На картине Анри Матисса нижняя левая рыбка в зеленовато-серой тубе смотрит, широко распахнув рот, удивленно выпученным глазом, смотрит даже словно с испугом. Соседка сверху тоже разомкнула губошлёпки, но не так испуганно, скорее застенчиво. Рыбки часто приоткрывают рот, выпускают пузырики или ловят планктон — словом, естественное рыбье движение, но эта красотка будто стесняется саму себя. Другая жительница аквариума повернута прямо на зрителя, и глаза съехали в стороны. Последняя рыбка точно стиснула губы, напряженно молчит, силится не выболтать секрет.

Странная картина. На ней изображен как бы одновременно и вид сверху, и вид сбоку. Например, стол. Под каким углом мы на него смотрим? Стол и аквариум явно существуют с разных ракурсов. А сколько там рыбок? Может, не несколько, а только одна, запечатленная в разные моменты времени? Как человек — всегда разный, меняющийся каждую минуту. Время — всё и сразу, вечное, текучее, изменчивое, есть ли в человеке постоянное? Можно ли остаться постоянным в вечности? Для вечности?

Невзрачная блондинка в серо-голубом платье часами стоит перед картиной Матисса. Красные рыбки расплываются, бликуют и как бы пропадают в разводах и пятнах падающего в воду солнечного света. Девушка — такая же рыбка, только рыбки на картине красные, как кораллы, а она голубая, как потухшая незабудка.

Девушка из тех, кто не обладает бойким характером или умением пробиваться, но и не из тех, кто совсем зажат в угол. В то же время ей, увы, свойствен взгляд свысока на тех, кого она считает людьми не своего круга. Не то чтобы она чурается людей, но и люди не испытывают пылкого желания с ней дружить. Им она кажется холодной и строгой, недоступной. Она — рыбка сама по себе. Не для всех. Гордая и загадочная издалека, с горчинкой мизантропии, но при этом ранимая идеалистка.

Если взяться разбирать ее характер, то получится что-то совсем не то. Она как красные рыбки, что расплываются за стеклом аквариума: непонятно, одна или несколько, которая настоящая?

Словом, не состоявшаяся трагическая муза.

Дома никто не ждет. Кроме аквариума с красными рыбками, книжек по искусству и многочисленных тетрадей с выписками из архивов, где она проводит большую часть времени. Работа в библиотеке. Архив. Музей. Дом. Везде и всюду она — в размышлениях.

Правда, тема кандидатской диссертации никак не связана с полотнами Анри Матисса. Пишет она о художниках советского андеграунда, к Матиссу ходит для души. Потому что всё — тлен и серость, а там — свобода и жизнь.

Свобода и жизнь, которые никогда не случаются с ней.

Она мечтает быть Лидией Делекторской для Анри Матисса. Маленькая русская сирота, ставшая дыханием французскому гению. Далекий сибирский город — пестрый Харбин — и Париж! Лютая смесь. Пленительная, сладостная богема, обнаженные спины женщин в платьях из стекляруса, веселье и легкость, уставшие, хмурые рабочие, черные, широкие плечи, сдвинутые брови. Русская девочка Лидия изнуряет себя на танцевальных марафонах, зарабатывает на жизнь, стирая ноги, для русских работы нет, и — судьба? предназначение? вознаграждение за страдания? Сбежав от грубоватого мужа-таксиста, случайно затесавшегося в ее жизнь, она приезжает в Ниццу. На автобусной остановке читает объявление. Требуется помощница в мастерскую. Приходит к Матиссу, не зная, что он гений, и вовсе не зная, кто он такой. Он пишет огромное полотно «Танец». Работа закончена, Лидия вновь на улице. И — судьба? предназначение? Тяжело заболевает жена Матисса, Лидия — сиделка, после — верная помощница художника. Секретарь. Натурщица. Муза. Спутница до последнего мгновения.

Девушка — ее, кстати, тоже зовут Лидия, Лида — ходит перед картинами и воображает, что художник пишет для нее.

Лида мечтает жить так же ярко, так же интересно, как Делекторская, чтобы кто-то великий писал с нее картины, чтобы не мог обойтись без нее, чтобы память о ней осталась. А что диссертация? Ну, напишет, защитит эту крупицу знаний. Диссертация осядет в архиве Ленинки, и читать ее никто не будет. Ну, может, какой-нибудь аспирант, у которого исследование на смежную тему. Но разве это жизнь?

Как рыбка, Лида заперта в аквариуме, с какой стороны ни смотри, не выбраться никак. И течет жизнь размеренно, и ничего не происходит, кроме медленного, но верного движения к завершению диссертации. А после?

Бам-бам-бум!

Проснулась Лида от громкой музыки у соседей за стеной.

Лениво села, подождала, музыка не смолкла. Легла на бок, закрылась второй подушкой. Музыка проникала в мозг, особенно биты. Под монотонную музыку она бы еще уснула, но громкие взрывы раздражали. Неловко, стеснительно Лида постучала в стену, потом громче и настойчивее, но ничего не произошло.

Села на край постели. Должна же у людей быть совесть! Они замолчат? Неуверенно надела халат, нацепила тапки, пошла к дверям. Вышла на площадку. Позвонила в соседнюю дверь. Показалось, звонок не работает. Потопталась на месте. Осторожно постучала. Но дверь не открыли. Ушла к себе и какое-то время лежала и слушала, слушала, слушала, раздражение капало, капало. Позвонить в полицию? Пока полиция будет ехать, соседи замолчат, и Лиде выпишут штраф за ложный вызов. Нет уж! К тому же приедет полиция, начнутся разборки. Потом полиция уедет, а Лида-то останется взвинченной. Скандалы и разборки всегда круто выводят из равновесия.

Музыка стихла. Лида заснула, но утром едва разлепила глаза. Тяжелая голова тянула вниз. Красные рыбки в аквариуме теряли очертания, пропадали за водорослями. Утром Лида не стучала и не звонила к соседям, а на кусочек малярного скотча приклеила записку на дверь. Читать-то они умеют!

На работе в библиотеке Лида сидела на выдаче книг и сканировала штрихкоды. После смены на полставки она обыкновенно собиралась и уходила в архив, иногда возвращалась уже как посетитель, заказывала книги, сменщица сканировала и выдавала, Лида сидела изучала, писала. Иногда после обеда шла в другую библиотеку и работала с другими материалами. Вечером бежала в музей.

После бессонной ночи она с трудом отработала смену. Спустилась в столовую, пообедала, постоянно боясь промахнуться ложкой мимо тарелки, голова мутнела — словом, сегодня она не пошла к Матиссу.

Просиживая допоздна в музее, Лида возвращалась домой ближе к десяти, но сегодня вернулась рано, днем, и застала на детской площадке интересное явление: собрание жильцов. Лида слышала о таких сборищах, они бывали то в пятницу, то на выходных. Но ни разу на них не попадала: диссертация не терпела конкурентов. Лида встала в стороне, прислушалась к их базарному галдежу. И постаралась припомнить, что читала в домовом чате, в который вступила непонятно зачем, но сообщения время от времени пролистывала.

Одни жаждали свергнуть председателя и ликвидировать ЖСК, на содержание которого тратились огромные деньги, а ЖСК ничего полезного не делал. Другие желали оставить как есть, их устраивало, и они верили, что по-другому будет хуже и дороже. Лида не вникала в сеть интриг, от разрешения которых зависело качество жизни в доме.

Немного послушав, она пошла к себе. Еще не хватало, чтобы ее заметили и втянули в обсуждение.

С некоторых пор в доме образовалось второе правление, жильцы ругались, спорили, чей председатель легитимнее, кто-то с кем-то судился и требовал какие-то решения аннулировать через суд. Главным преткновением стал капремонт. Кого-то он радовал. Кому-то не угодили двери. Кто-то считал, что деньги украли. Крышу не так сделали, швы не так замазали. Через год — разумеется, домовые разборки не ограничиваются одним временем, а тянутся до тех пор, пока существует дом, — зимой несколько квартир и в самом деле зальет через швы. Но это через год.

И чтобы уж совсем разгромить того председателя, который за ремонт, и его фракцию, кто-то стал утверждать, что в доме впервые с перестройки завелись мыши. В чат повалили фотографии мышеловок и несчастных хвостатых жертв. Дружелюбные жильцы хихикали, мол, мышек купили в зоомагазине.

Дома уставшая, разморенная Лида перекусила хлебцами с сыром и прилегла вздремнуть. За стеной каменела тишина. Видимо, парень еще не пришел к соседке, а может, и вовсе не придет. Теперь Лида припомнила, что и раньше слышала их вечеринки, но не в ночное, а в вечернее время, когда она еще не легла спать и музыка не мешала. Заводные биты появлялись несколько раз в месяц на протяжении года. Нет, сегодня парень, скорее всего, не придет. Два дня подряд он не ходит.

Лида дремала, пока не проснулась от сигнала телефона. В чат прислали фотографию очередной мыши. Налила чаю, села за письменный стол, включила ноутбук, раскрыла книги и стала работать. Из аквариума смотрели четыре рыбки. Аквариум Лида подобрала похожий на матиссовский, тоже в форме цилиндра.

Следующие вечера и ночи стояла тишина, и Лида поймала кураж, увлеклась работой. В конце концов, может, страдание, нужда — необходимые компоненты счастья и удачи для творческого человека? Да и малоизвестные художники третьего ряда советского андеграунда, о которых писала Лида, тоже страдали, отвергаемые официальным режимом.

Лида заснула за работой. Прямо за столом, успев чуть отодвинуть ноутбук и положив голову рядом.

Жена Матисса недолюбливала Лидию. Неприязнь нарастала. Лидия никуда не уходила, наоборот, становилась необходимее и ближе Матиссу. Нет, не его тенью — его рукой. Когда Матисс, слишком старый, чтобы работать перед мольбертом, начнет лежа вырезать аппликации, только Лидия будет знать и понимать, как их правильно приклеить. И не потому, что она сообразительнее или лучше других умеет слушать, а потому что у них будто одно сознание на двоих. Матисс еще только подумал, а Лидия уже знает. Единение душ поразительно. И тем обиднее для жены. Боже, да Лидия даже не во вкусе Матисса, совершенно другой типаж! Немыслимо! Жена, обычная женщина, земная, здешняя, она могла бы вынести интрижку, банальную любовницу — после стольких-то лет брака! — но не эту сверхдуховную связь, не это единение душ.

Лидия совершила худшее преступление, на какое способна женщина: она стала незаменима. Быть может, кому-то кажется, что овладеть телом другого человека — это всё. Но тело — это ничто; соединиться духом, соприкоснуться душами — вот истинная связь. Жена это чувствовала и не любила Лидию.

Проснулась Лида ночью. Свет в комнате горел, непогашенный, и в ярком слепне на развале книг сидела мышь. Почти нос к носу с Лидой. Мышь принюхалась, втянула воздух, неторопливо спрыгнула и исчезла там, где электрический разлив сталкивался с темнотой.

Лида выключила свет, сбросила платье и легла в постель. Но заснуть не могла, смотрела в потолок. Прошагивая между незадернутыми шторами, лунный сумрак с улицы падал на потолок, через щелку для проветривания скользили звуки шоссе. Лида смотрела на игру тени и света, в аквариуме на потолке кружились призраки рыбок.

Все-таки жить — это часто быть рыбкой в аквариуме. Кружишься, кружишься, красиво, завороженно, а о большом мире и не знаешь.

На следующий вечер Лида обнаружила, что листочек с заметками из архива заботливо отъеден по краю.

Значит, приходила мышь.

Покормив рыбок, Лида открыла домовой чат. Жильцы в основном хвастались пойманными и убитыми грызунами, рассказывали о мышеловках и о способах отравы. Лида заметила интересную вещь: на мышей не жаловались только счастливые владельцы кошек. Что может быть проще? Хочешь избавиться от мышки — заведи кошку.

Где взять кота, Лида не знала, но точно решила, что хочет большого, пушистого и мягкого кота, чтобы он по вечерам сидел на коленях и урчал. Но хвостатые жители подвала к ней не шли, а только шипели и прятались в глубину. Лида решила обратиться в приют. Выбрала объявление в социальной сети и позвонила волонтеру.

— У вас есть опыт содержания домашних животных? — Никаких «здрасьте», сразу к делу.

— Нет.

— Решетки-антикот на окнах?

— Нет, а что это такое?

— До свидания. — Волонтер повесила трубку.

Лида растерялась. Сколько сложностей! Речь всего-то о коте. Можно подумать, в приюте очень мало котов и они не хотят их отдавать! Через некоторое время продолжила поиски. Чаще всего попадались больные котики и старые. Их было очень жаль, но взять такого домой Лида не решалась. За ним нужен хороший уход. Наконец нашла заманчивое объявление. Породистый сибирский кот, у которого умерла прежняя хозяйка, и наследники хотели скорее пристроить его.

— Здравствуйте! Я по поводу кота! — позвонила Лида.

— Назовите ваши паспортные данные, — ответила трубка.

— Простите?..

— Паспортные данные назовите. Я не буду разговаривать, пока паспортные данные не назовете. Ау? Все, до свидания, не звоните сюда больше.

Трубка отключилась.

По спине пробежал пот. Давно никто не говорил с Лидой так грубо и властно, что внутри все скукоживалось. Какая же ты незначительная, маленькая, Лидочка! Любой тебе может указывать, может унижать, и ты ровным счетом ничего не сделаешь.

Нет, оказавшись в чужой стране, без работы, без знакомств, как русская эмигрантка, Лида, пожалуй, с ее внутренней горячностью, но внешней робостью никуда бы не смогла пробиться. Тихо сидела бы в углу с чувством ущемленного достоинства. Чтобы выжить, нужно не уметь быть оскорбленной, нужно не уметь чувствовать, что тебя оскорбили, унизили или облили грязью. Лида совершенно бессмысленно все это умела чувствовать.

Рассказать кому-то? Огляделась на работе, в библиотеке, в музее, пролистала сонный научный чат и буйный домовой и поняла, что у нее нет ни одного друга, ведь всю жизнь она людей сторонилась, не чувствуя желания быть с ними, хватало книг и картин, а теперь разом обнаружилось, что и поговорить-то по душам не с кем.

Лидия Делекторская на первый взгляд многим казалась сдержанной женщиной, которая много не приемлет, строгой, критичной. Может, музам, оставшимся без мастера, свойственна некоторая отстраненность, надмирность? Нет, это внутренний стержень. Она, уже будучи девочкой страдавшая, сирота, всегда знала, что за большое счастье заплатит еще большим страданием, несоизмеримым. Но стержень был всегда!

Дети и внуки Матисса тоже не любили Лидию. Ее называли всего лишь человеком на жалованье. Но Лидию это не оскорбляло.

Матисс действительно платил Лидии за работу натурщицей. Два раза в год дарил из работ. С одной стороны, это придавало формальные рамки их духовной близости, обозначало границу. С другой — Матисс знал порядки и настроения в семье и понимал, что не сможет включить Лидию в завещание, иначе ее сгноят заживо.

Но жалованье отменяет ли духовную связь? Развитая духовность в человеке отменяет практичность? Может, Матисс потому и оплачивал работу Лидии, что дорожил ею, и он не хотел, чтобы она доживала в нищете. Он подарил Лидии два шедевра: натюрморт с раковиной на черном фоне и ее портрет. Она могла бы их продать и жить в роскоши до конца дней. Но Лидия идеалистка. Подарить миру, подарить далекой родине Матисса стало ее смыслом жизни.

Подарить все, что имела, остаться одинокой — и страдать в ожидании никак не приходящей смерти. Эту женщину ничто не могло оскорбить.

Вечером у метро стояла бабка с табличкой «Возьмите кота». Но ни переноски, ни сумки с котом она не держала. Лида подошла спросить.

— Да он в подъезде. Его подкинули, — защебетала бабка. — Под лестницей и живет. В руки не дается. Возьмете?

Лида решила забрать несчастного. Очевидно, это единственный шанс обзавестись питомцем. В другом-то месте не отдадут. А за этого только бабка переживает; едва ли она знает, что такое решетки-антикот, и спрашивать про них не будет.

Пришли в подъезд. Грязный рыжий атаман действительно прятался под лестницей. Шипел очень зло, выгибал спину, всем видом показывал, что будет драться насмерть. Бежать ему некуда, терять тоже нечего. Его последняя битва.

Девушка развернула куртку и стала наступать на кота, загоняя в угол. Тот сипло шкварчал, чуть приподнимал лапу, но не бросался и шаг за шагом пятился. Когда он уперся в стену — не отступишь! — Лида ринулась вперед, кот прыгнул навстречу, вцепился в руку, Лида повалила кота на пол, насела сверху, обернула курткой, пихнула в сумку, закрыла молнию и кое-как вытащила окровавленную, саднящую руку. Кот бранно орал что есть сил. Лида никогда и представить не могла, что можно так надрываться. Но кот продолжал зычно горланить. Так Лида и шла по улице с орущей сумкой, прохожие оборачивались. Некоторые сразу все понимали, кто-то сочувственно кивал, кто-то хихикал, некоторые провожали взглядом, недоумевая.

Замолчал кот, только когда Лида втащила его в квартиру. Облегченно вздохнула. Молчит — хороший знак! Наверное, рад, что у него теперь есть дом. Расстегнула молнию на сумке. Кот тотчас же выпрыгнул, ошалело заметался по квартире, ударился о тумбочку, завизжал, увидел приоткрытую дверь в туалет и опрометью бросился туда, а когда Лида зашла проверить, кот уже прятался где-то под трубой в нише стояка. Достать его оттуда не представлялось возможным. Лида протянула к нему руку, но, услышав шипение, отдернула.

— У-у-у. Ладно. Бог с тобой. Сам залез — сам вылезешь.

И оставила кота в покое. На кухне устроила ему миски с кормом и водой. Легла спать. Ночью слышала, как кот бродил по квартире и чем-то гремел.

Утром обнаружила, что оставленную на плите кастрюлю сбросили на пол. Виновник снова прятался под трубой и зло шипел.

— Ну, погоди.

Тем не менее надо идти на работу.

Вечером в квартире ждали следы прогулки кота. Кучка лежала прямо по центру коридора. Если бы Лида вовремя не включила свет, то точно наступила бы. Она не очень разбиралась в кошачьих повадках, но уверенно знала, что рыжий сделал это нарочно.

Вздохнув, вымыла пол. Подсыпала кошачий корм. За день разбойник полностью опустошил миску. Заглянула под трубу. В ответ послышалось гневное ворчание.

— И что с тобой делать?

Признаков мышей в квартире не наблюдалось. Книги на столе отдыхали нетронутые, хотя сверху и завис воздушный клок рыжей шерсти. Лида покормила красных рыбок — те накинулись на еду, беззвучно чмокая губами, — и села за диссертацию.

В домовом чате гремели баталии. Лида крутила сообщения и упорно не понимала, зачем она прошла по куар-коду и добавилась в чат. Кто все эти люди? Почему она их не знает? Знают ли они ее? Работать расхотелось. Лида легла в постель и стала читать блог про налаживание отношений с котом. Впервые за долгое время она читала что-то кроме книг по искусству и живописи. Например, Лида никогда не задумывалась о том, что у животных есть зоопсихология и может быть даже психологическая травма. А советы по общению с котом исчислялись сотнями, если не тысячами. Комментариев!.. Даже больше, чем в домовом чате. Откуда у людей столько времени и сил для общения?

Слышно, как в темноте ходил кот. Лида встала, но кот опрометью бросился в убежище. Вздохнув, Лида вернулась в постель. Вскоре у соседей заиграла музыка. Зная, что стучать или кричать через стенку бесполезно, Лида резко поднялась, вышла из квартиры и позвонила в соседскую дверь. Она не услышала мелодии звонка. Значит, звонок еще не работает? Нарочно отключен? Выждав секунд тридцать, Лида решительно постучала.

Открыла маленькая, щупленькая девчонка, которая с подружкой снимала квартиру.

— Ну сколько можно! — неожиданно взвинченно заговорила Лида. — Сколько можно слушать ваши вечеринки! Вы мешаете людям спать! Уже почти час ночи!

Лида говорила и говорила. Внутри закипало, но через край не переливалось.

— Можно потише?

Щупленькая девчонка извинилась. Они разошлись. Музыка и разговоры в самом деле смолкли.

Лида легла спать. Что-то внутри бурлило непривычно, не могло успокоиться и заснуть.

Пару дней жизнь текла размеренно. Лида работала в библиотеке, пикая сканером, сидела над диссертацией, бежала на свидание с Матиссом, вечером смотрела на шипящего кота. Теперь он не только шипел, но и, завидев Лиду, чуть подпрыгивал, чтобы быстро оцарапать и спрятаться. Мышей нет — и ладно.

Лидию Делекторскую люди не понимали. Возможно, она и не хотела быть понятой. А зачем? Добровольно обрекла себя на одиночество. Или это единственный выход после смерти Матисса. Когда умирает тот, кто был частью тебя, кто был тобой, разве может при всем желании найтись тот, кто заполнит эту пустоту? Глубокое понимание бывает лишь однажды. А поверхностное, видимость понимания, о, это ерунда.

После окончания войны Лидия захотела отправить в Россию букет цветов, прекрасный букет, который выражал бы любовь, признательность и восхищение. Она выбрала у Матисса семь рисунков и купила их. Восьмой Матисс подарил. Лидия часто покупала у него рисунки. Он платил жалованье, дарил два рисунка в год, она ездила по его делам, решала вопросы, помогала в мастерской и потихоньку покупала его работы. А потом дарила его работы в Пушкинский музей, прося, чтобы ее имя не указывалось, чтобы анонимный дар. Самоотречение.

Почему-то она не хотела, чтобы люди до самого конца поняли ее место в жизни Матисса. Художник без музы погибает. Это не любовь, это, впрочем, не зависимость, это острая нужда, когда другой человек становится твоим воздухом, твоей кровью, твоим целым, нет — твоим всем. И быть музой не значит быть боготворимой, изнеженной обожанием; быть музой — это тяжелый дар подвижничества, бремя нестяжательства.

И Лида, одинокая Лида, притащившая с улицы дикого, злого, никем не любимого кота, тоже хотела остро быть кому-то нужной. Вот только она хотела обожания или была готова на самоотверженность?

Музыка у соседей больше не играла, но однажды ночью задористый мужской смех вдруг раскатом разнесся по всей квартире Лиды. Время — два часа после полуночи. В конце концов, они могли бы пожениться и взять семейную ипотеку в новостройке!

Лида решительно постучала в соседскую дверь. На стук вышел нагловатый шпунт в небольших семейных трусах. Даже футболку не надел.

— Ваш смех разносится по всей моей квартире и мешает спать. Вы очень громко разговариваете.

— Ерунду не говори. Я у себя дома имею право разговаривать.

— Но вас слышно! Вы нарушаете закон о тишине.

— Какой закон, ты чё? Там нет такого пункта, глаза разуй. Закон о тишине не запрещает мне разговаривать!

— А я имею право спать в тишине!

— Ну так и спи! Нефиг по соседям шастать. Чё пришла-то?

Кот, встревоженный шумом, выглянул из укрытия, подкрался к двери, прицелился и с боевым рыком прыгнул шпунту на бедро. Тот пронзительно завизжал:

— Тварь уберите!

— Вы его пугаете! Прекратите! Я напишу хозяину квартиры!

Когтями кот уцепился за трусы. Лида схватила кота и потянула на себя. Шпунт кричал, за его спиной попискивала щупленькая девчонка. Лида резко рванула кота, треснула ткань, шпунт захлопнул дверь. Кот извернулся, поцарапал Лиду и метнулся в убежище. Кусок семейных трусов плавно приземлился на площадку. Лида носком тапка скомкала его к соседской двери.

Необычайно взвинченная и раздраженная, она бросилась в комнату и неистово залистала телефонную книжку. Не сразу, а через кучу выжженных нервных клеток нашла номер владельца соседней квартиры. Уже хотела позвонить, но в последний момент раздумала. Все-таки третий час. Она яростно набрала сообщение в мессенджере и отправила: «Добрый день! Я соседка ваших жильцов, которым вы сдаете квартиру по адресу...»

Конечно, ночь, у хозяина той квартиры наверняка выключен звук на телефоне. Он-то спокойно спит. Зараза! Лида хотела бы выругаться круче, но что-то внутри не давало.

В темноте Лида ходила туда-сюда по коридору. Время близилось к четырем утра, а раздражение не сбрасывалось. В тщетной попытке успокоиться Лида заварила ромашковый чай. С чашкой села в кресло.

Она подумала о Лидии Делекторской и Матиссе. Все, кто знал Лидию после смерти Матисса, говорили, что она глубоко несчастна и одинока. Лидия всегда производила впечатление человека, несущего счастье и боль, смесь противоположных чувств, которая случается с людьми незаслуженно обиженными.

Когда Матисс умер, Лидия собрала чемодан и навсегда — навсегда осталась одинокой. И несчастной.

Хранительница его наследия. Дарительница его картин. Делекторская — тип великого идеалиста. Она всю жизнь посвятила идее, искусству, служению великому человеку, ничего не прося взамен, даже памяти. И когда Матисс умер, жизнь обернулась пустотой.

Лида думала, она-то на такое самопожертвование способна? И этой жертвой быть счастливой, зная, что потом-то обречена на вечные муки земные? Способна? Или не способна и потому-то и прозябает, что не способна и не заслужила быть музой.

Быть музой — не благословение, а тяжкая ноша отречения и послушания. Делекторская не хотела стать известной, знаменитой или великой, но она-то осталась в вечности. Может, потому, что это ее вообще не волновало.

В вечности остаются либо идеалисты-бессребреники, либо отпетые негодяи.

В темноте происходило странное движение.

Лида зажгла свет. На столе у аквариума сидел кот и доедал последнюю рыбку. Красный хвостик мелькнул в его пасти и, махнув на прощание, исчез. Рыжий громко мяукнул, облизал лапу, посмотрел некоторое время на Лиду, дернул ухом, затем снова стал умываться. Спрыгнул со стола. Подошел к Лиде, потерся о ноги, запрыгнул на подлокотник кресла и улегся на коленях.

На письменном столе пустел аквариум. Красных рыбок больше не было.

Лида заснула с мурчащим Матиссом на коленях.