Иван Алексеевич Бунин написал «Жизнь Чехова». И не написал. Почему? Много раз подступал, отказывался. Хотел — и не получалось. Отрывки, заметки, мемуарные фрагменты, подготовительные материалы — все было недостаточно. Позже написала Вера Николаевна Муромцева-Бунина. «Не успел» — оправдательная, щадящая Бунина отговорка, затемняющая объем их, старшего и младшего, отношений, включая отношения писательские. Настоящий художник, писатель, не умирает, пока не сделано, не завершено то, к чему он был призван.

Бунину не было дано, не было позволено написать о жизни Чехова.

Бунинская манера задним числом, то есть в поздние годы, выговаривать людям, какие они лживые, микшируется фразой очерка (1936) о Горьком: «Это было время (имеется в виду время на Капри. — Е.С.), когда он был наиболее приятен мне» (1, с. 182)[1].

Это после того как нарисован нелицеприятный портрет Горького. Есть раннее высказывание о Чехове: «Жить в Аутской даче мне было приятно» (2, с. 649). Все чеховское семейство было ему приятно. Сам хозяин — простой и добрый человек. Приятно-неприятно — кредо. Чехов дал Бунину прозвище Букишон: молодой поэт похож на французского маркиза. Приятно! Мстительное чувство нелюбви к Горькому Бунин не укротил. Чувству нелюбви к Чехову воли не дал. Оно прорывалось из-под преувеличенных признаний в любви. Он всячески удерживался от того, чтобы обнаруживалось, всплывало наружу высокомерие дворянина к «сыну лавочника». Дворянство свое Бунин возвеличивал безмерно. А Чехов сыном лавочника не был. Он был крестьянским сыном. Мещанскую среду он по каплям, как рабскую кровь, выдавливал из себя безжалостно.

То, что Иван Бунин воли не давал настоящим чувствам к Чехову, очевидно уже в первом письме молодого автора. Убедила написать и отослать письмо Антону Павловичу Варвара Пащенко, в то время любимая женщина Бунина. Это факт внешний. Просительные интонации здесь схлестываются именно с высокомерием. Настрой, подбор слов, налет льстивого подлаживания, подтекст — бунинские: «...вы самый любимый мной из современных писателей, и так как я слыхал от некоторых моих знакомых (харьковских), знающих вас, что вы простой и хороший человек, — то “выбор” мой “пал” на вас. К вам я решился обратиться со следующей просьбой: если у вас есть свободное время для того, чтобы хоть раз обратить внимание на произведения такого господина, как я, — обратите, пожалуйста. Ответьте мне, ради Бога, могу ли когда-нибудь прислать вам два или три моих (печатных) рассказа и прочтете ли вы их когда-нибудь от нечего делать, чтобы сообщить мне несколько ваших заключений» (3, c. 171–172).

Позже Иван Алексеевич очень досадовал, что письмо написал и отослал.

Чехов был приятен Бунину все годы их так называемой дружбы. В 1904 году Чехов умер. Бунин остался наедине с художественным миром Чехова. И стало Бунину неприятно.

«В прозе раннего Бунина мало устоявшегося: один рассказ в духе Толстого, другой — в манере Чехова (таковы “Учитель”, “На даче”, “Без роду племени”), третий — легенда о Велге — в романтическом стиле молодого Горького. Будто три разных писателя пишут, и у Бунина того, что дает физиономию таланту, пока нет, он еще не признал в лицо свою тему, не расслышал в себе музыку свою. Возмужание и самоопределение таланта Бунина — это его обособление, спор не только с Толстым, но и с Чеховым» (4, с. 169).

Не в споре дело.

Бунину непонятно, какую дорогу выбрать. Как Константину Треплеву, который пока не появился на свет. Иван Алексеевич признается любимой женщине: «О, деточка, если бы ты знала все эти мечты о будущем, о славе, о счастии творчества...» (5, с. 30). Это почти калька со слов Нины Заречной о славе и счастье творчества. Нины тоже пока нет. Как Чехов угадал мечты о славе не в Косте и не в Нине — в Иване Бунине, не зная Ивана Бунина?

Писатели познакомились 12 ноября 1895 года. Пьеса «Чайка» только-только написана. «Чайка» закончена в ноябре 1895 года. В 1896 году опубликована в «Русской мысли» в декабре. Как удалось Чехову-драматургу свободно проникнуть в молодые души и верно выписать внутреннее брожение, тревожное состояние того, кто хочет стать писателем ли, актрисой ли?

В марте 1896 года Бунин выбрал второго после Чехова «конфидента» — Льва Толстого — и написал классику исповедальное письмо.

Из письма Толстому: «...прежде всего — удивительно отрывочно все в моей жизни! Знания самые отрывочные, и меня это мучит иногда до психотизма: так много всего, так много надо узнать, и вместо этого жалкие кусочки... До боли хочется что-то узнать с самого начала, с самой сути! <...> Потом в отношениях к людям: опять отрывочные, раздробленные симпатии, почти фальсификация дружбы, минуты любви... А уж на схождение с кем-нибудь я и не надеюсь» (6, с. 113–114).

Про фальсификацию дружбы сильно сказано. Нервно. Бесстрашно. Далее в письме вдруг открывается: Бунин согласен с тем, о чем написано в пьесе Треплева. Исповедальное письмо словно бы основано на отголосках, на почти дословных цитатах из пьесы Константина Гавриловича. Сравним.

«Чайка»:

Треплев. <...> Пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет.

Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

Из пьесы Треплева:

Нина. <...> Все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа... (2, т. 13, с. 13).

Из письма Толстому: «...при жажде жизни и мучениях от нее, еще знать, что и конец вот-вот: <...> в лучшем случае могу прожить двадцать пять лет еще, а из них десять на сон пойдет. Смешной и злобный вывод! Много раз я убеждал себя, что смерти нет, да нет, должно быть, есть, по крайней мере, я не то буду, чем так хочу быть. И не пройдет ста лет, как на земле <...> не останется ни одного живого существа, которое так же, как я, хочет жить и живет (разрядка Бунина. — Е.С.) — ни одной собаки, ни одного зверька и ни одного человека — все новое!.. А во что я верю? И ни в то, что от меня ничего не останется, как от сгоревшей свечи, и ни в то, что я буду блуждать где-то бесконечные века... Где эта наша земля маленькая, даже весь мир с бесчисленными мирами? Положим, он вот такой, ну хоть в виде шара, а вокруг шара что? Ничего? Что же это такое “ничего”, и где этому “ничего” конец, и что, что там, за этим “ничего”, и когда все началось, что было до начала — достаточно это подумать, чтобы не заикаться ни о каких выводах!» (5, c. 55).

Пьеса возбудила в нем и страх смерти, и желание ее победить, те «проклятые» вопросы, которые всю жизнь его мучили, которые он пытался разрешить и для себя, и для героев своей прозы, неизбежно возвращаясь к этому «ничего». Видимо, персонажи «Чайки», не исключая и Тригорина с его нелюбовью к себе как к писателю, жестким приговором «я пейзажист» — тревожили Бунина глубоко и серьезно. Пьеса «Чайка» в художественном мире Чехова стала для Бунина исключительной. Здесь кроется грандиозная вспышка сознания: Чехов угадал то, что Бунин в себе ненавидел. Чехов стал соперником. Надо было победить его власть, чтобы победить себя, успокоить бесконечные собственные терзания.

17 декабря 1898 года Иван Бунин с юной женой Анной Цакни был в Художественном театре на премьере «Чайки». Уничижительных высказываний о «Чайке», как о других пьесах Чехова, нет.

В 1910 году, 17 января, Художественный театр отмечал 50-летие со дня рождения Чехова. Немирович-Данченко попросил Бунина выступить с воспоминаниями о Чехове. Воспоминания впервые были опубликованы в 1905 году в сборнике «Памяти Чехова» в горьковском издательстве «Знание». Этот текст и был повторен на юбилейном утреннике. Бунин писал: «Мое выступление вызвало настоящий восторг, потому что я, читая наши разговоры с Антон Павловичем, его слова передавал его голосом, его интонациями, что произвело потрясающее впечатление на семью: мать и сестра плакали» (5, c. 137).

Другими словами, это был моноспектакль, театр одного актера. Бунину лестно, что сам Станиславский и сам Немирович через некоторое время пришли к нему, увидели в нем талантливого актера, того, кто умеет перевоплощаться в другого. Они предложили ему вступить в труппу и даже сыграть Гамлета: тогда начинали работу с Гордоном Крэгом и искали артиста на главную роль. Иван Алексеевич отказался. Не актерского успеха ему надобно. Такой успех ненадежен, капризен, сиюминутен, невечен. Он, писатель, жаждет настоящей славы.

Друг Чехов — писатель пьес для МХТ. И слава! Друг Горький — писатель пьес для МХТ. И слава! Друг Андреев — писатель пьес для МХТ. И слава! Друг Найдёнов — прославлен пьесой «Дети Ванюшина». Она с успехом идет в крупных театрах: в Москве у Корша, в Петербурге у Суворина. В МХТ принята к постановке пьеса Юшкевича «Miserére».

Бунину необходимо стать писателем пьес, чтобы стать сверхуспешным, прославиться, быть выше и ярче всех. Он, работая в газете «Орловский вестник», хочет стать писателем пьес. Тому есть самые ранние свидетельства. В 1891 году вышел первый сборник бунинских стихотворений. Молодой поэт пока лично с Чеховым не знаком. МХТ еще не родился, но гремят и в центрах, и в провинции чеховские пьесы-шутки. Сыгран «Иванов». В 1890 году, в письме от 27 июля, Бунин признался брату Юлию: «...как ты думаешь, на что я решился? Драму пишу!.. Попытка не пытка... Может, выйдет и жалкая штука, — да если мне хочется писать? Кончу, должно быть, в середине августа и пришлю тебе...» (5, c. 25).

Не вышло даже жалкой штуки. Первая попытка покорить вершину писательства не удалась. То, что пьеса — вершина писательского мастерства, он знал. В год 25-летия литературной деятельности на вопрос, думал ли о пьесе для театра, он ответил: «Да... Часто мне хотелось написать что-нибудь для сцены. Влекла меня и сама форма. <...> В драме, ее стремительном, сильном, сжатом диалоге — так многое можно сказать в немногих словах. Тут приходится концентрировать мысль, сжимать ее в точные формы. <...> Тут такой простор для широчайших обобщений, тут так много влекущего. <...> Тут можно дать картину мощных страстей, люди, история, философия, религия — все может быть взято в такой яркой форме» (5, c. 188).

Бунин дал блестящее, ёмкое определение существа любой пьесы. Однако «стремительный, сильный, сжатый диалог», «многое в немногих словах» не были дарованы таланту Бунина, в том числе и его таланту прозаика. Этот писатель начисто лишен дара диалога. Чехов даром диалога был наделен от Бога. В таком неравенстве, разнонаправленности устремлений — ключ к тайному соперничеству Бунина с Чеховым. Чехова, чтобы понять, надо было победить сначала как прозаика — на первоначальном этапе вхождения в большие писатели. Потом, чтобы окончательно выйти в лидеры и прославиться, — как драматурга, писателя пьес. В «Жизни Арсеньева» Иван Алексеевич бесстрашно признался: «Новый рассказ Чехова! В одном имени было что-то такое, что я только взглядывая в рассказ, — даже начала не мог прочесть от завистливой боли того наслаждения, которое предчувствовалось» (7, т. 6, с. 229).

Очень по-бунински — Чехов как власть наслаждения. Побороть инстинкт наслаждения писатель не в силах. Стихи были, фельетоны были, были театральные рецензии, газетные репортажи. Была проза. Проза удается более всего, хотя Вера Муромцева считала, что Бунин недооценен как поэт. Уместно вспомнить краткое, меткое мнение Антона Павловича о Бунине-прозаике: «...“Осень” Бунина сделана несвободной, напряженной рукой, во всяком случае купринское “В цирке” гордо выше. “В цирке” — это свободная, наивная талантливая вещь, притом написанная несомненно знающим человеком» (2, т. 12, с. 477).

Пьеса не дается принципиально. Попытки написать пьесу оборачивались пыткой. Он этот внутренний ожог, «солнечный удар» определил сам — завистливая боль. Чехов в его душе болит постоянно, не отпускает. Начиная с прозы раннего периода, Бунин с разных сторон пытался разобраться в своем великом удивлении перед Чеховым, проникнуть в чеховскую природу творчества — дар диалога — и не мог, и доходил «до психотизма», и все больше погружался в несвободу, зависимость от чеховского художественного мира. В точке непроявленности, закрытости Чехова для Бунина завязан узел бунинского соперничества. Вечная погоня за лидером. И от бессилия — снижение смысловых понятий, тем, мотивов, образов до уровня собственных «отрывочных, раздробленных симпатий». Поэт Антонин Ладинский, быть может, впервые деликатно вбросил в контекст «Бунин–Чехов» трезвое слово «соперничество». В 1955 году написано: младшему относительно старшего было свойственно «нечто вроде соперничества в хорошем смысле слова» (8).

Выступлению на сцене МХТ в 1910 году Бунин предпослал небольшое предуведомление: он с особенным удовольствием читает о Чехове в том театре, который столько сделал, чтобы дать русскому обществу ясное понимание Чехова. Выходило: именно пьесы, которым дал жизнь МХТ, прояснили для народа личность и творчество старшего друга. Отсюда любовь русского общества. Позже (1944) в лучшем, любимом своем рассказе «Чистый понедельник» Бунин зло иронизировал и над МХТ, и над умершим Станиславским, и над живыми Качаловым и Москвиным. А героиня рассказа о памятнике Чехову скажет: «Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра» (7, т. 7, с. 244, 248). Он, надо заметить, был возмущен названием нового московского театра: «Почему свой театр Станиславский и Немирович назвали “художественный” — как бы в отличие от всех прочих театров? Разве художественность не должна быть во всяком искусстве? Разве не претендовал и не претендует каждый актер в каждом театре быть художником, и разве мало было в России и во всех прочих странах актеров-художников?» (9, с. 8).

И с легкостью припечатал: «Да, Станиславский был очень глуп» (9, с. 9).

Для народа, стало быть, театр Станиславского и Немировича прояснил Чехова, для Бунина — нет. Поскольку, при всей безграничной любви, «третировал его пьесы» (10, c. 592); не любил их, за исключением «Чайки»; мог позволить себе «что-то очень существенное (скажем, театр) и не принимать» (11, c. 249). Напомню лишь одно бунинское высказывание. Он посмотрел в МХТ «Вишневый сад». Имея в виду декорационное решение В.А. Симова, написал: «...вопреки Чехову, нигде не было в России садов сплошь вишневых: в помещичьих садах бывали только части садов, иногда даже очень пространные, где росли вишни, нигде эти части не могли быть, опять-таки вопреки Чехову, как раз возле господского дома, и ничего чудесного не было и нет в вишневых деревьях, совсем некрасивых, как известно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими листочками в пору цветения (вовсе не похожими на то, что так крупно, роскошно цветет как раз под самыми окнами господского дома в Художественном театре)» (2, c. 674–675).

Не в том дело, что спектакль не понравился. Бунин упрекал драматурга не только в незнании помещичьих усадеб или в ложном представлении о настоящих вишневых садах и вишневых деревьях с их корявостью. И даже не в том, что снова вырывается здесь из-под спуда высокомерие господина Бунина. Упрек гораздо более серьезен: не знал русского пейзажа — России не знал, то есть в пьесе соврал про жизнь. Строго говоря, Бунин Чехова обвинял в преднамеренном искажении действительности. Это не первый случай, когда писатель связал фамилию Чеховых с ложью. Он, позже, перед смертью, перечитывая упомянутый «Сборник памяти Чехова», отметил про свои же воспоминания: «Написано сгоряча, плохо и кое-где совсем неверно, благодаря Марии Павловне, давшей мне, по мещанской стыдливости, это неверное» (12, c. 264).

Он неуважительно отнесся к близкому другу, женщине, которой когда-то, мыкая жизнь близ Чехова в Ялте, пытался сделать предложение (13). Он подчеркнул мещанство сестры Чехова. И Антон, и Мария втиснуты в обойму нечестивцев.

Согласимся, все это странно. Бунин считал себя самым близким другом Чехова, посвящал ему стихи («Художник»), писал-переписывал воспоминания, буквально заклиная себя и весь читающий люд, что Чехов — великий талант. Между тем движет его помыслами и действиями противоположное чувство, и он не может справиться с чем-то ему неподвластным.

Важны и следующие «отказные сюжеты».

В 1911 году Мария Павловна просила Ивана Алексеевича написать предисловие к письмам брата. Был получен отказ. История издания писем началась в 1904 году, сразу после смерти Чехова. Бунин тогда задумал издать письма в «Знании» и хотел получить от Марии Павловны и Книппер автографы. Писем они ему не отдали. И теперь Бунин отказывает Марии Павловне. Вот обоснование: «Письма восхитительны и могли бы дать материала на целую огромную статью. Но тем более берет меня сомнение: нужно ли мне писать вступление к ним? Крепко подумавши, прихожу к заключению, что не нужно. Ибо что я могу сказать во вступлении к ним? Похвалить их? Но они не нуждаются в этом. Они — драгоценный материал для биографии, для характеристики Антона Павловича, для создания портрета его. Но уж если создавать портрет, так надо использовать не один том их, а все, да многое почерпнуть и из других источников. А какой смысл во вступительной заметке?» (2, c. 403–404).

Мария Павловна издала письма в собственной редакции в 1912–1916 годах. Отношения Бунина с драгоценным материалом закончились в последние часы его жизни: на столе остались тома с чеховскими письмами. Желание Ивана Алексеевича победить «любимого» писателя, доказать, что он, нобелиат, — выше, прославленнее, прояснить для себя портрет Чехова, проникнуть в тайну такого, а не иного дара — осталось при нем. Неотступные попытки одоления «чеховского плена» и внутренней несвободы — также.

Вот еще один «отказной эпизод» в истории отношений «Бунин и Чехов». Мария Павловна мечтала о том, чтобы он написал биографию Чехова для издательства Маркса. Начались переговоры. Бунин хотел, очень хотел. Не написал. Не суждено было мечте Марии Павловны сбыться. Возможно, страх упрощения чеховской личности, ненависть к беллетризации в биографической книге отбирали у биографа силы. Суть, однако, в страхе другого масштаба. Суть в том, что Иван Алексеевич столкнулся с моцартианством Чехова. Моцартианство это постепенно, но неизбежно открывалось Бунину в легком, кажется, простом и хорошем человеке и писателе. Мощный удар по самолюбию такого господина, как Бунин. В нем-то не было ничего моцартианского. Желчному, ему не дано ни легкости, ни простоты, ни доброты. Сюжет пьесы «Моцарт и Сальери» возникает почти стихийно. Не в бытовом плане — зависть и ее последствия. Точнее, не только в этой, горизонтальной, плоскости. Возникает в высшей степени сложная коллизия, связанная с приближением к понятию писательского призвания как Божьего поручения. К тому, что сам Иван Алексеевич назвал «муками Тантала»: «Всю жизнь я страдал от того, что не могу выразить того, что хочется» (5, c. 170).

Пытка пьесой и театром резко показывает глубину раздвоения художника слова Бунина, разлад между тем, на что способен, а на что нет силы. В 1937 году Бунин окончательно признался, что не хочет «обжигаться огнями рампы»: «Ну, какой я драматург, это не моя сфера, мне ближе всего созерцание, а не действие. Начать писать пьесы — это полностью настроить свою лиру на другой лад, полностью переключиться на другие законы жанра, а я этого не хочу, и это не для меня» (5, c. 313).

Тем не менее попыток не оставлял. В Русском драматическом театре в Париже была обещана в сезоне 1937/38 года драма Бунина. Он вместе с Борисом Зайцевым, Марком Алдановым, Сергеем Лифарём входил в состав правления парижского театра. Бунинской премьеры не было. Но состоялась премьера пьесы Владимира Набокова «Событие». Пьеса «прошла прекрасно» (14, c. 138–141). То, что Набоков-Сирин сразу прославился как драматург, стал человеком театра, подбавило напряженности в историю очередного соперничества: теперь, в эмиграции, Бунина и Набокова.

И наконец, небесполезно вспомнить, на мой взгляд, важнейшую для темы «Бунин и Чехов» ситуацию. Историю с мемуарами Лидии Авиловой. Ее воспоминания «А.П. Чехов в моей жизни» — сильная провокация для Бунина, для его работы над книгой «Жизнь Чехова». Кажется, Антон Павлович стал Букишону вполне ясен: он — как я! Всю жизнь хотел, искал большой, настоящей любви — и вот свершилось! Чехов и Авилова нашли друг друга, полюбили. Роман, правда, был тайным. Бунин, что называется, судил по себе, хотя его романы тайными не были. Именно Авилова, признавался писатель, русская красавица, «кровь с молоком» (тут же пояснял, что ему ненавистна подобная смесь) открыла ему глаза на натуру Чехова.

Отстраняясь от хитроумных построений любовного сюжета «Авилова — Чехов», стоит сопоставить лишь два признания писательницы. Первое — о себе: «Я <...> насквозь, прямо неистово — женщина. Мне с детства нужны романы, всякие чувства, поэзия, красота, мечта и еще <...> нужно писать изнутри, писать до самозабвения, до слез, не умом, а всеми этими чувствами, мечтами...» (15, c. 219).

Вот и написала «неистовая женщина» о несбывшейся мечте. О «красивом романе» с Чеховым. Второе — о Чехове. В 1918 году она откровенничала в «Дневнике»: «Про Чехова я не сказала бы, что он великий человек и великий писатель. Конечно, нет! Он — большой симпатичный талант и был умной и интересной личностью» (16, c. 555).

Чувства, выраженные в дневниковых строчках, припахивают женской обидой. Скажу резче — мстительностью. Похоже, Лидия Авилова переняла бунинскую привычку задним числом корректировать собственные взгляды на тех, с кем «дружила».

Ее воспоминания о Чехове (что убедительно доказано исследователями) целиком выдуманы, пусть и опираются на некоторые реальные факты. Бунина, однако, мемуары убедили в том, что природа чеховского творчества, оказывается, полностью зависима от отношений с женщинами, от любовной страсти. Не почувствовав фальши в воспоминаниях русской красавицы, Бунин поддался восторгу «совпадения» с Чеховым хотя бы в такого рода чувственном удовольствии. И невольно выдал собственную страшную тайну — насколько был он от Чехова далек. И насколько тип бунинского художественного мастерства был угадан Чеховым в пьесе «Чайка».

Литература

1. Бунин И.А. Горький // Наш современник. 1990. № 11.

2. Бунин И.А. Из незаконченной книги о Чехове / Публ. Н.И. Гитович // Литературное наследство. Т. 68: Чехов. М.: АН СССР, 1960.

3. Из переписки И.А. Бунина. Публикация и примечания А.К. Бабореко // Новый мир. 1956. № 10.

4. Лакшин В. Чехов и Бунин — последняя встреча // Вопросы литературы. 1978. № 10.

5. Бабореко А. Бунин. Жизнеописание. М.: Мол. гвардия, 2009. (ЖЗЛ.)

6. Лидин В. Друзья мои — книги. М.: 1962. В.Лидин, который впервые опубликовал письмо, считал, что оно не было отправлено.

7. Бунин И.А. Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. литература, 1966.

8. Ладинский А. Последние годы И.А. Бунина // Литературная газета. 1955. 22 октября.

9. Бунин И.А. О Чехове: неоконченная рукопись. Предисловие М.А. Алданова. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955. Часть вторая.

10. Горелов А. Звезда одинокая. И.Бунин // Три судьбы. Л.: Сов. писатель, 1976.

11. Михайлов О. Строгий талант. М.: Современник, 1976.

12. Муромцева-Бунина В. Беседы с памятью. Жизнь Бунина. М.: Проза, 2019. Гл. 6.

13. Иванова Н.Ф., Головачёва А.Г. «Сколько вокруг нас трагедий!..» (Сюжет из жизни И.А. Бунина и М.П. Чеховой) // Чеховские чтения в Ялте. Вып. 25: Чехов и время. Драматургия и театр: Сб. науч. тр. Ялта: Крымский лит.-худ. мемориальный музей-заповедник, 2021. С. 223–224. См. также: Иванова Н.Ф. Иван Бунин и Мария Чехова. Музей-заповедник А.П. Чехова «Мелихово», 2023.

14. Литаврина М. Русский театральный Париж. СПб.: Алетейя, 2003.

15. Авилова Л.А. Рассказы. Воспоминания. М.: Сов. Россия, 1984.

16. Переписка А.П. Чехова: В 3 т. Составление и комментарии М.П. Громова. М.: Наследие, 1996. Т. 1.