меня в груди. Болезненное это чувство. Чем оно вызывается — сам себе ответить не смогу. Ясно, что от понимания проходящего, конечности своей жизни.

Не так давно в повести «Дороги» Андрея Убогого, писателя из Калуги (опубликовал в номере 53 журнала «Вертикаль. ХХI век»), прочитал: «По сути, вся наша жизнь — возвращение. Мы должны, пройдя через жизненный сумрак, вернуться туда, откуда мы родом. Мир нам дан как задача, но он не есть наша цель. В душе своей каждый хочет вернуться в первоначальную точку, в тот миг, когда еще не свершилось грехопадение».

Это чувство сродни моему переживанию во время стояния в ночи у балконной двери. Еще один день моей жизни прожит. Впереди все та же неизвестность, и понимание скорой конечности пути, и незнание, когда, в какой миг он оборвется.

24–27 апреля 2018 года. Москва. Вечером, ближе к десяти часам, обошел вокруг Кремля. Подошел к большущему памятнику крестителю Руси князю Владимиру. Тихо, тепло. Столица будто отдыхает после недавних снегопада, шторма, шквалистых ветров с поваленными деревьями, сорванными крышами и гибелью невинной девочки. Как больной после горячки обессиленно затихает, так и Москва притихла, приходя в себя. А может, это кажется, потому что тепло, тихо, поздний вечер и я никуда не спешу.

25.04. Еще в поезд звонил В.А. Карпочев, просил съездить к Р.И. Чарыкову, поговорить по поводу готовящейся им к изданию книги о В.П. Чкалове. И вот звоню. Рэм Иванович лежит, чувствует себя плохо. К нему на дом приезжает врач, делает уколы. Хотя голос у Чарыкова прежний, бодрый. Условились, что перезвоню через три часа.

А пока поехал в метро на «Воробьевы горы». На станции развернута выставка (в круглых стеклянных витринах, стоящих в ряд посередине широкой платформы), посвященная Адыгее. Национальная одежда (женская и мужская), предметы украшения (шкатулки, панно, пояса), детские игрушки и колыбелька, адыгейская гармошка и кавказские кинжалы. Все красиво. Изящны шитье золотыми нитями, оружие, пояса в серебре. Малые народы, в отличие от больших, во всем, даже в быту, стараются сохранять национальную идентичность, национальные традиции, тем самым сопротивляясь мировой усредненности. Все представленные на выставке изделия изготовлены в ХХI веке.

Нет, с Чарыковым встретиться не получится. Отказался, сославшись на нездоровье: «Я разволнуюсь, подскочит давление». Видимо, больше на дачу Чкаловых в Серебряном Бору я не попаду.

Алексей Федоров позвал на открытие выставки в Московский дом национальностей. Перед тем как туда отправиться, успел заехать в редакцию «Нашего современника», накоротке повидаться с А.И. Казинцевым, который весь в заботах по подготовке следующего номера журнала. Встретились с Алексеем в метро «Красные Ворота». Выставку составили картины провинциальных художников России ХХ–ХХI веков. Владелец коллекции, часть из которой представлена в залах, З.В. Юрьевич, сейчас заместитель директора по науке Института этнологии и антропологии Российской академии наук, кандидат исторических наук, глава попечительского совета Дома национальностей. Выставка приурочена к его 70-летию. Федоров меня с ним познакомил. Среднего роста, крепкий, полноватый мужчина с массивным перстнем из белого металла, украшенного темным камнем. Тепло отозвался о Нижнем Новгороде, где довольно долго жил, работая заместителем полномочного представителя президента РФ по Приволжскому федеральному округу. Отсюда и картины Кима Шихова. А вообще, судьба у этого человека непростая. В Узбекистане сделал хорошую карьеру, дойдя до члена республиканского ЦК КПСС, перевод в Москву. И тут все рухнуло. Пришлось уйти преподавателем в школу. Но вновь поднялся до депутата Госдумы, стал министром в правительстве РФ.

В своем выступлении я попытался объяснить, что служение искусству объединяет создателей произведений и благотворителей. Тут должна быть взаимная жертвенность.

— Я вспомнил ваш портрет, который написал Шихов, — воскликнул Зорин, подойдя к микрофону, чтобы поблагодарить меня за выступление.

6 мая 2018 года. Увидел по одному из центральных каналов новый фильм о Михаиле Михайловиче Шемякине, в котором художник говорит: «Думаю, именно Россия удостоится высочайшей миссии “собирания камней”, разбросанных в последнее столетие, и создания новых духовных маяков на грядущих путях мира искусства... Вот уже двадцать лет, как я живу среди галлов. Десять лет прожил в Париже, с 1971 года, затем тридцать лет — в Америке и вот еще десять лет — во французской деревне. У меня есть чувство, что я обитаю на красивейшем кладбище. Да, прекрасные музеи, архитектура, но вокруг — опустошенные зомбированные существа, которых трудно обозначить людьми».

О революции 1917 года: «Да, было очень много жертв и крови... Но этот обновленный Иван, этот Хомо Советикус, вскоре создает действительно новый строй, новый, ни на что не похожий мир. Он полон жестокости, несправедливости, но полон и романтики, энергии, невиданного энтузиазма. И возникает великое советское искусство, театр, наука, армия».

О теперешнем положении в России: «В России сегодня очень сложная и тревожная ситуация. Если внимательно присмотреться, то увидим настоящий геноцид русского народа. Он состоит в уничтожении культуры и образования».

О В.В. Путине: «Все, что у меня есть в России, — благодаря Путину: он мне подарил 600 квадратных метров, два этажа отреставрированного здания, чтобы я мог приезжать и работать. Но я видел, в каком вопиющем состоянии находится образование, и отдал здание фонду — проводим выставки, научные конференции, мне важнее заниматься просветительской программой».

Нашел в Интернете давний фильм «Михаил Шемякин. Исповедь художника» (Центрнаучфильм, 1989, текст от автора читает Михаил Козаков), в котором, несмотря на перестроечный угар, оценки художника продуманны, взвешенны. Съемки проходили в Нью-Йорке, Москве, Ленинграде. Тогда в выставочном комплексе у Крымского моста проходила его выставка, в которую выстроилась огромная очередь (как теперь на выставки Серова и Айвазовского). В фильме большой акцент сделан на дружбе Шемякина с Владимиром Высоцким. Художник много вспоминает об актере и поэте. Конечно, Владимир Семенович понимал, что он на Западе никому не нужен, потому и возвращался каждый раз в СССР после своих поездок по миру.

Интересный факт: на первые свои заработанные деньги Шемякин купил два студийных магнитофона, окончил курсы звукорежиссеров и записал пять пластинок Высоцкого, выпустил трехтомник его стихов. Кроме того, записал и выпустил пластинки двух цыган — исполнителей песен и романсов. Представители древнейших русских дворянских родов «обливались слезами, слушая их исполнение, но никто ничего не сделал, чтобы увековечить их голоса». В своей мастерской в США Шемякин показал огромную коллекцию репродукций картин, собранных в специальные черные папки-коробки. Это конечно же говорит о глубоком самообразовании художника.

10 мая 2018 года. Оформлял медицинскую справку для продления лицензии на охотничье оружие. Целый день мотался по городу (ничто у нас не совершается без этих никчемных мытарств), а вечером в театре драмы премьера «Господа Головлёвы» по роману М.Е. Салтыкова-Щедрина. (Инсценировка Владимира Жеребцова, режиссер-постановщик Искандер Сакаев.) Действие длится более трех часов. Все время на сцене Юрий Котов (Порфирий Головлёв — Иудушка) из психологических кружев плетет удивительный образ. В нем нет однозначно отрицательных черт. Все сложнее, тяжелее, тревожнее в борьбе страстно-земного, стяжательного с верой, Божьим началом в человеке... Придя домой, достал со стеллажа том с произведениями Н.Щедрина (М.Е. Салтыкова), буду перечитывать роман.

20 мая 2018 года. «Господа Головлёвы» — горько, как горько! Хоть автор и «идею» внедрил в роман, но от отражения, понимания русской жизни куда убежишь, спрячешься? От того невероятного характера, в котором всего намешано — но более эмоционально-философического, что неизменно приводит к терзаниям совести. Повествование о гибели одного семейства... Невольно вспоминаются «Будденброки» Томаса Манна. Но там больше немецкой сдержанности, рассудительности, скрупулезной последовательности в изложении содержания романа — оттого он в несколько раз больше по объему произведения Салтыкова-Щедрина. Да и написан намного позже.

Михаил Евграфович «Господа Головлёвы» в «Отечественных записках» публиковал с 1875 по 1880 год. Но как это до болезненного актуально в сегодняшней России, где идея «нового накопления капитальца» убивает важное в социальной среде, и в первую очередь в самом «накопителе»! Оттого-то и горько, что вся эта борьба вечна. Во время всей своей жизни ничего мы не накапливаем, кроме грехов, кроме того, что так отяжеляет нашу совесть, а память цепко держит, сохраняет. Котов это понимал, создавая своего Иудушку. Может быть, не совсем того, которого написал Салтыков-Щедрин, но не менее живого, психологически сложного.

Кстати, тут невольно встает вопрос о качестве преподавания литературы в советских школах 60–70-х годов прошлого века. Читали и изучали романы Гончарова, Л.Толстого, Достоевского, Гоголя, Щедрина... Какой же сложный духовный мир открывался перед подростками. Безусловно, в преподавании была своя заданность (в оценках, объяснениях), но ведь произведения-то великие, остававшиеся с теми, кто научился самостоятельно мыслить, на всю жизнь.

25 мая 2018 года. Вчера в Союз писателей заезжал отец Евгений Юшков и своим неспешным, вдумчивым разговором погрел мне душу. Но все равно мало побыл — рвется в свой дом на Бору. Хоть и осиротел он после смерти матушки, а по-прежнему самый теплый, уютный и родной.

— Чего вы, батюшка, спешите за Волгу?

— Там стол (рабочий, за которым пишет) и диван (на котором спит).

А я мысленно добавил: «И старые иконы, у которых молится ежедневно — и утром, встав ото сна, и вечером, перед тем как отойти ко сну...»

В этом номере традиционно идут заметки священника, продолжение книги, которую он сейчас пишет. Ничего в ней нет мудреного — проста, как сама жизнь. Все в нашей жизни на поверхности — это мы сами выдумываем для нее сложности, которыми затем терзаемся, рвем сердце, истязаем душу.

Во второй половине дня провели представление книги — сборника статей, собранного С.А. Смирновым, «Гражданская война и Нижегородский край». Жаль, что именно о Гражданской войне почти не говорили — все больше о «красном терроре» и «репрессиях». Хотя тема могла подтолкнуть к самому широкому кругу обсуждаемых вопросов. В своем выступлении я попытался к этому подвести, сказав, что Гражданская война в России не только не закончилась бегством белых из Крыма, но и продолжается по сию пору, и будет продолжаться, потому что те тектонические социальные сдвиги, которые она породила, нарушили что-то главное, центроукрепляющее в русском народе. Говорить же о репрессиях — это значит рассуждать о поверхностном, производном, оставшемся в прошлом.

Приятно было слушать выступление приехавшей из Москвы правнучки хлебопромышленника Матвея Емельяновича Башкирова и редактора, издателя газеты «Нижегородский биржевой листок» Сергея Ивановича Жукова. Впоследствии дело отца продолжил сын, дед Сергиевской, — Борис Сергеевич Жуков, который переименовал газету в «Волгарь», где печатались ранние рассказы М.Горького. Это было многотиражное, авторитетное и интересное издание.

За столом президиума мы с Александрой Петровной Сергиевской сидели рядом, и она, как авторитетный филолог — преподавала на переводческом факультете Института иностранных языков имени Мориса Тореза (1970–1990), заведовала кафедрой колледжа МИД РФ (1990–2010), — доверительно мне сообщила:

— Ваши книги у меня стоят на почетном месте. Не вышло ли у вас чего-то нового?

Пообещал показать у нас в библиотеке — на выбор.

После завершения встречи (я отвлекся по какому-то поводу) Сергиевская в коридоре мне напомнила об обещанной книге. Подарил ей «Лестницу» с доброй надписью, в которой порадовался нашей новой встрече и пригласил еще приезжать в Нижний, на родину знаменитых предков.

А в книге, представляемой сегодня, помещена статья А.П. Сергиевской «Мой дед Борис Жуков: родной, но незнакомый».

29–31 мая 2018 года. Москва. В Российскую книжную палату передали книги, вышедшие в моем издательстве за прошедшее полугодие: стихи, проза, литературные заметки. После обеда в Измайловском парке читал статью Юрия Павлова в «Нашем современнике» (№ 6, 2016 год) «Александр Байгушев: пожалейте голого короля», о которой еще перед ее публикацией говорил мне Александр Казинцев. Кстати, вчера здесь же, в парке, прочитал в газете «Слово» отрывок из интервью бывшего (во времена Б.Н. Ельцина) вице-премьера Михаила Никифоровича Полторанина, где тот рассказывает, как открывали, изучали архив ЦК КПСС, и в частности, дело о смерти И.В. Сталина, из которого однозначно ясно, что вождя, главу государства отравили. Иосиф Виссарионович был совершенно здоров и трудоспособен, все же разговоры об инсульте и прочем — выдумки. Корреспондент не единожды уточняет, настаивает: «Вы лично сами видели подтверждающие то, о чем говорите, документы?», на что Полторанин твердо отвечает: «Да». Сенсационное откровение, на которое никто не обратил внимания — будто разговор шел о незначительном краеведческом изыскании...

В Москве готовятся к буре. В парке по репродукторам призывают покинуть территорию, на велосипеде ездит работник все с тем же предложением. Но погода солнечная, теплая, с нестрашными синеватыми облаками на небе, и посетители не торопятся уходить. Однако статья в журнале дочитана — встаем, не торопясь идем на улицу Щербаковскую. Захожу в библиотеку, что в соседнем доме Офитова, знакомлюсь. Женщина в читальном зале встречает несколько настороженно, в ухоженном помещении безлюдно.

Библиотечная беда в Москве общероссийская, что удивительно.

— В этом году получаем одну газету в неделю — «Аргументы и факты». На большее нет денег — так говорят.

— Как с новым поступлением книг?

— За это полугодие ни одной.

Предложил передать в библиотеку некоторые номера журнала «Вертикаль. ХХI век».

— Подписаться нет возможности, к сожалению, а так примем с благодарностью. У нас есть читатели, которые следят за литературными журналами. Мы можем провести творческую встречу.

Я привез в Москву около десятка номеров журнала «Вертикаль. ХХI век» за прошлые годы, хотел их отнести в шкаф во дворе «Гоголевского дома», из которого желающие берут книги и журналы для чтения, но раз такой случай, то попросил Офитова отнести их в библиотеку.

Из телевизионных новостей узнали, что ураган в Москве все-таки был, и прошел он совсем недалеко от нас, в районе ВДНХ: ливень, поваленные деревья, шесть человек пострадало. Удивительно — в районе Соколиной Горы ни тучки, ни капельки дождя или дуновения ветра. Изрядно потрепало и Нижний Новгород. В Кремле с одной башни сорвало крышу и около километра навесов над стенами.

5 июня 2018 года. Горбатовка. Взял в дорогу сборник стихов Бориса Слуцкого «Время моих ровесников». Долго эта книжка у меня была на очереди, и вот пришло время.

Имя поэта я узнал довольно рано, когда сам только начинал интересоваться литературой, — значит, в середине 70-х годов. Отслужив в армии, я жадно принялся читать не только книги (в армейских частях это занятие всячески не поощрялось, хотя библиотечки в них были), но и литературные журналы, газеты. В них имя Бориса Слуцкого встречалось довольно часто, автором он был плодовитым. Но стихи его мне не пришлись по душе. Казались сложными словесными конструкциями — с острыми углами, нагромождениями длинных и путаных фраз. Впрочем, я никогда не отличался особой увлеченностью, любовью к поэзии. Потому, видимо, и сам (что среди литераторов встречается довольно редко) никогда не рифмовал, не сочинял стихов.

Книга «Время моих ровесников» вышла в 1977 году (значит, я ее купил после демобилизации), а умер поэт в марте 1986 года. И сразу пошли большие подборки из архива, что тоже не совсем обычно, потому и запомнилось. Я читал эти публикации, но сердце мое на них никак не откликнулось. Вернее всего, книга так и осталась мною до сегодняшнего дня не прочитанной — стояла на стеллажах среди прочих стихотворных сборников, словно упорно дожидаясь своего часа. (Вот в этом и есть удивительная судьба, чудо всякой книги. Никто не знает, когда она «откроется» читателю.) За обложкой сохранились пожелтевшие вырезки из «Литературной газеты» за 5 марта 1986 года и газеты «Известия» от 10 сентября 1988 года. Первая публикация — некролог на смерть поэта. Кроме официальных соболезнований Союзов писателей СССР и РСФСР, здесь помещено прощальное слово Давида Самойлова «Памяти друга», как мне кажется, с точными оценками стихов Слуцкого: «У него мы учились верности гражданским понятиям... Слуцкий казался суровым и всезнающим... Слуцкий не терпел сентиментальности в жизни и в стихах. Он отсекал в своей поэзии все, что могло показаться чувствительностью или слабостью... Он кажется порой поэтом якобинской беспощадности. В действительности он был поэтом жалости и сочувствия».

Вот и я теперь несколько иначе воспринял стихи Бориса Абрамовича. И с оценками Самойлова согласен, и горечь переживания того, что принесла людям Великая война (все это передано в стихах), мне понятна, доступна моему сердцу. Все в стихах Слуцкого правдиво, с достоверными деталями. Как, например, верблюды на улицах Граца — такого не выдумаешь, это нужно было увидеть. Так же как и израненные солдатские тела в уже мирной общей провинциальной бане, или танцы измученных работой солдатских вдов, что, утешаясь, танцуют друг с другом, или скорбь тех же вдов, только сельских, что стоят в очереди за получением пособий за погибших мужей... Но несмотря на понимание подлинности, правды, именно стихи (как поэтические произведения) мне ближе не стали.

Теперь о публикациях из архива. В «Известиях» в предисловии публикатор Юрий Болдырев отмечает: «Те четыре с лишним сотни стихотворений, что напечатаны после его смерти, — лишь некоторая часть поэтического архива». И где теперь все это?

Я убежден, что нашему обществу не хватает литературы с жестким отрезвляющим взглядом. Но чтобы написать такие стихи, нужно пройти путь, подобный тому, что пройден Борисом Абрамовичем: двадцатидвухлетний харьковчанин, студент Литературного института имени М.Горького добровольцем ушел на фронт, тяжело ранен, после госпиталя участвовал в битве под Москвой и далее до победы, которая застала в Австрии. Отсюда, видимо, и такой взгляд на иной, послевоенный мир:

Я знал ходы и выходы,

Я видел, что — почем.

Но я не выбрал выгоду —

Беду я предпочел.

Меня лобзали гадины

Без всякого стыда:

Им было право дадено

Лобзать меня тогда.

Мне руку жали идолы —

Подлее не найдёшь.

Они бы немцам выдали

Меня за медный грош.

Но я не взял, не выбрал,

И мне теперь легко:

Как лист из книги выдрал

И бросил далеко.

Мое здоровье — крепче,

Мне веселее жить

С тех пор, как стали реже

За это водку пить.

Стихотворение из публикации перестроечных «Известий». Хотя до самой смерти Слуцкий в стихах оставался «верным коммунистом» и советским патриотом. А что там было в его душе — кто же это знает?

20 июня 2018 года. Батюшка Евгений Юшков приехал забрать 54-й номер журнала «Вертикаль. ХХI век». Решил прочитать вслух (это он сделал впервые — с рукописи) статью о том, как в современной Русской Церкви теряются традиции. Статья не обличительная, в ней сердечная боль. Вот наш митрополит на епархиальном собрании заявил, что такого благоденствия, как сейчас, наша Церковь никогда не знала. Может быть, да только на пользу ли духовному состоянию общества все это? Свободы административные, финансовые, дающие владыкам быть совсем близко к властям предержащим, ощущать себя равными им (а порой, не исключаю, и выше), а что в это время происходит с соборной народной душой? Слишком много материальных, финансовых забот у нашей Церкви выходит на первый план.

Теряется нечто несоизмеримо большее, чем деньги. Об этом и размышляет — неравнодушно и смиренно — священник, перешагнувший 80-летний рубеж своей жизни и долгого (с советских времен) служения.

26 июня 2018 года. Не стало поэта Андрея Дементьева (1928–2018). Долгую жизнь прожил Андрей Дмитриевич. Я помню его еще заместителем Бориса Полевого в «Юности». После смерти главного редактора Дементьев возглавил журнал, и тот сразу «изменил облик» — пошла совсем другая, отчасти «модерновая» проза. В перестройку «Юность» в шеренге «демократических» изданий. Лев Разгон публикует там свои лагерные воспоминания. Но как только в стране наступили жуткие времена приватизации, нищеты, голода, обездоленности, разгула криминала, поэт немедленно оказался (как и многие деятели культуры революционно-либерального направления) за границей — в Израиле. Позже, когда страсти в стране поутихли и наступила некоторая стабильность (к власти пришел В.В. Путин), Андрей Дементьев возвратился в Россию. Вновь печатался, не сходил с экранов телевизоров. Но и осторожничал, хотя допускал некоторые высказывания по поводу несправедливой социальной обстановки в стране. Но вообще был обласкан и закончил жизнь вполне удовлетворенным, немного не дожив до девяноста лет. Что-то о его личной жизни и взаимоотношениях с Олегом Николаевичем рассказывала мне Нина Николаевна Шестинская, да сейчас я этого уже не помню.

3 июля 2018 года. Из Москвы для организации очередной выставки «Земляки» приехал Алексей Степанович Федоров, и мы небольшой компанией собрались в мастерской у Евгения Ивановича Юсова попировать. Подошел художник Виктор Тырданов, убежал из дома к нам журналист Сергей Рогожкин. Прихватив из домашнего холодильника бутылку водки и закуску, прибыл из Горбатовки на такси художник Александр Важнев. И такая удивительная по душевному состоянию получилась встреча, что мало с каким прошлым застольем можно ее сравнить. Так нам всем по-братски было хорошо друг с другом. Ни творческих споров, ни выяснения, кто гениальнее, а кто «мешает творить и жить». Лишь единожды Виктор Константинович затронул тему личности в искусстве, начал утверждать, что личность ничто без соборности. При этом поводом послужило творчество Ильи Глазунова — будто советское КГБ его поддержало, и потому глазуновская живопись стала в те годы столь популярна.

Это, наверно, единственный раз за все застолье, когда я не вытерпел и высказал запальчиво:

— Соборность важна, но власть только тогда уступает, идет на попятную, когда возникает личность, когда творческая энергия этого человека, его талант, характер, убежденность, жертвенность идут наперекор устоявшемуся мнению, понятию, сложившейся ситуации. Вспомните «Батальоны просят огня», «Горячий снег» Юрия Бондарева. Кто с такой правдивостью, жесткостью, но и с состраданием, грязью, болью, смертями и героизмом писал тогда о войне? Или Василий Белов с «Привычным делом», с повестью о крестьянской жизни. Или Валентин Распутин с «Деньгами для Марии» и «Живи и помни». Ведь это повести — одна про растратчицу государственных денег, другая про дезертира во время Великой Отечественной войны. Но так они были написаны, так талантливо, такая в них была высшая жизненная правда, что государственно-идеологический аппарат не смог их остановить в движении к читателям. Нет, личность художника в первую очередь решает все. А потом уже соборность и т.д.

Любопытны рассказы Федорова и Рогожкина о посмертных масках великих мира сего.

Алексей поведал о художнике Олеге Павловиче Филатчеве (1937–1997), которого посреди ночи вызвали снять маску с покойного Л.И. Брежнева для Института марксизма-ленинизма (выступил заказчиком). Поначалу художник не представлял, куда его повезли на черной «Волге» «люди в штатском, в черных костюмах». Вводят его в большое помещение, где стоит стол с телом покойного. У Филатчева в руках ведро с воском, гипсом. Он всматривается в лицо покойного и вдруг узнает в нем Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева. (О кончине главы государства сообщат немногим позже.) Работу свою художник сделал, но пришедшим к власти новым руководителям страны маска оказалась не нужна, о ней никто не вспомнил. Так она и осталась невостребованной, висела на стене в мастерской художника.

Тему поддержал Сергей Рогожкин. Когда он работал заместителем главного редактора в газете «Московский комсомолец», в его руки попала посмертная маска, снятая скульптором Митлянским Даниэлем Юдовичем (1924–2006) с покойного Андрея Дмитриевича Сахарова (по просьбе вдовы, Елены Георгиевны Боннэр). Какое-то время маска хранилась у Рогожкина дома, а потом он отдал ее своему шефу, главному редактору газеты Павлу Гусеву, и тот повесил ее в своем кабинете на противоположную стену, перед рабочим столом.

Разъезжались на общем такси поздно, в прекрасном расположении духа. Тем удивительнее в новостях было услышать вновь о смерти. В США обнародовали данные за 2016 год. В стране криминально было убито 17 000 человек и 45 000 человек покончили жизнь самоубийством. И это, как нас беспрестанно убеждают, в самой богатой, свободной, счастливой стране мира. Есть о чем задуматься.

4 июля 2018 года. Из книги В.А. Никонова «Молотов: Наше дело правое» (М.: Молодая гвардия, 2016. В 2 кн.), которую сейчас читаю. Чтобы понять, что творится в деревне (20-е годы прошлого века), приведу такой факт. Вячеслав Михайлович взял с собой группу товарищей, стенографиста и отправился к мужикам. Побывал в десятках сёл, провел собрания, все сказанное зафиксировал и только тогда подготовил документ для Политбюро по проблемам в сельском хозяйстве. Не пришло ли время и нынешней власти отправиться «в народ», послушать его, а не пользоваться в принятии решений только теоретическими выкладками да исходя из составленных в тиши кабинетов статистических данных?

11 июля 2018 года. Прочитал первый том книги Вячеслава Никонова «Молотов: Наше дело правое». Есть во мне какая-то неудовлетворенность от узнанного. Если автор хотел рассказать о жизни человека, то в тексте мало о его личностном, биографическом. Тут на первый план выступает какая-то «бюрократическая машина», без переживаний, друзей, влюбленностей... Если речь о государственном деятеле, то где открытие неизвестных фактов, новые оценки произошедшего на основе неизвестных доселе архивных документов? Ведь в книге охватывается история России в невероятно сложный исторический период — с 1900 по 1939 год. Но нет, и расстрел царской семьи, и коллективизация, и репрессии, и борьба с оппозицией — обо всем довольно поверхностно, будто в спешке. И лишь желание как бы уравнять Молотова со Сталиным прослеживается явно в период премьерства Вячеслава Михайловича: в тексте часты такие фразы: «Сталин и Молотов предлагали», «Были ли у Сталина и Молотова основания сомневаться», «На имя Сталина и Молотова поступил отчет», «В Кремле, включая Сталина и Молотова», «У Сталина и Молотова состоялась встреча с Ежовым», «На вакантный пост Сталин и Молотов назначили Берию, с чем позднее опросом согласились и остальные члены ПБ» и т.д. Везде Молотов подается как бы равным Иосифу Виссарионовичу. Нигде, ни в одних воспоминаниях или исторических исследованиях попыток подобного «уравнения влияния и авторитетов» я не встречал. Но это только до 1937 года. Репрессии, ответственность за них в равной степени между фигурантами Вячеслав Никонов разделить не хочет.

Конечно, это всего лишь мои впечатления от прочитанного. Буду знакомиться со вторым томом, но опасаюсь, что стиль повествования и в нем не изменится. Хотя одну любопытную фразу из воспоминаний Молотова о репрессиях я тут для себя выпишу. Вот как ее приводит в своей книге Никонов: «В целом Молотов полагал, что совсем без репрессий обойтись было нельзя». «Все было напряжено до крайности, и в этот период беспощадно надо было поступать. Я считаю, что это было оправданно. Или в период войны, когда все было почищено и потом подъем, общий подъем, тут уже опасности такой не было. А если бы Тухачевские и Якиры с Рыковыми и Зиновьевыми во время войны начали оппозицию, пошла бы такая острая борьба, были бы колоссальные жертвы. Колоссальные. И та и другая сторона были бы обречены... А они уже имели пути к Гитлеру». Да, опыт Испании с ее «пятой колонной» для руководства СССР не прошел даром. На это подспудно и ссылается в своих оценках Молотов.

В завершение еще раз об уравнивании Молотова со Сталиным. Никонов приводит в книге такой эпизод: посол США Дэвис, возвращавшийся на родину, во время прощального визита к Молотову смог встретиться и со Сталиным, который зашел в кабинет Вячеслава Михайловича. На восхищенные слова посла, обращенные к Иосифу Виссарионовичу, что он будет отмечен в истории «более великим созидателем, чем Петр I и Екатерина», Сталин ответил, что заслуги принадлежат Ленину, трем тысячам способных плановиков и русскому народу. Ясно, что посол США не видел Молотова равным Сталину.

16 июля 2018 года. Собрались в Союзе писателей тесным кругом отметить мой 61-й день рождения. Разговоры хорошие, добрые и частью интересные. Некоторые выдержки из них решил записать для памяти.

В России отмечается столетие со дня гибели (убийства, расстрела) в Екатеринбурге царской семьи. Оттого невольно заговорили с о. Евгением Юшковым (у меня в кабинете, другие званые пока не подошли) об ожидании некоторой частью русского народа «явления нового царя».

— А чего его ждать? Что нам сейчас мешает спасаться? Церкви, монастыри, святыни — все есть. Молись, очищай душу, готовься к вечности. Ведь вот ждем нового государя, а вдруг под его видом придет совсем другой, а мы ему поклонимся, примем?

— Это ожидание, даже если и случится, многих может разочаровать — так я, батюшка, думаю. Государю придется наводить порядок «железной рукой», а многим ли такое понравится? Сейчас почти никто не задумывается (из основной «массы приверженцев»), что произойдет дальше, когда «Господь дарует царя». Наступит царствие благоденствия? Ой ли? Помню, как в конце 80-х годов прошлого века никакие трезвые увещевания на буквально обезумевшую толпу не действовали, люди считали, что вот сейчас скинут коммунистов — и заживут! Скинули — и что, зажили? А до этого государя — и тоже кровушкой умылись, через такие испытания прошли, что не дай Бог их повторить. Коли вам объясняли, что социалистическое хозяйство негодное, так из этого в первую очередь вытекало, что построение нового хозяйства потребует от населения страны многих усилий, самопожертвования, терпения, «затягивания поясов», а не ожидания «манны небесной». Но нет — дальше мечты о могущей наступить халявной сытой жизни у толпы «интеллектуальные потуги» не шли. И голосов, призывающих к разуму, не слышали. В итоге получили ограбление, унижение, нищету, раннюю смерть и прочие прелести «рыночной экономики». Не подобное ли ожидает и в духовной сфере, если будем вести себя неразумно?

Профессор, доктор сельскохозяйственных наук В.В. Ивенин вспомнил прочитанный текст «Искр потухающих костров» в каком-то номере журнала «Вертикаль. ХХI век» и выразил несогласие со мной в оценке поступков некоторых персонажей, с которыми и он был знаком.

— Так ведь это не оценки, а заметки на память, констатация произошедшего факта, ну, может быть, эмоциональный отклик на него. Если бы я все оценивал с сегодняшних позиций, все переписывал под «сегодняшнюю конъюнктуру», чтобы кому-то угодить, то этот текст, на мой взгляд, ничего бы не стоил и никому не был бы интересен. Мне важно было запечатлеть непосредственный ход жизни. Чтобы читатели могли нас воспринять настоящими, а не выдуманными — любящими, страдающими, спорящими, разочаровывающимися, сопереживающими, что-то узнающими, отвергающими... Наше общество и так сейчас большей частью озабочено тем, как оно выглядит со стороны, сосредоточено на эгоистическом начале, и оттого в нем много отталкивающего, раздражающего неестественностью. В этом отношении мои заметки намного выигрышнее своей непосредственностью. Во всяком случае, я на это надеюсь. Потому и читавшие главы из «Искр...» сотрудники журналов в разных городах России (совершенно незнакомые с подавляющим большинством упомянутых в тексте персонажей) писали и говорили мне, что «читать книгу невероятно интересно». И я их понимаю — потому что текст «живой».

23 июля 2018 года. Подготовил для публикации в журнале «Вертикаль. ХХI век» отличную статью А.Д. Степанова «Царь-Мученик Николай и Иосиф Сталин» (заметки о преемственности русской истории). Давно не читал с таким внутренним согласием с размышлениями автора, касающимися личности убиенного императора. Без всяких придыханий и «вознесений очей к небу» — трезво, логично, исходя из исторических фактов. И от этого подвиг Николая II только возрастает в глазах людей.

В письме своем Анатолию Дмитриевичу предупредил руководителя «Русской народной линии», что подобную точку зрения разделяют очень и очень немногие. Автор в ответном письме подтвердил, что он это понимает, но и молчать нельзя.

28 июля 2018 года. В новостях, как об особо трагическом событии, передают о смерти писателя Владимира Николаевича Войновича (прожил 85 лет). Главное его произведение — трилогия «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» — печаталось в СССР в самом конце 80-х годов, когда изничтожалось с ненавистью, осмеивалось все советское и русское.

«Родился в Сталинабаде Таджикской ССР, в семье журналиста, ответственного секретаря республиканской газеты “Коммунист Таджикистана”... Николая Павловича Войновича» и «сотрудницы редакции той же газеты Розалии Климентьевны (Ревекки Колмановны) Гойхман» (сведения беру из Википедии). Я бы, возможно, и не стал отмечать эту новость, если бы не одно обстоятельство, как-то невольно резанувшее слух. Все, кто говорил об ушедшем писателе сочувственные слова, были люди разных национальностей, но не русские. И мне вдруг подумалось: а что было бы, если бы Владимир Николаевич написал свой роман (или текст — ведь роман, как я понимаю, он только по печатному объему) об Абраме Чонкине и высмеял в нем так безжалостно не русских, а евреев, или о Гиви Чонкине, о Мухаммеде Чонкине и прочее, прочее. Стали бы эти люди так его восхвалять или, напротив, объявили бы антисемитом, грузинофобом, азербайджаноненавистником?

Я не испытываю никакого раздражения в отношении Войновича (хотя его «Чонкина» в журнале «Юность» прочитать так и не смог — по мне, это плохая литература, скучная), но мне хочется понять сам этот феномен. Вот уехал бы грузин в чужую страну, и по радио этой страны начали бы читать текст об идиоте Гиви Чонкине — как бы это воспринималось в Грузии? Наградили бы там автора подобного произведения Государственной премией? А если бы по его кончине русские писатели сказали в своих комментариях, что он показал «истинное лицо грузинского государства»? Как бы интеллигенция республики на это отреагировала? Ведь я помню, как возмущались на съезде писателей СССР литераторы Грузии по поводу совершенно безобидного рассказа В.П. Астафьева «Ловля пескарей в Грузии»: как можно было изобразить грузина пьяницей! А тут... И ведь заранее знаю, что никто мне на этот вопрос вразумительно не ответит. Единственное, что смогут, — приклеить очередное клеймо, антинациональное в отношении какого-либо народа. Хотя по факту именно часть других народов к нам относится антинационально.

Впрочем — вчера в Киеве, в Лавре, а сегодня в Москве, у Кремля, у памятника Владимиру, прошли торжества в честь 1030-летия Крещения Руси. Вместе со всеми в небольшом крестном ходе шел В.В. Путин. На митинге у памятника он сказал: «Это крещение дало нашему государству более чем тысячелетнюю историю» — так вкратце можно определить все произнесенное президентом России. И по всему выходит, что тысячелетний народ не может олицетворять образ Чонкина.

4–5 августа 2018 года. Ромашково. Решил за выходные дочитать «Молотова» Вячеслава Никонова. Некоторые впечатления записывал на оборотной стороне попавших под руку каких-то инструкций по использованию техники.

После И.В. Сталина, как оказалось, не было в России больше грамотного, всесторонне образованного, начитанного правителя. Оттого-то и столько бед обрушилось на государство. Период руководства Хрущевым по потерям для СССР ужасающий. Но ведь никто из верхнего эшелона власти не выступил против, хотя «странность» принимаемых Никитой Сергеевичем решений многим была очевидна. Свое благополучие важнее, чем разорение страны? Потому и прожил Молотов так долго (96 лет) — потому что молчал, а при каждом обвинении в свой адрес каялся. Впрочем, последнее понятно: на кону почти всегда стояла его собственная жизнь.

Тягостное чувство от прочитанного. И Молотов шел на компромиссы, боялся, а кого? Вот как написал о Хрущеве Гаральд Макмиллан, министр иностранных дел Великобритании (с. 385, абз. 2): «Хрущев — для меня загадка. Как может этот толстый, вульгарный человек с поросячьими глазками и бесконечным потоком речи быть реальным правителем — наследником царей — миллионов людей в этой огромной стране?»

Громыко выглядит по отношению к Молотову предателем, хотя именно Вячеслав Михайлович сделал его своим замом в Министерстве иностранных дел СССР (как своего человека). Но он-то оставил свои воспоминания, а Молотов нет, и потому именно его трактовка событий задокументирована для истории.

После «разоблачительного» доклада Хрущева на ХХ съезде КПСС множество людей ждали правдивое слово о Сталине именно от Молотова (как от соратника вождя, при нем — второго человека в стране). Ему писали письма, его спрашивали. Это был для Молотова шанс исторического поступка, которым бы он мог многое изменить в последующие десятилетия, спасти репутацию страны, спасти множество жизней коммунистов за ее пределами. Как знать, как бы все повернулось. Ведь многие понимали, чувствовали, что в словах Никиты Сергеевича о Сталине много лжи, личной мести. Они хотели услышать слово правды от Вячеслава Михайловича, но не услышали ничего. Да хотя бы разъяснил, что именно происходило с репрессиями, что в докладе Хрущева правда, а что не соответствует истине, был ли шанс обойтись без них, или тут попытка избежать большей крови? Наконец, может, элементарно не предвидели, что механизм заработавшей репрессивной машины вырвется из-под контроля и коснется так многих? Ведь это все необходимо было объяснить ради справедливой истории страны. Молотов промолчал и в итоге за это жестоко поплатился. И не стоит прикрываться партийной дисциплиной (Молотова уже на съезде унизили многократно), когда все дело в отсутствии смелости.

Мне кажется, тут сказался «компромисс с совестью»: как бы не лишили дачки, кремлевской поликлиники, еще каких-то бытовых удобств (а ведь всего лишили, хоть и промолчал) из-за того, что что-то не так описал, оценил, позволил самостоятельность в высказываниях. Оттого в тексте, написанном внуком, прослеживается «антисталинизм». Но где же логика? Раз Молотов был равен вождю, то и отвечать следует вместе.

Когда все было потеряно, Молотов неподготовленно вступил в борьбу и конечно же проиграл... Но как похоже времена «дорогого Н.С. Хрущева» повторились во времена М.С. Горбачева!

И еще: нельзя не вспомнить, что Громыко (а это в СССР все-таки был не одно десятилетие сильный министр иностранных дел), следуя прежней логике в отношениях с соратниками, тоже «подстроился» под Горбачева, тот в свою очередь под Ельцина... Все боялись потерять благополучие, а в итоге потеряли страну.

10 августа 2018 года. Вчера ездили с отцом Евгением Юшковым ко мне в Кунавино (батюшка договорился с машиной), чтобы забрать из деревенского дома книги для областного архива (недостающие в моем фонде). Во время дороги поведал я отцу Евгению, что Киму Шихову сегодня должны сделать операцию — у него рак пищевода. Батюшка расстроился, поинтересовался:

— А он крещеный?

— Думаю, нет. Даже наверняка нет. Как Ким Иванович говорил мне — и отец его был, и он сам убежденные атеисты. Без воинственности, но... твердо.

И вот сегодня утром Юшков звонит:

— Все-таки никак у меня Шихов из головы не выходит. Ты бы посоветовал ему послушать в Интернете молитву Исаака Сирина. А может, можно еще окрестить? Есть специальный чин для такого случая, я бы приехал, совершил.

Что я мог на это ответить? Пообещал разузнать, хотя не представляю, как это сделать. Зная характер Кима, убежден, что тот останется непреклонным. Что же касается молитвы святого, то и я ее слушал по совету отца Евгения. Глубочайшее, всевременное обращение человека к Богу, с пониманием всей своей греховности, своего несовершенства, с осознанием ложности своего земного пути. В седьмом веке жил в Сирии Исаак Сирин, и что за эти столетия изменилось в душе человеческой? Ничего. Вокруг в техническом плане (что мы называем прогрессом) — многое, а в душе те же нескончаемые терзания и муки. Не это ли и есть главное доказательство, что она — неизменяемо вечна?

Делаю эту запись, и вновь неодолимо захотелось услышать пророческие и спасительные слова. Включаю компьютер и выписываю для себя то, что именно сегодня особенно тронуло сердце: «Умоляю Тебя, Господи, не вмени мне грехов юности моей, неведение старости моей и слабость естества моего, которая одолела меня и потопила меня в размышлении о ненавистных вещах. <...> Освяти меня тайнами Твоими, просвети разум мой познанием Тебя, пусть надежда Твоя воссияет в сердце моем, удостой меня внутренне молиться об этом. <...> Возбуди во мне видение тайн Твоих, дабы я осознал то, что было вложено в меня в Святом Крещении. <...> Мир смешался с Богом, и Творение с Творцом сделалось едино! <...> Слава Тебе за тайны Твои, что сокрыты от нас!»

14 августа 2018 года. Совершенно неожиданно для себя зачитался старым романом Алексея Феофилактовича Писемского «Тысяча душ». И дело тут не в какой-то изысканности стиля, сложности и занимательности сюжета, а именно в простоте, даже, может быть, в обыденности происшествий рассказываемой истории. Но есть еще важная особенность, отчего хочется не отрываясь читать эту довольно толстую книгу. Писатель нарисовал образ одного из главных героев (Петра Михайловича Годнева, отца Настеньки) столь добрым, чистым, можно сказать, простодушным, нравственно безупречным, сострадательным, что не полюбить его читателю совершенно невозможно. Особенно именно современному читателю, так как подобные персонажи полностью истреблены из нынешней русской литературы. Пожалуй, с еще советских ее времен. Ну давайте вспомним в отечественных повестях, романах ХХ века хоть одного героя, подобного Егору Ильичу Ростаневу, Макару Алексеевичу Девушкину («Село Степанчиково и его обитатели», «Бедные люди» Ф.М. Достоевского) или Илье Ильичу Обломову, слуге его Захару («Обломов» И.А. Гончарова). Нет, все они остались в ХIХ веке. ХХ век привнес в нашу литературу иных героев — большей частью жестких, трагичных, испытываемых «на излом». Тут можно перечислять и перечислять. А оказывается, тоскует душа по человеческой первооснове.

И ведь это происходит не нарочито (мол, могли писать и так, как было в позапрошлом веке, да не желаем). Это все показатель изменившейся вокруг нас жизни, изменений внутри нашей духовной среды, раз окружающее не подсказывает «рождать» подобные образы на книжных страницах. А ведь как их наивность тепла, живоносна... Тут есть о чем подумать с полной серьезностью.

15 августа 2018 года. Ивановка — Горбатовка. После долгого застолья, ушедшего в поздний вечер, отправился я домой на такси. Смотрел из машины на изменившийся, светящийся огнями и рекламой город и думал: «Разве мы в молодости могли его себе таким представить? А что будет после нас?» От этой мысли невольно загрустил. Вспомнился фильм «Довлатов» Алексея Германа-младшего, который посмотрел накануне. Почти о времени моей молодости — и все-таки совсем о другом. Рецензию о нем Галины Иванкиной в газете «Завтра» («Неформат», № 11, 2018) прочитал, пока ехал днем в электричке. Это интересный кинокритик. Несколько раз после ее рецензий смотрел фильмы, которые она оценивала, и всегда они не разочаровывали. К тому же материалы Иванкиной читаются увлекательно, рассуждения автора ясны, последовательны, без всякой заумной шелухи, которую плохие критики чаще всего используют, когда не знают, что сказать по существу. Пожалуй, после Ростислава Юренева и его «Книги фильмов» («Искусство», 1981 год) это первый киновед, чьи тексты не скучны и четко продуманы в оценках.

Главную роль в «Довлатове» исполняет Милан Марич — по-моему, великолепно. Точно передает главное: не в политической системе дело, когда речь идет о творчестве (хотя режиссер «давит» в видеоряде на «серое, убогое, тупое советское прошлое» — тут он идет путем, которым до него прошли многие), а в самой природе избранности художника по сравнению с другими людьми. Он иным мучается, страдает и раздражается. Он не может «вписаться» в мир обывателя, у которого иные «жизненные приоритеты», — и это вечное противостояние. Ни художник, ни приспосабливающийся к условиям жизни обыватель не могут себя изменить, даже если бы захотели. В этом трагедия, но в этом и непостижимый для нас Божий замысел.

19 августа 2018 года. Наводнение из-за дождей на юге Индии. Известно о 330 погибших. В Генуе (Италия) обрушился автомобильный мост. Погибло, как теперь уже стало известно, 42 человека (конструкции из бетона обрушились на жилые дома, которые стояли под мостом). О первом происшествии узнал случайно — из «бегущей строки» внизу экрана во время телевизионных новостей. (Подробности уж потом разыскал в Интернете — в новостях по этому поводу даже сюжета не было.) О втором непрерывно говорят и показывают репортажи вот уже пять дней. Так различна ценность человеческих жизней в зависимости от того, в какой части планеты живут погибшие люди.

24 августа 2018 года. В Кремле, идя на заседание издательского совета Нижегородской области, увидел, что начались раскопки на месте бывшей церкви Симеона Столпника. Это совсем недалеко от Кремлевской стены, у Белой башни, что между основными Ивановской и Зачатской башнями. Оказывается, сохранились даже некоторые остатки фундамента уничтоженного храма. Археологи (работы ведутся ИА РАИ по заказу Нижегородской епархии под руководством археолога Николая Николаевича Грибова) сняли покрывавший площадку асфальт и верхний слой земли. Церковь будут восстанавливать.

Удивительно, как далека и близка история одновременно для нас, жизнь проживших в Нижнем Новгороде. Сколько я проходил по этой площадке и не догадывался, что «выступ» на откосе у Ивановского съезда не случаен. Потом узнал, что где-то здесь был уничтожен храм, и начал подозревать, что только здесь он и мог находиться. И вот — древность как бы сама взглянула на нас из глубины времен, из глубины земли. От этого испытываешь странное и волнующее чувство. Не все считающееся потерянным на самом деле потеряно, не все измененное на самом деле изменено раз и навсегда. Вот и мы должны делать свое дело, которое сейчас кажется никому не нужным, но которое, возможно, также однажды может быть нежданно открыто и востребовано уже другими людьми, другими поколениями. Что потребует через столетия их душа — ведомо ли нам?

18 сентября 2018 года. В Союз писателей приходил профессор Иван Кириллович Кузьмичёв. Все выспрашивает, что для меня из написанного является главным и есть ли такое (из опубликованного), за что мне сейчас неловко. На все ответил подробно и искренне.

Коснулись темы Православия в моем творчестве. Тут Иван Кириллович рассказал эпизод из своего детства:

— Я был мальчишка и босиком бегал в церковь, которая стояла в отдалении. Почему-то любил бывать на службе. Это заметил местный батюшка. Жил он с матушкой, детей у них не было. Но пришли времена, и церковь закрыли, разграбили, полы выдрали, колокольню снесли. К тому времени я уже поступил учиться в Семеновское педучилище. И вот по лесной дороге, двенадцать километров до города, а там еще четыре километра мы вместе с бывшим священником одолевали этот путь. Он работал в Семенове — заворачивал в рогожку металлические изделия, был упаковщиком, так зарабатывал на хлеб. В прошлые времена на праздники он ходил по домам, служил. По этому поводу были всякие сплетни и злословия. Но вот когда мы вместе ходили в Семенов, я понял, что все злое о нем говорили несправедливо. Это был искренне верующий человек, который и меня хотел наставить на праведный путь, приобщить к вере.

Вот уже 95 лет Ивану Кирилловичу, чего он только за свою жизнь не повидал и не испытал, каких только людей не узнал. Но эти события и встречи не затмили в его памяти образ простого, униженного, но с горячей верой в сердце сельского священника.

19 сентября 2018 года. Пошел посмотреть наш футбольный стадион на Стрелке. Внутренне покоробило, что и тут при проходе на территорию, кроме проверки билета — рамка металлоискателя, тщательный обыск, показ содержания карманов. Я-то родом из того «тоталитарного» времени, когда все это казалось немыслимым. И вот за какие-то десять лет большинство людей к этой процедуре, невероятно унижающей человеческое достоинство, привыкли, относятся к ней как к чему-то естественному, обыденному.

21 сентября 2018 года. По НТВ в новостях сюжет о девочке четырнадцати лет из провинциального городка Пермского края, которая умерла от истощения, от голода. И вот инициатива местных чиновников — учителям проводить по домам и квартирам буквально обыски: проверять шкафы, холодильники, постели... То есть опять контроль (в ином направлении у них мозги не работают), и ни слова о том, почему в нашей стране люди умирают от голода. Мысли нет позаботиться, чтобы у всех было достаточно еды. Как же неблагополучно в России, если это нас не шокирует! В какое состояние мы скатились! Бездна между теми, кто правит страной, и теми, кто живет на огромных ее просторах. Первые просто не видят вторых, не представляют, как те существуют. А девочку до слез жалко.

23 сентября 2018 года. В разговоре по телефону с А.И. Казинцевым затронули тему восьмого номера за этот год журнала «Наш современник», который почти полностью отдан произведениям молодых прозаиков и поэтов. Рассказы и стихи, статьи о них Станислава Куняева, Михаила Тарковского опубликованы в рубрике «Наши надежды». Александр Иванович давно хлопочет о молодых литераторах: ездит на семинары по всей стране, печется о публикации их произведений. Вот и сейчас только что вернулся из Ульяновска. Поездка его расстроила (так мне показалось), все, кого он опубликовал в «Нашем современнике», записались на семинары, проводимые редакциями «Нового мира», «Знамени», «Дружбы народов», но не «Нашего современника», не к нему.

Дело тут не в какой-то неблагодарности, а глубже и, думаю, болезненнее для изданий консервативного, патриотического направления. Входящие сейчас в литературу авторы не связывают свое будущее с ними, не видят в них для себя перспектив (творческих, жизненных, карьерных: премий, славы, пиара в СМИ, зарубежных поездок на книжные выставки, переводы на европейские языки своих произведений...). Издания либерального направления в этом отношении более привлекательны. Так в сегодняшней нашей действительности устроено. И в этом (я так чувствую) кроется глубинная опасность для нашей страны — отложенная на потом, на годы. Это чем-то мне напоминает искусственное выращивание вируса в пробирке, в закрытой лаборатории, который в итоге может выйти из-под контроля, вырваться наружу, и тогда...

25 сентября 2018 года. Вот и первый холод. Ветер, дождь. Небо неспокойно — по нему гонит черное кипение, зловеще клубящееся внутри себя.

Но делать нечего — назначены встречи в Союзе писателей, нужно идти. И тут, проходя по Канавинскому мосту, увидел, как сквозь недобрую небесную муть, подобно полынье, в небе пробивается рассеянный свет. Видимо, в этом месте слой туч порастаял. Неверный свет падал на темно-серую воду Оки, встревоженную частыми невысокими волнами, и она светилась расплавленным серебром какое-то время, а потом медленно стала тускнеть, словно серебряный островок погрузился в речную глубину. И вновь только холод, ветер, высокая рябь на воде, а над ней черное кипение ненастного неба.

29 сентября 2018 года. Я помню, как по-настоящему естественная красота русского языка впервые поразила меня. Случилось это то ли перед моим уходом в армию, то ли сразу после возвращения из нее. Тогда отец поехал к знакомым рыбакам на Оку, около старинного города Горбатова. Вечером, когда все главные рыбаки разошлись спать в свои сарайчики, я остался сидеть у костра с местными стариками (во всяком случае, такими они мне казались) и заслушался их речами — такими они были простыми, ясными, внятными, образными, музыкально-плавными. Никакого тебе городского мусора, никаких речевых «пеньков» в виде «так сказать», «как бы», «ну, это самое», «короче», «позитивно», «вау» и т.д., которые в себе не несут никакой смысловой или информационной нагрузки, ничего, кроме того, что показывают языковую косность собеседника. Тут же говорили обыкновенные русские крестьяне (хотя уже и советские), но как!.. Тогда, в 70-х годах прошлого века, я впервые осознал, что великая традиция русского языка еще не утеряна, ее глубинные корни живы, хотя и основательно подрублены.

Но когда же этот подруб произошел? Мне кажется, главная атака на язык началась в конце XIX — начале ХХ века. И в первую очередь это происходило через литературные произведения. Если А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, С.Т. Аксаков, И.А. Гончаров, Л.Н. Толстой, А.Н. Островский (и далее — тут следует большой ряд, который, на мой взгляд, можно закончить именами И.А. Бунина и И.С. Шмелёва) возвели совершенство использования русского языка на невероятную высоту, открыв в нем глубинные возможности передачи не только чего-то внешнего, но и потаенного, что называется — подсознательного, мистического, то существовавшие вместе с ними в одном литературном пространстве Петр Боборыкин, Глеб Успенский... (тут логическую цепочку завершает Максим Горький, как наиболее яркий представитель упрощения литературного языка в тогдашней русской литературе) уже большей частью использовали язык как некий информационный инструмент, упрощая его, делая более повествовательно-телеграфным, «скоростным». Эти две тенденции в нашей литературе существовали параллельно, и в общем-то незаметно было, чтобы как-то влияли друг на друга, хотя языковые потери уже становились очевидными.

Все резко изменилось во времена русской смуты, в революционные и послереволюционные годы, когда в отечественной литературе наиболее заметное влияние отвоевали для себя писатели, для которых русский язык не являлся родным, естественным. Для них упрощение языка, если хотите, было средством выживания в литературе того народа, который оказался под их идеологическим и политическим влиянием. Они не могли, а вернее всего, и не хотели, не ставили перед собой такой цели — разговаривать с публикой на уровне души, а не только на уровне эмоций. И в этом, наверно, не было никакой злонамеренности. Такая литература легко «потреблялась», а ее язык в момент критического накопления стал переходить (как образец для подражания) на бытовой уровень общения граждан страны.

Конечно, полностью истребить «коренной» язык не удалось. Более того — это, по моему глубокому убеждению, невозможно сделать, ибо он, язык, дан народу свыше. Но именно на бытовом уровне мы тогда начали нести значительные потери. Хотя... стоило только М.А. Шолохову написать свой великий роман «Тихий Дон», где стихия сплавленности великорусского и малорусского языка своей правдой и красотой давала пищу для читательского духа, как вдруг русский человек тут же себя осознал именно национально. А ведь были затем и еще замечательные литературные произведения, написанные Л.М. Леоновым, Ю.В. Бондаревым, В.И. Беловым, Ю.П. Казаковым, В.Г. Распутиным, которые показали живучесть традиции, заложенной классиками, что и сейчас неведомо как, наподобие родников, пробивающихся из толщи земли, истинное русское слово живет, сохраняется, прорывается к читателю.

Несколько особняком в этом ряду стоят произведения В.П. Астафьева — из-за того, что в них автор не упускал случая использовать вульгаризмы. Но ведь не в университетских коридорах постигал тайны языка будущий писатель, а в детском доме Игарки, во фронтовых окопах Великой Отечественной войны, в железнодорожной бригаде на Чусовой.

2 октября 2018 года. Встречался с Натальей Адриановой. Книга воспоминаний ее «Жизнь моя, легкокрылая!» оказалась довольно внушительной. Начал читать с увлечением. Главное — написано с искренней любовью по отношению не только к близким людям, но и к просто знакомым — соседям по дому, друзьям по двору. О бабушке — жизненно мудром человеке:

«Наши бабушки не были психологами, но хорошо знали, когда погладить ребеночка по головке, когда по попке шлепнуть. Психологами их делала сама жизнь, да и была она более выстроенная, если можно так сказать, стояла на твердых устоях, и отклонившихся от этих устоев общество единодушно отвергало и наказывало».

«Бабушка родилась в семье простолюдинов, но хочется отметить, какова была культура быта даже в таких семьях. Помню с малолетнего возраста, что на стол никогда бутылки вина не ставили. Положено было вино или еще что покрепче переливать в графинчики. Позже, когда все опростилось, стали и в нашей семье выставлять бутылки на праздничный стол. Я была совсем малютка, но запомнила, как бабушка в один из таких семейных сборов горестно произнесла: “До чего я дожила! Бутылки на стол начали ставить”».

«В нашей родне есть ученые, инженеры, военные, художница, заслуженные артисты, режиссеры, преподаватели вузов и школ. Профессия преподавателя в нашей семье самая распространенная: среди нас девять преподавателей».

Напомню — это род русской простолюдинки. Так рождалась новая русская интеллигенция в послереволюционный период.

12 октября 2018 года. Побывал в библиотеке усадьбы Рукавишникова. Правильно это учреждение называется длинно: Нижегородский государственный историко-архитектурный музей-заповедник. Вчера позвонил Виктор Алексеевич Харламов, бывший начальник областного архива, напомнил о моем обещании передать в фонды их книжного хранилища комплект журнала «Вертикаль. ХХI век». Вот я и решил, не откладывая на потом, сегодня передать первую партию, с 1-го по 40-й номер. Библиотека оказалась в подвале: потолки сводчатые, коридоры узкие, в помещении, где хранятся книги, от стеллажей тесно — не развернуться. Но сразу бросается в глаза золотое тиснение на многих корешках солидных томов. Думаю, это все издания позапрошлого века. Мои журналы библиотекарь (бывшая учительница) приняла с благодарностью. Пообещала оформить так, чтобы были обеспечены их хранение и учет.

Возвращался в Союз писателей по Верхне-Волжской набережной. За Волгой в лесах осеннее буйство красок. Прохожие останавливаются, всматриваются в даль, любуются. Сейчас, пожалуй, самое грустное время года. На смотровой площадке у памятника В.П. Чкалову это почему-то чувствуется особо. В Кремле после летнего урагана восстанавливают деревянное покрытие на стенах, шатры башен. Разрушения были большие, но теперь основная часть работ выполнена. И там, где покрытие осталось прежним, оно черное от времени и непогод. Новые участки светятся желтизной свежеструганых досок — каждый сучок, если постараться, можно разглядеть.

24 октября 2018 года. Пока меня не было — несколько раз домой звонил И.К. Кузьмичёв, хотел встретиться. Сегодня дозвонился. Пришел в Союз писателей, просит журналы с продолжением «Искр...». Спрашивает, как бы я стал писать «о творчестве литератора, который создал так много и столь разнообразных по жанру книг». Интерес к мною написанному знаменитого нижегородского филолога мне не безразличен. Взял листок бумаги и на нем стал распределять книги по главам возможной работы: проза («Искушение», «Последний день», «Лестница», «Говорящее дерево»), публицистика («Сопротивление нелюбви», «Сроки», «Собирая Россию», «Обретение России», «Возвращение»), мемуаристика («Душа живая», «Память сердца», «Яблоки русского сада», «Я рассказал только правду»), беседы («В предчувствии апокалипсиса»). Отдельно просятся для осмысления очерки странствий. Тут и «Путешествие к мечте», и «Река Ветлуга», и «О Волге, радости и боли нашей», ну и другие. Можно вроде бы сделать главу «Критика», да этого у меня мало.

— Еще сколько! — восклицает Кузьмичёв. — Этот листочек я заберу с собой, он мне очень пригодится.

Иван Кириллович Кузьмичёв — человек удивительной скромности. В справочнике «Писатели-горьковчане» (Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1976) в биографической заметке он лишь упомянул: «В 1941 году поступил в Горьковский учительский институт, откуда был призван в армию. Пройдя через войну, демобилизовался в декабре 1945 года и продолжил учебу». Всё! И как-то нашего профессора среди фронтовиков мало вспоминали. Я уж начал подумывать — может, во время войны занимался чем-то в штабах или готовил листовки. И вот Иван Кириллович сам разговорился.

Начали-то мы с писательской судьбы Н.И. Кочина.

— Нет, после лагерей он пришел другим, пообкатанным. Зона его изменила. И хотя дали ему хорошую квартиру, печатали, издавали книги, наградили Государственной премией РСФСР, это все равно был другой Кочин, не тот, что вступал в литературу с романом «Девки».

Дальше Кузьмичёв рассказал, как забрали его на войну. Попал на Сталинградский фронт, на тот самый перешеек, что разделял окруженную армию Паулюса и рвавшуюся к нему на выручку танковую армию Манштейна. В пехоту, минометчиком, в снега и стужу. Да тут лучше, чем это все описал Юрий Бондарев в своем романе «Горячий снег», не напишешь. И оттуда с боями прошел до Саур-Могилы на Донбассе. Немцы на этой вершине окопались крепко, все окрестности простреливали. Батальон, в котором служил Кузьмичёв, пробился к самому склону горы, но в тыл за боеприпасами и прочим можно было пробираться только ночью. Этим и занимался Иван. А отсыпался днем.

Раз проснулся после ночного похода в тыл и ничего не поймет — тихо на позиции. Оказывается, батальон по приказу свыше отступил, а про него забыли. Пришлось бойцу со многими трудностями самому выбираться из окружения. Много любопытных деталей поведал в своем рассказе Кузьмичёв. Например, земля была — сплошной камень, окоп выдолбить невозможно, но набрел Иван выше своих позиций на круглый немецкий окопчик, который оказался сооруженным с помощью какой-то буровой машины (глубокий, аккуратный, надежный), в нем и укрылся на время от пуль обстреливавшего его немца, спрятавшегося неподалеку; или о том, как ночью с еще одним бойцом вышли на расположение наших артиллеристов, которые через десять минут снялись с позиций и ушли вниз: «Немного опоздали бы — и их бы не застали. А так вышли в безопасное место».

После всех мытарств наградили Ивана Кузьмичёва первой медалью — «За отвагу», которую он так и не смог получить: отослали домой, пока хозяин был в госпитале. Раньше самого солдата награда оказалась в родительском доме.

Так чудо спасло в первый раз. Но и потом ангел-хранитель (это уж я так думаю) не оставлял.

— Я уже командовал разведкой. Ночью идет кто-то в нашу сторону. Я требую остановиться. Продолжает идти. Тогда пытаюсь выстрелить из пистолета в живот тому, кто идет. Осечка. А это оказался мой бывший комбат. Он просто ничего не слышал... Если бы тогда выстрелил, сейчас бы мы с вами не разговаривали.

— А медали-то потом еще были?

— Много. «За взятие Будапешта», «За взятие Вены»... Всю войну в пехоте.

Я думал, что Кузьмичёв устал, ему надо домой, и потому начал прощаться.

— Да, надо идти... в читальный зал областной библиотеки, поработать, — был мне ответ 95-летнего профессора.

4 ноября 2018 года. День народного единства — официальный праздник в России. Много в новостях говорят о патриотизме, но как... Первый канал. Диктор о съемках фильма в Кремле Ростова Великого: «Теперь экскурсоводы рассказывают обо всех квестах, показывают локации, проводят флэшмобы...» Не знаю — правильно ли я написал (грамматически) эти слова, однако главный вопрос в другом: что произошло с теми, кто готовит тексты для дикторов, если красивейший русский язык заменяется такими вненациональными терминами?

7 ноября 2018 года. В музее-квартире М.Горького открытие выставки «Булгаков и Горький: как распался союз писателей». Приурочено к продолжающемуся юбилею писателя, хотя в городе относительно торжеств ничего не слышно. Выставка любопытна представленными документами — оцифрованные копии почти ничем не отличаются от оригиналов. Обыденная общественно-административная жизнь тех лет теперь воспринимается как нечто исторически важное, судьбоносное. Записки Булгакова написаны крупным, свободным почерком — официальная служебная переписка, обращения с просьбами.

Сотрудник музея Михаила Афанасьевича Булгакова (Москва) провел экскурсию по экспозиции, подготовленной отделом научных исследований. История взаимоотношений с Горьким давала возможность раскрыть всю сложность творческого взаимоотношения (на примере) вообще в писательской среде. Горький высоко ценил созданное Михаилом Афанасьевичем. Объективно он не мог не видеть глубину таланта писателя. Но ни на одно его письмо своим письмом не ответил. Хотя во время редких личных встреч, вернее всего, свою позицию разъяснял. Булгаков (если учесть, в какой ситуации он тогда находился) не мог не испытывать чувство ревности к славе Горького... И еще. ОГПУ изъяло у писателя дневник. Тот ходатайствовал, чтобы ему этот документ вернули. Вернули. И Булгаков его уничтожил. Но, как оказалось, предусмотрительные чекисты предварительно весь его сфотографировали. В перестройку этот текст был опубликован.

9 ноября 2018 года. В Калифорнии горит целый город. Огонь уничтожил более двух тысяч домов, множество автомобилей. Есть погибшие. По улицам в дыму и между языков пламени мечутся брошенные домашние животные: лошади с фермы, собаки... Жуткое зрелище огненные смерчи. Россия осенью в Краснодарском крае пережила невиданное наводнение, пришедшее после ливней, — с разрушением тысяч домов, гибелью людей. Не менее жуткий катаклизм произошел в Италии. И подобное с настораживающим постоянством происходит все чаще и чаще.

11 ноября 2018 года. Не стало Евгения Анатольевича Андрианова — человека, всю жизнь преданного музыке, жившего ею, бесконечно влюбленного в свою скрипку. Со скорбной вестью позвонила его супруга:

— Я вам первому сообщаю об этом. Да больше и не знаю кому. Он был весь пропитан вами — ваши книги, публикации он бережно хранил. Они и сейчас лежат все вместе...

В Союзе писателей мы встречались с Андриановым не так давно. Говорили о подготовке нового выступления Евгения Анатольевича у нас, строили планы на сезон 2018/19 года. Я убежден, что музыкантом прожита достойная жизнь. Хотя в провинции этого достичь непросто.

14 ноября 2018 года. В Калифорнии продолжают бушевать природные пожары. Сгорело около 8 тысяч домов, особняков, поместий — в этих местах живут люди со сверхдоходами. Город-рай, откуда начался пожар, больше не существует. Такого, как передают СМИ, в Америке еще не бывало.

А у нас Ока стынет. Вдоль правого берега тащит пока еще неширокую полосу снежно-ледяного сала. Закрайки левого берега схвачены ненадежным льдом, который понабило к кустам. На фоне закаменелой от мороза коричневой земли снежная белизна намороженного льда выглядит чем-то инородным. Когда стемнело (возвращался домой по набережной), спустился по бетонному склону к реке. Страшно холодная вода, гонимая ветром, тащила на себе ледяное крошево...

В вечерних новостях репортаж из США все о тех же пожарах. Один из владельцев яхты отдал пострадавшим все запасы, что были на борту: две упаковки бутылок с водой, может быть, еще что-то. За это его в Америке считают героем. Ну что тут скажешь, как с этим народом мы можем понять друг друга, сравниться в жертвенности?

3 декабря 2018 года. Не стало писателя Андрея Георгиевича Битова. В первую очередь дикторы телевидения сказали, что в советское время его не печатали. Зачем эту ложь повторяют из раза в раз — непонятно. Будто этим как-то особо подчеркивают значимость писателя. А когда же он им стал, если не в советское время? С 1963 по 1988 год опубликовал 15 книг. С 1965 года — член Союза писателей СССР. В 1978 году в США вышел его роман «Пушкинский дом», который не хотели печатать в Советском Союзе, но и этот поступок не сломал писательскую судьбу Битова. А в 1987 году Андрей Георгиевич был награжден орденом «Знак Почета». Но я бы не стал обо всем этом говорить, если бы не одно обстоятельство, связанное с моей собственной жизнью.

Ноябрь 1990 года. На работе за какие-то смешные деньги купил путевку в санаторий в Абхазию, в городок Новый Афон. В самолете оказалось, что примерно туда же летит группа моих знакомых. Вместе из аэропорта Адлер переехали в Гагры. Там устроились в гостиницу, съездили попировать в пустующий в это время ресторан «Гагрипш», в котором одна стена — огромное, в деревянном кружеве затейливое окно. После вернулись на берег моря, в гостиницу «Абхазия» (тогда она выглядела по советским меркам довольно современной, хотя ощущение надвигающегося разора в ее коридорах и номерах уже поселилось), там зашли в гости к туристкам из Прибалтики (не помню, из какой республики), которые пели свои песни, а когда предложили нам спеть русские, мы так и не смогли что-то вспомнить.

— Мы обязательно от вас (в смысле от СССР) отделимся, — тогда сказали нам хозяева.

Утро было теплым, солнечным. На автобусе поехали в сторону Сухуми. Мои знакомые оттуда должны были отправиться дальше, до Ткварчели, я по пути с невероятной тоской в сердце вышел в Новом Афоне. Устроился в санатории «Абхазия» и начал гулять вдоль берега моря. Но поселившаяся тоска в сердце не проходила. И тут в центре городка увидел небольшой киоск, в витрине которого выставлены книги, две из которых на следующий день, когда магазинчик открылся, я купил: «Таинственный остров» Жюля Верна (выпущенный сухумским издательством «Алашара» в этом же 1990 году 100-тысячным тиражом) и роман Андрея Битова «Улетающий Монахов».

Если длиннющий и, на мой взгляд, скучный роман Верна я читал для «убийства времени», то книга Битова тогда послужила тем переломным событием, которое изменило мое внутреннее состояние. Я впервые читал произведение Андрея Георгиевича. Был наслышан о его «Пушкинском доме», попадалось на глаза что-то еще, но инстинктивно я ощущал, что это не мой автор. И не ошибся, читая книгу «Улетающий Монахов». Но все-таки это была настоящая литература — моментами сложная, может быть, не очень повествовательная, а больше самовыразительная, но, пробираясь сквозь этот текст, я получал удовлетворение, как от хорошо проделанной работы.

Так Абхазия, Новый Афон соединили меня с Битовым.

7 декабря 2018 года. Уже неделю в Париже не утихает бунт «желтых жилетов». К возмущенной толпе присоединяются студенты, старшие школьники. Постепенно от требования не повышать цены на бензин «восставшие» перешли к критике президента Франции Макрона. На Елисейских Полях у Триумфальной арки горят костры из мебели разгромленных кафе, новогодних елок, фанеры и всевозможного хлама. Традиционно полыхают легковые автомобили у обочин дорог. Около 1500 арестованных. Полиция разгоняет толпу из водометов, забрасывает гранатами со слезоточивым газом, расстреливает резиновыми пулями. Большую группу школьников загнали в огороженное место и поставили на колени, руки за головами. И вот те же деятели, что так поддерживали переворот в Киеве в 2014 году (французские), кто говорил, что народ имеет право на бунт, проклинают и осуждают доморощенных протестующих. Никто в Европе не возмущен действиями правительства республики, не обвиняет его в чрезмерном применении силы. Не слышно предупреждений «не применять силу против детей». С любопытством за всем этим наблюдаю по телевизионным репортажам. Чем закончится?

8 декабря 2018 года. Набирал на компьютере с газетной вырезки свою давнюю статью «Очередная колониальная война Америки» (еженедельник «Земля Нижегородская», 12.04.2003), которую в свое время написал по просьбе А.П. Гладышевой. Это о вторжении США в Ирак. Формируя книгу неизданной публицистики, в первый раздел изначально хотел поместить статьи три-четыре (из давних) как «публицистический дневник». Но затем вспомнил еще о нескольких, потом еще — все соответствуют заявленной теме. Так одна публикация тянет за собой другую (сколько же я их написал, о которых почти забыл!), в итоге начинаю задумываться: а не издать ли мне их отдельным сборником? Тут споры, размышления, несогласия, предложения по общественно-социальным вопросам за более чем двадцать лет.

13–17 декабря 2018 года. Москва. 14.12. Перед поездкой в Синодальную библиотеку читал газету «Мир живописи» (№ 7/8 (107/108), 2018 год), издаваемую Товариществом живописцев Московского союза художников (подарил Юрий Николаевич Попков еще в прошлый мой приезд), и там увидел некролог:

Евгений Сергеевич ВАХТАНГОВ

На 76-м году ушел из жизни наш коллега, член СХ СССР, педагог, академик Российской академии художеств Евгений Сергеевич Вахтангов.

Художник получил имя в честь своего деда — прославленного режиссера Евгения Вахтангова — по просьбе группы театра. Закончив МСХШ, Евгений Сергеевич поступил в МГХАИ имени В.И. Сурикова, где учился у Ф.Ф. Рындина и Д.Д. Жилинского. С 1995 года он преподавал живопись на факультете сценографии ГИТИСа. Работы художника вошли в собрания Третьяковской галереи, Русского музея, Московского музея современного искусства, многих художественных музеев и частных коллекций.

Светлая ему память!

Вспомнилась выставка Евгения Сергеевича в Академии художеств. И то, как тепло мы попрощались: Вахтангов, это чувствовалось в нем, мягок, добр. Хотя писал несколько странно — изображал нечто абстрактное, нанося точками масляную краску. Вот и еще один жизненный путь окончен. Мимолетное знакомство, а все равно человека жалко.

Кстати, в этой же газете помещен отрывок из рукописи книги самого Попкова (он мне рассказывал о ней при встрече) «Практическая композиция». Труд автору никак не удается издать, хотя в его нужности для художественных учебных заведений он не сомневается. Выписал для себя небольшую цитату: «Строители использовали шесть основных и одну дополнительную меру — сажень (протянутая рука). Древнерусская мерная сажень (расстояние вытянутых рук — 178 см) соответствует 6 греческим футам или четырем локтям, 24 палестам (мера длины в четыре пальца). С ХI века сажень была основной русской мерой длины: она равнялась размаху рук человека, от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой. Это была “прямая” сажень, 178 см. Косая равнялась 248 см и определялась расстоянием от пальцев ноги до конца пальцев вытянутой вверх по диагонали руки. Сажень использовалась в строительных и земельных работах вплоть до 1917 года. Вершок — ширина двух пальцев руки, указательного и среднего, около 4,4 см. Пядь равнялась расстоянию между вытянутыми большим и указательным пальцами руки. Величина древнерусской пяди — 21 см».

В библиотеку Московского Патриархата имени святейшего патриарха Алексия II передал номера 56, 57 и 58 журнала «Вертикаль. ХХI век» с автографом от редакции.

Позвонил Е.И. Юсов. Окончил мой портрет (пастелью) для «Искр...».

Вечером поехал к Н.Н. Шестинской. У Нины Николаевны в гостях Л.Г. Подунова (автор 58-го номера — написала предисловие к поэме Олега Шестинского «Поле»). Пили чай с лимонным пирогом. Как всегда, заслушался байками Нины Николаевны о прошлой писательской жизни. Оказывается, в Санкт-Петербурге все-таки поставили памятник поэту Михаилу Дудину. Вспомнила об этом Шестинская, видимо, под воздействием прочтения отрывков из моего дневника, где я вспоминал о Михаиле Александровиче.

— В январе хотим отметить юбилей Олега не каким-то большим вечером, а тесным кругом в каком-нибудь ресторане — пригласить, как в прошлый раз, всех вас.

Пообещал Нине Николаевне приехать.

Перед тем как отправиться на «Семеновскую», съездил к комплексу «Москва-Сити». Вершины небоскребов теряются где-то в белом тумане облаков. Холодно, неуютно. И как в прошлый раз — пронизывающий ветер. Хотя место стало более обжитым. Но по тротуарам бродят все больше группы молодых азиатских парней, и не похоже, чтобы они чувствовали себя гостями. Отсюда, из торгового центра одного из небоскребов, спустился в метро, долгими подземными переходами прошел на станцию «Выставочная».

В поезде подумал: это замечательно, что Нина Николаевна живет с такой трогательной памятью о поэте. Только в этом году ее стараниями произведения Шестинского опубликовали газеты «Завтра» и «ОЛГ», журналы «Наш современник», «Роман-газета. Детская», «Вертикаль. ХХI век». Тут жена как бы доживает творческую жизнь мужа.

15.12. Еще вчера у Офитова нашел старые номера своего журнала. Там есть стихи Всеволода Грехнёва (выпуск 23). Стал их перечитывать. Они философичны, а я ищу идею для названия книги публицистики, которую к тому же решил разделить на две — слишком велика по объему получилась. И нашел у Всеволода Алексеевича некоторый мотив для названия первой книги. Выходит, не зря меня потянуло к строчкам профессора-пушкиниста.

У кремлевской стены дует ледяной ветер. На этот раз возложить цветы к праху В.П. Чкалова собралось много народу — летчики, ветераны, члены Нижегородского землячества. Но каждому хочется произнести речь, потребовать, чтобы о подвиге Чкалова рассказывали в школах «подрастающему поколению». А вот пройти вдоль могил руководителей государства не получилось — все перекрыто. Теперь там проходят туристы, возвращаясь после посещения Мавзолея.

В старый особняк в переулке Тверской переехало Представительство правительства Нижегородской области. Здание не обжито — коридоры и кабинеты пахнут недавним ремонтом, мебель по местам как следует не расставлена, отсюда более спокойное демократическое общение во время продолжения встречи членов землячества. Застолье больше напоминало приятельский ужин. В своем тосте я попытался разбавить «раз и навсегда заученные речи» мыслью, что «Чкаловы и Гагарины появляются не сами по себе, их рождает почва, созданная нашими предками на протяжении тысячелетий. Герои даются свыше тому народу, который их заслужил, выстрадал общим подвигом жизни многих поколений».

16.12. Все встречи с художниками, которые намечал на эту поездку, сорвались. Лишь с П.Т. Стронским Федорову удалось договориться увидеться в Гостином дворе, на гранд-выставке «Золотые руки России». Петр Тимофеевич показал несколько своих живописных работ, там выставленных. Кроме пейзажей, два портрета — Дениса Давыдова и зоолога Николая Дроздова. Повел к стенду ювелирной мастерской «Хризолит». Тут просто шедевры: иконы в драгоценных окладах изумительной работы (будто ризы не из серебряной нити сотворены, а вытканы затейливыми кружевами тончайшей шелковой нитью искусными мастерицами), блюдца, чашки, бокалы, вазочки, выполненные с витражной эмалью на серебряной основе. О технологии производства увлеченно рассказала коммерческий директор И.В. Буянкова. Долго я любовался всем этим великолепием. Стоимость конечно же для простых смертных неподъемная, да иначе и не должно быть. Один предмет мастерской изготавливается от четырех месяцев одновременно несколькими мастерами. Выставлены предметы с дизайнерским изыском — на благородном темно-зеленом бархатистом фоне, с направленной подсветкой или в красивой горке благородного темного дерева.

Отошел от этого чуда с подаренным альбомом изделий. Полистал его вдалеке, на скамье амфитеатра, подумал и вернулся к стенду — попросил Ирину Владимировну еще раз рассказать про свое производство на диктофон — подготовлю материал для журнала. Понятно, что повтор получился не таким азартным и подробным, но зато я задал некоторые новые, уточняющие вопросы.

Любопытны на выставке картины из Иркутска. Материал — береста, которую собирают в тайге. Разнообразие цветовой гаммы впечатляет. Автор среднего роста, коренаст, по лицу бурят или якут. Стоило остановиться у его произведений, заговорил доброжелательно, с удовольствием представляя свои творения.

17.12. В Москву пришли холода... На Курском вокзале, сидя в зале ожидания (и вспоминая, как в этом зале сиживал совсем молодым, недавно окончившим школу, потом во время службы в рядах Советской армии — разные времена, разные переживания), случайно нашел в кармане открытку с изображением Земли из космоса и с надписью «Кто родился на Рождество?». Их раздавал опрятный высокий молодой парень интеллигентного вида у метро «Арбатская». Я взял этот прямоугольник твердой бумаги, сунул в карман, но прочитал только сейчас. Открытку выпустило общество «Евреи за Иисуса». «Великое событие произошло около 2000 лет назад: Иисус Христос родился! Еврейский пророк Михей за 700 лет до Рождества предсказал, что Владыка появится на Земле Израиля, в городе Вифлееме: “И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами иудиными? Из тебя произойдет мне тот, который должен быть владыкою в Израиле и которого происхождение из начала, от дней вечных” (Михея 5, 2). И конечно, здесь речь о долгожданном еврейском мессии, в чем согласны и раввины, и христианские богословы». Дальше разъяснение и молитва, извещение, что «шаббат проходит каждую субботу». И еще: пришедший в мир является «спасителем всех людей от грехов их, а значит, и спасителем людей от дьявола, от вечных мучений в аду». Вот и я в этом зале и мучился духовно, и был искушаем...

19 декабря 2018 года. В Литературном музее собрание, устроенное музеем А.М. Горького. Белый зал — главный, парадный — битком. Выступления чем-то мне напоминали партийно-хозяйственные активы советских лет — с констатацией достижений и бесконечным награждением грамотами. Я пришел перед самым началом, и потому отыскалось место только в конце зала, у большого зеркала. Зато у самой новогодней елки, рядом с каким-то индусом. Но удобство своего местоположения я оценил немного позже, когда, утомившись слушать деятелей из разных администраций, потомков не в первом поколении Горького, представителей библиотек, я, отвечая на телефонный звонок о. Евгения Юшкова, смог свободно выйти в Каминный зал, задними комнатами пройти в Дубовый зал и по мраморной лестнице спуститься в гардероб.

Идя по Верхне-Волжской набережной, подумал: «Закрывают, подводят итоги юбилея А.М. Горького, но ни одному писателю слова не дали, ни об одном даже не вспомнили. Как все-таки чиновники чувствительны на “веяния времени”, отношение вышестоящих к литературе!»

Дома дочитал книгу Александра Зиновьева, с которым судьба однажды предоставила возможность встретиться. Вот некоторые выписки из «На коне, танке и штурмовике». Александр Александрович, как ярый антисталинист, но и как объективный ученый, размышляет над свершениями и поступками вождя:

«Моя мать вырезала из газеты фотографию Сталина и вложила ее в Евангелие. Я спросил ее, зачем она это сделала. Ведь Сталин был злодей! Она ответила, что Сталин взял на свою душу грехи всех других, что теперь его все будут ругать и что кто-то должен за него помолиться. И вообще нельзя знать, чего больше вышло из его дел — добра или зла. И неизвестно, что сделал бы на его месте другой...» (с. 161).

«В наше время настоящее мужество нужно для того, чтобы судить о сталинской эпохе по ее фактическому вкладу в эволюцию человечества».

Это писалось, как я понял, в конце 80-х годов, во времена разгара перестройки. И далее: «В эту эпоху сложился социальный строй нового общества, его экономика, система власти и управления, идеология, культура, образ жизни миллионов людей. Это была юность нового общества» (с. 163).

Да, в таком ключе мало кто размышлял, если размышлял вообще. Но читаем еще:

«Дело обстояло вовсе не так, будто высшее советское руководство имело возможность выбора пути. Для России в исторически сложных условиях был один выбор: выжить или погибнуть. А в отношении путей выживания выбора никакого не было. Сталин явился не изобретателем русской трагедии, а лишь ее выразителем» (с. 170).

«Моя мать, действительно пострадавшая от коллективизации и пережившая все ее кошмары, чувствовала разницу между глубинным потоком и пеной истории гораздо правильнее, чем все критики Сталина и его эпохи, вместе взятые. Она хранила в Евангелии портрет Сталина. Но она же благословила меня, когда я встал на путь бунта против Сталина, угрожавший мне гибелью. Сталин стал моим принципиальным врагом. Но я этого врага все-таки уважаю неизмеримо больше, чем всех нынешних умников и смельчаков, воюющих против призраков уже неуязвимого прошлого. Он был для меня врагом эпохальным и историческим, а не конъюнктурно выгодной темой, как для нынешних “антисталинистов”» (с. 171).

«Как это ни странно на первый взгляд, жестокость в отношении миллионов людей в сталинские годы сочеталась с поразительной заботой о миллионах других людей. Причем число таких, кто чувствовал эту заботу, намного превосходило число тех, кто становился жертвами насилия и репрессий. Забота о людях проявлялась в организации просвещения, образования, развлечений, обучения профессиям, спорта и в улучшении бытовых условий.

Хотя последнее было незначительным по нынешним понятиям, людьми той эпохи они воспринимались как грандиозные... А главное, люди освободились от пут собственности и от всего того, что вносила в их жизнь власть денег. Люди на самом деле почувствовали себя во многих отношениях свободными» (с. 191).

«Коммунизм приходил в мир прежде всего как искушение... И опять-таки тут мы имеем пример реальной диалектики: чем лучше становились условия жизни, тем слабее становились соблазны коммунизма. В послесталинские годы уровень жизни населения поднялся сравнительно со сталинским периодом настолько, что, если бы в 30-е годы нам рассказали об этом, мы не поверили бы. Но люди уже изменились. Изменились их претензии к жизни и представления о хороших условиях. И соблазны коммунизма утратили свою силу...» (с. 192) (Зиновьев А.А. На коне, танке и штурмовике. Записки воина-философа. М.: Алгоритм, 2016. 240 с. (Сер. «Моя война».))

26 декабря 2018 года. Сегодня в России прошло успешное испытание новой баллистической ракеты «Авангард» с гиперзвуковым боевым блоком. Подобного оружия нет ни у одной страны в мире. Боевой блок движется, в двадцать раз превышая скорость звука.

27 декабря 2018 года. Стали известны результаты испытания ракеты «Авангард». Гиперзвуковой планирующий блок «Авангард», выведенный на орбиту ракетой на высоту несколько сот километров, отделился от нее и, резко «нырнув» вниз, на высоту около 100 км (граница между атмосферой и космосом), с огромной скоростью, маневрируя по курсу и высоте, двинулся к цели. Поскольку им можно управлять, то точность его наведения выше, чем у простой баллистической головки. Блок может нести ядерный боеприпас.

С полигона «Домбаровский» из-под Оренбурга блок пролетел более шести тысяч километров и в запланированное время точно поразил цель на Камчатке. Вице-премьер Правительства РФ Юрий Борисов, который курирует оборонный сектор, раскрыл некоторые цифры прошедших испытаний: боевой блок развил скорость в 27 раз быстрее скорости звука (9 км в секунду, или более 30 тысяч км в час). Он летел как метеорит в облаке плазмы. Для примера: от Оренбурга до Нью-Йорка девять тысяч километров. Это расстояние «Авангард» пролетит за 17 минут. Фантастика!

30 декабря 2018 года. Читаю книгу Николая Коняева «Николай Рубцов» (М.: Молодая гвардия, 2001. (Сер. «Жизнь замечательных людей»)) и странные чувства испытываю, перекличку чувств; отчего-то так горько, что не выполнил того, что собирался сделать: позвонить, договориться о встрече (Николай Михайлович в наших разговорах, в том числе по телефону, был ко мне расположен — я чувствовал это), приехать в Питер и долго, хорошо с ним посидеть, поговорить о многом. Все надеялся, что выпадет какая-нибудь оказия в Питер и уж заодно...

Коняев пишет с глубоким пониманием и о неустроенности судьбы поэта, и о его бесконечных странствиях (нищенских, голодных), и о его стихах. В тексте оживает трагический образ, в котором явное ощущение, что без этой душевной (и житейской) пытки не появилось бы в России еще одного большого поэта. Это не говорится напрямую, но явно читается между строк. К тому же параллельно с книгой Коняева я читаю стихи самого Николая Рубцова (буквально следуя по годам за повествованием), и от двойной трагедии, двух случившихся преждевременных смертей так неспокойно, тоскливо на душе.

Из дома на улицу Горького по морозу ходил пешком. Ока и Волга подо льдом (рыбаки натоптали в снегу тропы, обходящие дымящиеся белым туманцем полыньи), стынет город, в котором разом снег на тротуаре каменно затвердел, по бокам сугробами засверкал. Вот и дождались, когда предстоящий Новый год радует морозцем.

31 декабря 2018 года. Праздники омрачены трагедией в Магнитогорске — очередной взрыв бытового газа в жилом доме (пока эта версия главная), обрушился один подъезд в десять этажей. Известно о восьми погибших. В тяжелейшем состоянии мальчик 11 месяцев. В Челябинской области будет объявлен траур. В город прилетел В.В. Путин.

Необычное, более человечное поздравление с Новым годом граждан России записал президент страны. Может быть, и правда что-то начнет меняться в нашей жизни?