Какие глубокие и жуткие тайны сокрыты под юбкой старой цыганки, знает только цыганский бог. Наивный литературный персонаж, будущий граф Невзоров, не может постигнуть, с чем имеет дело. По старинке думает — это страшное наваждение, дикий гипноз, магнетические глаза навыкат, а так ли?

«Подходит ко мне старая, жирная цыганка: “Дай, погадаю, богатым будешь. — И хвать за руку. — Положи золото на ладонь”.

В совершенно трезвом виде вынимаю из кошелечка пятирублевый золотой, кладу себе на ладонь, и он тут же пропал, как его и не было. Я — цыганке: “Сейчас позову городового, отдай деньги”. Она, проклятая, тащит меня за шиворот, и я иду в гипнотизме, воли моей нет, хотя и в трезвом виде. “Баринок, баринок, — она говорит, — не серчай, а то вот что тебе станет. — И указательными пальцами показывает мне отвратительные крючки. — А добрым будешь, золотой будешь — всегда будет так”, — задирает юбку и моей рукой гладит себя по паскудной ляжке, вытаскивает груди, скрипит клыками».

Ведал бы этот окказиональный аристократ, что кажут ему набросок, абрис, черновой план его предстоящих скитаний, падений и взлетов, и под ладонью не увядшая, дряблая плоть, а потаенная карта с грифом «Для служебного пользования», коей бы руководствоваться, кабы надоумили — что это. Пророчествам лучше верить, так оно будет на кого пенять в случае неудачи и проигрыша.

Надо ли уподобляться глупой кукле, деревянному человечку, который, вместо того чтобы внять Говорящему Сверчку, проскрипевшему в каморке под лестницей, шутка сказать, целое столетие и видевшему то, чего не видели и не замечали другие, запустил в советчика молотком.

Говорящий Сверчок-то, древний и немощный, изрекал умные вещи: «Брось баловство, слушайся Карло, без дела не убегай из дома и завтра начни ходить в школу. Вот мой совет. Иначе тебя ждут ужасные опасности и страшные приключения. За твою жизнь я не дам и дохлой сухой мухи».

Не веди себя как Буратино, и коренной обитатель каморки под лестницей мог ему рассказать о том, что находится за куском холста, где нарисован кипящий на огне котелок, пусть у героя не имелось бы золотого ключика, доставшегося по случаю, лишь стечением обстоятельств, открыть дверцу из столетнего дуба все-таки бы удалось, старый пьяница столяр Джузеппе каких только не завел инструментов: и стамески, и молотки, и — как не быть — коловорот. Дверцу бы и ломать не пришлось, достаточно высверлить череду отверстий вокруг замка, а потом вырубить его из дверного полотна. И времени на это потребуется меньше, чем на вереницу головокружительных приключений, результат един: Буратино возвращается в каморку под лестницей, ничуть не поумнев, деревяшка деревяшкой, и разве что в новом кукольном театре ему не пришлось бы сыграть роль себя самого, когда будет показано представление «Золотой ключик, или Необыкновенные приключения Буратино и его друзей». Да что, не найдется занятных историй на этой округлой, как нуль, планете? Те же «Похождения Невзорова, или Ибикус».

Множество историй похожи друг на друга. И только записанные они кажутся разными. А стоит приглядеться, в самом что ни на есть фантастическом отыщется самое что ни на есть взаправдашнее. Вот и приключения Буратино происходят не где-то в абстрактной стране, благоденствующей под властью Тарабарского короля, а в Одессе и окрестностях, правда, чуть преображенных на иностранный манер, будто можно сделать этот город еще иностраннее, заграничней.

Что за шаткие аргументы, дескать, автор черным по ровному белому написал: действие начинается в городке на берегу Средиземного моря. Ан ежели так, не сыграть ли в «холодно, горячо, еще теплее»? Италия? Похоже, но не Италия, хоть автор обмолвился, дескать, она, и монета ходит по рукам итальянская. На том и кончается сходство. Франция? И сходства нет. Греция, Албания? Эка выдумали. Алжир, Марокко, Ливия? Ни боже ж мой! Турция? И не Турция, у тамошних шарманок привешены колокольчики, что А.Н. Толстой отлично знал и не забыл бы упомянуть промежду делом. У российских шарманок колокольчиков нет, кроме того, все до единой местные шарманки — от больших механических для распивочных и трактиров до малых, с которыми бродили по дворам шарманщики, полубезумные от усталости и однообразного треньканья шпеньков, пререкающихся с металлическим валом, — производил в Одессе, на Балковской, дом 191, мастер Иоганн Нечада.

А как же Средиземное море? А вот так. Вдумайтесь, любое море, за исключением разве что Саргассова, есть средиземное. Так оно устроено от начала времен, так и продлится до той поры, когда берега исчезнут, а с ними исчезнут моря, которые и укреплены землей, стиснуты берегами. И дело совсем не в том, что Черное море относится, вместе с Мраморным и Азовским, к бассейну моря Средиземного. Дело совсем не в том.

Замыкая важный жизненный этап, А.Н. Толстой сочинял новую книгу, где подводил итоги, прощался с прошлым. Книга написана, и былые тяготы и невзгоды, да и радости, чего уж, с плеч долой. Такая книга иногда снабжалась посвящением, иногда герои перенимали черты близких автору людей, что было тоже как бы дарственной, но встроенной прямо в текст. В романе «Хождение по мукам» (потом, под названием «Сестры», этот роман, значительно исправленный и перелицованный, стал первой частью трилогии) сразу несколько героинь что-то заимствовали у Н.В. Крандиевской, жены, с которой А.Н. Толстой приступал к очередному периоду собственной жизни (период этот начался раньше, но война, революции, беженство мешали сочинить книгу итоговую, тем не менее роман был написан, есть в нем и персонаж с чертами жены еще предыдущей). Книга «Золотой ключик, или Приключения Буратино» имеет посвящение Л.И. Толстой. И с этой книги начинается другая часть судьбы ее автора. Сказка? Полноте, в рукописи имелся подзаголовок «Новый роман для детей и взрослых», снятый в печатном тексте, как растворилась и специфика романного жанра, на что были свои причины. Автор видел эту историю в обличье романа авантюрного. И, делая иллюстрации для английского, предполагалось, издания, блистательный график Б.Малаховский, хороший знакомый сочинителя, подразумевал вовсе не сказку, а приключенческий роман, наподобие «Графа Монте-Кристо», задуманного, между прочим, А.Дюма-отцом во время путешествия по Средиземному морю.

Вышли два издания — в 1936 и 1937 годах, но художник был арестован, расстрелян, и книга в таком виде издаваться больше не могла. Вместе с иллюстрациями, одобренными, а то и подсказанными А.Н. Толстым, ушло понимание текста, осмысление того, что в нем происходит. История про Буратино, конечно, осталась, только это была уже не та история. Картинки заново нарисовал иной художник. И появилась сказка, вышедшая в серии «Школьная библиотека», а потом издававшаяся множество раз, тон которой менялся в переделках и переизданиях, сообразуясь с новыми иллюстрациями. Сказка, как говорится, долго сказывается, это авантюрный роман читается на одном дыхании, каким бы длинным ни был.

А если это «роман для детей и взрослых», да еще отразивший реалии времен Гражданской войны и повального бегства, названного для благозвучия «великим исходом», самое место событиям разворачиваться в Одессе, городе, населенном черноморскими левантинцами. Потому реалии итальянские, автору почти неведомые, и подменившие их реалии французские, автору известные досконально, а заодно и греческие, и турецкие, и арнаутские, что в малом своем, что в большом изводе, не входят в противоречие, легко сочетаясь, и не столько реалии — их мало, на счет, сколько мелкие подробности, воздушная перспектива, морской ветерок. Кажется, брезентовый шатер балагана воздвигнут в Александровском парке или на Ланжероне. География — несколько причудливая: тут и вотчина Тарабарского короля, и тут же, сделай шаг, Страна Дураков, а еще пустыри, рощи, грязный пруд — объясняется просто. Перед читателями «романа» Одесса того периода, когда город был поделен на сферы влияния, и какие только личины и лица не дефилировали по этим улицам! А вольные слободки! А таинственные катакомбы! А легендарные одесские шахермахеры, обделывающие свои «дела», не сходя с места, изображая, что им это совсем ни к чему.

Вот так, например:

«Буратино дернул за рукав одного мальчишку:

— Скажите, пожалуйста, сколько стоит входной билет?

Мальчик ответил сквозь зубы, не спеша:

— Четыре сольдо, деревянный человечек.

— Понимаете, мальчик, я забыл дома мой кошелек... Вы не можете мне дать взаймы четыре сольдо?..

Мальчик презрительно свистнул:

— Нашел дурака!..

— Мне уж-ж-ж-ж-ж-ж-жасно хочется посмотреть кукольный театр! — сквозь слезы сказал Буратино. — Купите у меня за четыре сольдо мою чудную курточку…

— Бумажную куртку за четыре сольдо? Ищи дурака.

— Ну, тогда мой хорошенький колпачок...

— Твоим колпачком только ловить головастиков... Ищи дурака.

У Буратино даже похолодел нос — так ему хотелось попасть в театр.

— Мальчик, в таком случае возьмите за четыре сольдо мою новую азбуку...

— С картинками?

— С ч-ч-ч-чудными картинками и большими буквами.

— Давай, пожалуй, — сказал мальчик, взял азбуку и нехотя отсчитал четыре сольдо».

Наивная, жадная до развлечений и праздности, обеспечиваемой наличными, публика сама попадает в нечистые руки дельцов.

А славные одесские налетчики! С утра они почти законопослушные граждане, к вечеру становящиеся грозой граждан истинно законопослушных. А продажные власти! А бесчисленные артисты театров, кабаре, шантанов!

Одесса. А то откуда, скажите, у папы Карло, жителя средиземноморского городка, деревянные башмаки? Ведь это не сабо, нет, это «стуколки», обувь босоногих нищих, подошвы из дощечек, с веревочными разболтанными креплениями, в них не ходят, их приволакивают, то и дело теряя на ходу, издавая то и дело звонкое ксилофонное погромыхивание. О «стуколки», равно неудобные что зимой, что летом, носимые в любой сезон, и воспетые в стихах, и отмеченные в мемуарах, их запомнили не только лишь одесситы.

И заметьте важную особенность: в романе для детей «Три Толстяка» — действие его тоже происходит в Одессе, хоть и преображенной, загримированной и обряженной для маскарада, — все кончается победой обычного люда, торжеством социальной справедливости, ежели не революцией, то захватом власти, экспроприацией не одних материальных ценностей, но этого воздуха, этого моря, этих темно-оранжевых берегов, осыпающихся по собственному, им, и никому другому ведомому графику. В «романе для детей и взрослых» ни о какой такой пауперистской справедливости и мысли нет. Куклы, папа Карло даже не в счет, получают собственный театр волею обстоятельств. А жизнь идет своим чередом, не сбиваясь с мерного, чуть пришаркивающего шага. Невдалеке, через площадь, что ли, от театра «Молния» стоит театр Карабаса-Барабаса, правда, сейчас опустевший, труппа в полном составе сбежала, но это уж просчет хозяина, не умел поладить с комедиантами, они и дали дёру туда, где лучше. Читателям продемонстрирован частный случай. Государственный порядок цел и сохранен, институты власти функционируют.

Можно предположить, что автор «Золотого ключика, или Приключений Буратино» руководствовался собственным опытом. В городе почти мирно сосуществовали рядом австрийцы, сербы, греки, французская военная администрация. Радикальной смены всех и вся он — вполне благоразумно — не дожидался, при уходе французов отправился вместе с женой, детьми и бонной к турецким берегам, тогда как автор «Трех Толстяков» видел шатание государственных основ, так шаталась башня с наблюдающим оттуда за историческими катаклизмами доктором Гаспаром Арнери, когда первая попытка свергнуть власть Толстяков не удалась, видел их крушение, что оказалось всего лишь началом решительных перемен. А.Н. Толстой уехал до того, как в городе утвердилась на время советская власть, до того, как вернулась Добровольческая армия, выбив большевиков, и совсем-совсем до того, как советская власть утвердилась окончательно, на десятилетия.

Деникинская контрразведка — учреждение, созданное отнюдь не добрыми самаритянами, хотя и служившими в Добрармии (об этом упоминается в повести о похождениях новоиспеченного графа Невзорова, этого колобка-обывателя, катящегося вдоль мировой истории), но одесская ЧК, сменившая деникинскую контрразведку, даже и не учреждение, а «что-то особенное», говоря по-местному, в чем мог убедиться на собственном опыте тот же В.Катаев.

Опыт этот был до того жесток, что Катаев не решался вспомнить о нем печатно целых полстолетия с лишком, а когда решился, написал повесть, каковую ему не могут простить вот уже лет сорок. В повести имеется картина внезапного и счастливого освобождения героя, спасения от, казалось, неизбежного расстрела.

«На бугристом лице Маркина еще лежала тяжелая тень ночи. Но уже светало. Он велел Диме встать и повел его вниз по множеству лестниц — кухонных и парадных, — по просторным коридорам.

В подвале надо было долго идти, согнувшись под толстыми трубами отопительной системы, но наконец впереди забрезжил утренний свет, и они очутились наверху, во внутреннем дворике, возле кирпичной стены, покрытой плащом плюща, в котором пряталась маленькая потайная дверь. Маркин открыл ее своим ключом. Она взвизгнула и застонала как живая.

— Уходи и больше не попадайся.

Маркин грубо вытолкнул его на улицу, наполовину покрытую еще ночной тенью Александровского парка, до сих пор еще не переименованного».

Листья акаций в этом парке серебряные с изнанки. Одесское солнце, как ни жги, не может переплавить их серебро, листья остаются чудесными массивными украшениями из-под рук ювелира, озаботившегося красотой натуры, а не тяжелыми бесформенными слитками. Так ли было в двадцатых годах, надо справиться в поздних книгах Катаева, в ранних сочинениях, представляется, он старательно обходил молчанием эти места. Канатная, Маразлиевская. Возможно, рассказывал кое-что в кругу очень хороших знакомых, уточняя в ремарке, будто это случилось с приятелем или неблизким родственником, вероятно, в ответ на расспросы А.Н. Толстого о том, как жили и были одесситы во времена, наступившие после его отъезда. А после и было самое главное: «стуколки» — после, чудовищный голод — после, холод зимы, когда на Николаевском бульваре, ныне — Саши Фельдмана, спилили платаны, чтобы сжечь в печках-«буржуйках». Рев мотора грузовика, стоявшего в гараже чрезвычайки, мотора, что работал дни напролет, тоже — после. А.Н. Толстой этого, на счастье, не застал, но он хотел знать подробности, чтобы историческая перспектива была ясна. Он только что завершил роман «Сестры» и собирался писать о похождениях графа Невзорова. Лишних подробностей для прозаика не бывает, когда-нибудь да пригодятся, хозяйство большое, материала поди напасись.

Сколькое изменилось. До эмиграции А.Н. Толстой был известным писателем, одним из лучших, кандидатом в классики, о приятельстве с Катаевым, начинающим поэтом, и рассуждать смешно. Люди из разных миров, А.Н. Толстому и квартира Катаевых показалась убогой, когда он по рекомендации И.Бунина зашел поглядеть, что к чему. Накануне возвращения и после него ситуация изменилась. Катаев не был еще знаменит, но — уже известен, вписался в московскую литературную среду, имеет уйму знакомых. Теперь они словно братья, старший и младший, не разлей вода. А.Н. Толстой везде таскает с собой Катаева, а возник разговор об издании произведений молодых писателей, он, чего мелочиться, отдает все деньги, выделенные издательством «Накануне» для общего сборника, одному Катаеву. И пито было вволю, ох, сколько пито, и говорено в квартире 2а дома 4 по Мыльникову переулку. Тогда-то, скорее всего, — после окончательного возвращения А.Н. Толстого прежней близости не было, играли фанфары, звенели литавры, вернулся новый советский классик, — Катаев и рассказал о злоключениях то ли приятеля, то ли неблизкого родственника, собеседник кое-что переспрашивал, кивал головой, раскуривал трубку, не будь дурак, понимая, что за родственник или приятель ждал полгода расстрела и был отпущен на все четыре стороны, выведен не в расход под рокот мотора, а на безлюдную улицу, где через дорогу парк. Для повести или романа история не пригодилась, мало деталей, а расспрашивать да переспрашивать — и не так поймут. Но история навсегда связалась в памяти с Одессой, морем, Александровским парком, где веет морской ветерок.

Конечно же история эта, разыгранная в декорациях эпохи, объяснена с помощью таких слов, как «справедливость», «народ», «социальный», быть не может. Это история о силе обстоятельств, внезапной удаче, счастливом жребии, выпавшем невзначай и вдруг, когда будто бы приперт к стене, а в дверь ломятся враги, с которыми не совладать. Жизнь висит на волоске, приходится верить пророчествам, глупым предсказаниям, что внезапно сбываются.

Папа Карло отдирает от стены потрескавшийся старый холст, за ним все затянуто паутиной, разведи ее, обнаружится таинственная дверца. Ключик повертывается в скважине замка. Сначала звучит негромкая музыка. Папа Карло толкает дверцу. «Со скрипом она начала открываться». И, неся перед собой огарок свечи, идут герои по крутой темной лестнице, пока не обнаруживается каменная площадка.

«Буратино обеими руками приподнимал истлевший войлок — им было занавешено отверстие в каменной стене. Оттуда лился голубой свет.

Первое, что они увидели, когда пролезли в отверстие, — это расходящиеся лучи солнца. Они падали со сводчатого потолка сквозь круглое окно».

Те же коридоры, лестницы, дверца, пространство, заполненное утренним светом, только чуть в другом порядке. И приключения Буратино заканчиваются не в зале с кукольным театром посредине, а в балагане над морем (адреса указаны выше).

Следует повторить, хотя бы и для того, чтобы увериться самому: множество историй похожи друг на друга. Сходство куда сильнее различий.

Вот и в романе для детей о Трех Толстяках из безысходной ситуации одно спасение — подземный ход, который начинается на кухне, в кастрюле без дна, то есть приспособлении, в каковом при всем желании нельзя ничего приготовить, как нельзя наесться из котелка, что кипит над очагом, нарисованным на куске старого холста в каморке под лестницей. И этот подземный ход оканчивается среди зелени, на огороде, что таинственным образом граничит с площадью, где разместилось множество балаганов.

О чудесный огород! Тут растут капустные кочаны. Вы когда-нибудь близко видели капусту на грядках? Капусту, фигурально выражаясь, лицом к лицу? Капусту, освещенную лучами утреннего солнца? Листья ее покрыты крупной росой, капуста сверкает, она будто отлита из серебра. Она прекрасна.

2019