Тишина

Сия наречется жена (евр. «иша»), яко от мужа (евр. «иш») взята бысть сия.
Быт. 2, 23

Они познакомились в разгар зимы. В Сибири трещали морозы, все звенело, покрывшись колючим инеем. Время от времени он подходил к окну и смотрел на пустынную улицу. Все застыло. Ей тоже не хотелось выходить: подмосковный январь стоял, нахмурившись. Было неприветливо и сыро. Лишь под конец месяца там и тут беззвучно повалил крупный снег. У обоих появилась надежда.

А наверху цвел шиповник, пока среди белых цветов и больших продолговатых красных ягод секретничали ангелы. Их было двое, как и тех, что внизу, среди снегопада, разделенных дорогами, наледью, заиндевевшими указателями. Крылья-листья едва заметно колыхались от тонкого дуновения ветра. Было так тихо, что окажись там кто-то третий, он непременно бы разобрал, о чем шептались ангелы... Все это, впрочем, могло лишь показаться третьему, которого в действительности не было тут. Ни в чем не мог он быть уверен, кроме того, что ангелы говорили: ни подтвердить, что цвел именно шиповник, ни передать хотя бы одно ангельское слово человеку было бы невозможно. Ему не удалось бы даже запомнить их ликов — все мерцало бы для постороннего, как если бы он смотрел через огонь. Сама тишина, казалось, была осязаемой.

Но те, о ком шептались ангелы, были далеко. Их встречей была разлука.

«Ты крапива», — вдруг написал он, залюбовавшись снегопадом.

«Я знаю», — улыбнулась она в ответ, поняв его правильно.

Она тоже любовалась белыми хлопьями, кружившими за ее окном. Снег точно бы навсегда прилеплялся к раскидистым веткам. В ту минуту им обоим почудилось, что они где-то рядом, внутри одного снегопада. Для ангелов наверху так и было, они знали, что через любые две точки проходит прямая, и притом только одна, что эти двое должны быть целым, потому что целое больше части.

И он назначил ей мысленное свидание: «Думай обо мне в два часа. А я буду в пять».

Что означало то же. В этом буране времени было уже не различить, метель стерла разницу во времени, и осталось только одно белоснежное «сейчас».

И она пришла и думала: «Будем друг друговы?»

И они стали. И не нашлось бы никого, кто мог бы раскрыть секреты тех ангелов, что вложили ее руку в его.

* * *

Где-то в комнате потрескивали часы. Двое стояли совсем рядом, держась за руки. Они смотрели друг на друга и видели, как в отражении воды, самих себя. Их общие черты становились все более четкими и ясными, даже глаза их были очень похожи. Он поцеловал ее.

— Да, я это знаю, понял уже, — помолчав, сказал он.

— Что знаешь? Что понял?

— Я не тебя, я ведь себя целую.

— Да, — улыбнувшись, ответила она, — мы одно, но чтобы нам совсем стать целыми...

Она повернулась, приложив палец к уху, чтобы совпасть, — и они соприкоснулись ушами.

— Ну, ты что-нибудь слышишь?

— Да. Я слышу тихую музыку.

— Я ничего не слышу.

— Я слышу тихую музыку внутри тебя. Там поется «ля-а-а, ля-а, ля-а».

Она по-доброму взглянула на него, а за окном тихо падал снег или белые лепестки шиповника — разобрать было трудно.

Кытице[1]

В стране желтых полей и вечнозеленых холмов текли серебристые реки, а по их берегам росли диковинные цветы. Среди цветов негромко шествовал Рыцарь. Очевидно, он был влюблен. Должно быть, это высокое чувство делало его лицо столь благообразным и молодым. Красиво-задумчивый, он шагал, держа, как меч, пышный сноп гладиолусов. Плеск речной воды был таким звонким, что в нем слышалась одна старинная, очень добрая песенка. Милый образ грезился Рыцарю — Прекрасная Дама наградит его ласковым взглядом, а он защитит ее от всех напастей.

На самом деле это был человек средних лет, по фамилии Любиш. Он шел по Чехову, не обращая внимания на блестевшие под ногами ручьи. Две поливальные машины медленно проползли мимо него, орошая петуньи и бархатцы в причудливых клумбах. Несколько вытянутое лицо этого человека, стоило ему замечтаться, становилось совсем узким; тогда морщины, успевшие оставить на нем свой отпечаток, разглаживались. Выглядел он, как это часто бывает с порядочными людьми, немного жалко. На нем была старенькая темная дубленка с повязанным на шее серым шарфом; на ногах — черные туфли. Он был в короткой вязаной шапочке, едва доходившей до ушей, с коричневой, тоже весьма ветхой сумкой на плече.

Весна вовсю цвела и благоухала своими бесчисленными ароматами. Шел он к своей возлюбленной, хорошенькой чеховчанке, и в руке у него был маленький букетик — кытице. В нем не было статных и рослых гладиолусов, это был скорее дикий сбор того, до чего дотянулась рука, ворох чеховских полевых и придорожных цветов: вереска, ромашек, одуванчиков, чертополоха, лютиков — чего там только не было.

С тополей мело, близилось лето. Целые пуховые циклоны кружили в воздухе и носились по улицам. Нежный пух, предвестник лета, запросто влетал в раскрытые форточки, приставал к одежде, застревал в волосах. В такой-то пухопад она и предстала перед ним в своей юбке-солнце, а он подумал, сжимая свой маленький цветочный ворох, что это и есть солнце, — так ему стало ярко, светло, жарко, радостно, тепло, хорошо.

Любопытная чеховчанка спрашивает его, любит ли он солнце? «Да, — отвечает он, — очень люблю», — и дарит ей кытице, свой вечнозеленый букет. Где-то вдали проезжает машина и вздымает вслед за собой столб пыли длиной в километр. Она улыбается и вдыхает свежий запах цветов, пока Любиш собирается с духом и тихо произносит: «Вы будете моей женой?» И весь превращается в слух. Она поднимает голову — она слегка обеспокоена. Она тихо говорит: «Буду». Любиш берет руки чеховчанки, приближает ее к себе и нежно целует в пробор. Он вручает ей себя. Она избавит его от всех печалей.

Многолетник

— Вишь, зацвела...

Иван Тихонович всегда говорил «вишь», когда был чем-то взволнован. Он остановился на дорожке, по которой часто гулял в утренние часы, тут же слева от нее пенился невысокий вишневый куст. А тогда?..

Тогда было ветрено; она тоже стояла в белом. Горели свечи на расстоянии вытянутой руки. Она как бы вплыла, шелестя платьем, и нежно взглянула на него. Было странно и шумно, благоуханно. Босоногие святые взирали на них, бряцало кадило. Она стояла, рука ее сжимала большую желтую свечку, и свет окаймлял ее. Хор пел венчальное.

«Положил... им венцы...» — сам, припоминая, осторожно попробовал Иван Тихонович. Слышался звук кадильного серебра, запах ладана, возгласы, позвякивание бокалов и слова. Она немножечко нервно улыбнулась и поцеловала икону, вишь как... Испили вина, а потом она вежливо чмокнула его, также смущенно. Да и он смущен был немало. И пели: «Многая лета, многая лета...»

Да, было ветрено тогда, как и теперь: вишня слегка дрожала, тихо шурша лепестками. Да, лицо его потеряло несколько живых красок, а глаза слегка поблекли, но стали больше, распахнулись за жизнь и от этого стали как будто выразительнее, чем были. Иван Тихонович так задумался. Казалось, он что-то обронил. Перед глазами стояли он сам, еще тогдашний, и она, такая же, — они поднимались на солею и остановились у раскрытых Царских врат, где-то за окном промелькнул последний, почти рассыпавшийся лист... Но вот зрение понемногу возвратилось к нему, грубая погода октября не спеша истаяла, и теперь перед Рыдалиным вновь стоял только что распустившийся вишневый куст.

«Вишь, зацвели», — снова и снова повторял он, обходя свои владения.

Отнюдь не свой участок в шесть соток он называл владениями, так он именовал в шутку все окрестные вишневые посадки. Он любил ходить по улицам Малой Вишеры, в которой жил уже лет тридцать, и рассматривать кое-что: бабочек, жуков, камни и камешки, растения. Зимой это были снежинки (он не ловил их каждую в ладонь, а зорко выслеживал в полете), кора деревьев, иголки, шишки. Особенно Иван Тихонович любил белый цвет: зимой в снегу он примечал белый храм, в мае — вишни, черемуху. Все дивился: «Вишь как!»

Те, кто знал Рыдалина, относились к нему мягко, а за его присказку улыбались между собой: «Вишнуит из Вишеры». Иван Тихонович не обращал на это внимания, иногда только переминался да ничего и не говорил.

Храмы он любил — белые в белом. И теперь, когда зацвели вишни, он нежно вспоминал Вознесенскую церковь, стремительные облака над ней и бледные комочки гипсофилы в руках жены... «Наверное, брак — это о честных людях: дать слово и сдержать, твердо и радостно. — Он много думал об этом. — Не изменять себе. Как камень. Вот он лежит здесь, положим, немало лет, и все такой же. Лежит себе, ничего, а перевернуть его — мох сзади — вишь, лесок зеленый, оброс красиво, хорошо ж».

Мимо Ивана Тихоновича, входившего в калитку дома, проносились маленькие вихри лепестков и пыли.

— Белым-бело как, да? — Калитка скрипнула, и Рыдалин увидел Александру Павловну с секатором в руке, а над ее головой проплывали облака, иногда выпуская солнечные иглы.

— Вишни зацвели, — улыбнулся жене Рыдалин.

— Посмотри, какая малютка, у них семья тут, что ли? Помнишь, видели на той неделе тоже?

Иван Тихонович подошел ближе и не без труда наклонился почти к самой земле.

— Гляди!

Следуя указательному пальцу супруги, он заметил едва различимую, крохотную улитку — она была еще меньше и прозрачнее прежней. Улитка шевелила глазами и уверенно ползла между грядок.

— Э, вишь какая!

Луч-игла кольнул улитку и высветлил белесую раковину. Иван Тихонович выпрямился и посмотрел на небо, Александра Павловна сощурилась.

— Щура ты моя, Щура. Я тут видел такие вишни славные...

— Ну вот, у нас такие же будут!

— Да, они еще вырастут у нас, это надо довести до куполов.

Он посмотрел вниз, улитки уже не было, зато было еще много чего интересного: черешки, зонтики, листы, лепестки... а жучки и прочее? И все ведь живое, вишь как оно! Живет у него под боком, носит его взгляд, бережно передавая друг другу.

Что бы он рассказал им — камням, травинкам?.. Пожалуй что ничего. Пусть уж лучше они говорят ему, шепчутся, как Иван Тихонович дорожил своим чувством, ухаживал за ними как за живыми растениями, так что любовь его не стала гербарием. Нет, любовь его, тихая, растет и питается, укореняется — и жара не иссушит, и дожди не зальют ее.