К 120-летию со дня рождения

Не исключено, что у некоторых читателей сразу возникнет вопрос: а при чем здесь Арбат? Ибо Михаил Александрович Шолохов (1905–1984) всю жизнь прожил в станице Вёшенской, в Ростовской области. Изучение биографических сведений о писателе убеждает нас в обратном: в столице Шолохов провел немало времени. В арбатских переулках в общей сложности он прожил (с перерывами) более трех десятков лет...

В 1942 году в результате немецкой бомбежки был разрушен шолоховский дом в Вёшенской, погибла мать писателя, Анастасия Даниловна. Серьезно пострадал и архив: «Рукописи “Тихого Дона” погибли во время обстрела немцами станицы Вёшенской: две небольшие бомбы попали в этот дом, где мы сейчас разговариваем, рукописи находились здесь, много вещей и бумаг растащили из дома. Найти концы сейчас трудно, такая же участь постигла и письма читателей по поводу “Тихого Дона”», — рассказывал писатель литературоведу В.Васильеву в 1947 году.

Восстановление дома в Вёшенской требовало больших усилий и времени. И осенью 1944 года Михаил Шолохов получает от государства московскую квартиру (№ 44) в большом восьмиэтажном (так называемом сталинском) доме № 19 в Староконюшенном переулке. Здание построено в 1933–1938 годах по проекту архитектора Ф.М. Терновского. Его размеры поражают и сегодня. В этом доме и поселилась большая семья Шолоховых: Михаил Александрович и Мария Петровна, их дети — Светлана, Александр, Михаил, Мария. Сыновья стали учениками московской школы. В Староконюшенный писатель часто приезжает с фронта, где служит военным корреспондентом. Демобилизовали его в 1945-м в звании полковника.

И все же становиться москвичом навсегда писатель не собирался. Когда в 1946 году в Московской области началось строительство дачного поселка Мозжинка под Звенигородом для членов Академии наук СССР (в качестве поощрения от советского правительства), личная дача там полагалась и Шолохову, как академику. Однако он попросил разрешения выстроить вместо разрушенного новый дом в станице Вёшенской. Дом строился по проекту архитектора В.В. Баринова силами управления делами ЦК ВКП(б) и в январе 1949 года был полностью готов к проживанию. Примечательно, что выделенного из госбюджета лимита на строительство не хватило, а посему Михаилу Шолохову пришлось взять денежную ссуду в кассе управления делами ЦК ВКП(б). В музее писателя в Вёшенской хранится интересный документ — письмо главного бухгалтера Управления делами ЦК ВКП(б) А.Бакулина к М.А. Шолохову с напоминанием о задолженности в сумме 449 212 рублей 1 копейки на 1 ноября 1950 года. Деньги большие. Ссуду писатель погашал до 1974 года. Хорошо еще, что квартиру в Москве дали бесплатно!

Но как бы ни хороши были условия жизни в столице, Михаилу Шолохову здесь не шибко работалось. Зато в Вёшенской (на своей малой родине) Михаил Александрович вновь брался за перо. Все, кто был в Музее Шолохова в Вёшенской, могут судить, в каких условиях творил Нобелевский лауреат: большая усадьба с садом и гаражом, добротный каменный двухэтажный дом, где всему находилось место: рабочему кабинету и столовой, спальне и даже охотничьей комнате. Разве в Москве такое возможно? Хотя не всем коллегам выбор Михаила Шолохова был по сердцу. Например, Александр Твардовский, подыскивая новую дачу в Подмосковье, 19 октября 1962 года сетует в своем дневнике на внешний вид домов, которые приходится смотреть, считая их слишком официальными и помпезными для литератора: «Внешним образом из этой кучи-малой не уйти иначе как в “коттедж” по шолоховскому проекту, что куда еще стыдней». Имеется в виду именно стиль постройки — не дом, а «коттедж». Цитата из дневника Твардовского — это лишь один из многочисленных эпизодов, характеризующих сложные отношения между классиками советской литературы. Не нам их судить.

Но в Москву Шолохову все равно приходилось приезжать, в том числе по общественным и издательским делам. И вот что интересно — он по старой привычке иногда останавливался в гостинице «Москва». Вот один из подобных случаев. 1 января 1957 года открывшие «Правду» читатели увидели там рассказ «Судьба человека». Произошел тот самый случай, когда название газеты оправдало ее содержание. Впервые со страниц главной газеты страны люди узнали кусочек правды — о тяжелой судьбе попавших в плен советских солдат. Шолохов нигде не мог напечатать рассказ — его просто боялись публиковать, тогда, отчаявшись, он положил его в конверт и отослал по адресу, который в нашей стране знает каждый человек: Москва, Кремль. Тогда письма доходили до адресата, и причем быстро. Никита Сергеевич Хрущев, прочитав печальную историю Андрея Соколова, не откладывая, позвонил Шолохову, но того никак не могли отыскать. Думали, что писатель в Вёшенской на рыбалке, а оказалось — в гостинице «Москва». Михаил Александрович услышал от Хрущева немало теплых слов. Первый секретарь ЦК КПСС решил, что самое место для такого рассказа — в «Правде». В дальнейшем Хрущев взял писателя с собой в поездку по Америке. Так рассказывал Сергей Хрущев.

В 2025 году исполняется 60 лет присуждению Михаилу Шолохову Нобелевской премии по литературе. Именно в те годы, когда Шолохов жил в Староконюшенном, и началась его так называемая Нобелевская эпопея. Интересен такой факт: впервые о возможности присуждения Шолохову Нобелевской премии написали не советские газеты, а шведские и не в 60-е годы, а еще в конце 30-х. Не случайно в дневнике Александры Коллонтай читаем: «Нобелевский комитет по присуждению мировой премии за беллетристику присудил премию Бунину как лучшему русскому писателю. Почему не Горькому? Почему не Шолохову? Его знают и любят в Скандинавии» (запись от 13 декабря 1933 года). В Швеции «Тихий Дон» назвали не иначе как советским аналогом романа «Война и мир» Льва Толстого. После перенесенных человечеством тяжелых испытаний в период Второй мировой войны и победы над фашизмом вероятность присуждения Шолохову премии стала чрезвычайно высока, ибо хорошо известный в мире советский писатель по праву ассоциировался со своей социалистической родиной, которая сыграла решающую роль в разгроме гитлеровской Германии.

Однако до официального выдвижения Шолохова собственной страной прошло более десяти лет. И связано это событие с писателем Сергеем Николаевичем Сергеевым-Ценским, удостоенным в 1941 году Сталинской премии первой степени за роман «Севастопольская страда». Именно к нему в 1953 году и обратился Нобелевский комитет с предложением выдвинуть советского писателя на Нобелевскую премию. Скорее всего, выбор именно Сергеева-Ценского в качестве номинатора был вызван тем, что еще в 1943 году его избрали в Академию наук СССР. Писателей-академиков тогда в Советском Союзе было мало, и уж конечно не звание Сталинского лауреата надоумило шведов послать Сергееву-Ценскому письмо, ибо в Швеции тоже была своя Академия наук. Кстати, самого Шолохова избрали в Академию наук в 1939 году, что серьезно повышало его шансы в глазах разборчивых шведов.

С.Н. Сергеев-Ценский не решился ответить без совета с руководящими товарищами. И правильно сделал, но в ЦК КПСС растерялись и потому слишком долго решали, как быть: либо отказаться от предложения «этой общественной организации, являющейся инструментом поджигателей войны», либо выдвинуть «одного из писателей как активного борца за мир», как следует из сохранившегося письма Б.Н. Полевого М.А. Суслову от 21 января 1954 года. В результате отважились выдвинуть самого известного советского писателя и «борца за мир» Шолохова, о чем и сообщалось в решении секретариата ЦК КПСС от 23 февраля 1954 года:

«1. Принять предложение Союза советских писателей СССР о выдвижении в качестве кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1953 год писателя Шолохова М.А.

2. Согласиться с представленным Союзом советских писателей текстом ответа писателя Сергеева-Ценского Нобелевскому комитету при Шведской академии».

А утверждено это решение было высшим органом в стране — Президиумом ЦК КПСС 25 февраля 1954 года. Вот как все серьезно делалось.

Только все это было уже бесполезно — пока советские чиновники все взвешивали-перевешивали на своих номенклатурных весах (будто «народный контроль»), срок подачи заявки истек. Волокита, зятягивание решения вопроса — все это фирменные штучки не только отечественных бюрократов, но и их европейских коллег. Ибо бюрократ боится одного: инициативы, считая, что она наказуема. А потому вместо того, чтобы разрешить, лучше запретить. Так будет надежнее. Бумажный вихрь, возникший вокруг невинного вроде бы письма из Швеции (мало, что ли, людей каждый год выдвигают на премию?), привел к образованию кипы документов, заполонивших ныне российские архивы. Чего в них только нет. Вот, например, письмо в Швецию от Сергеева-Ценского: «Отвечая на Ваше обращение, я считаю за честь предложить в качестве кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1953 год советского писателя Михаила Александровича Шолохова. Он пользуется мировой известностью как большой художник слова, мастерски раскрывающий в своих произведениях движения и порывы человеческой души и разума, сложность человеческих чувств и отношений. Сотни миллионов читателей всего мира знают романы Шолохова “Тихий Дон” и “Поднятая целина” — произведения высоко гуманистические, проникнутые глубокой верой в человека, в его способность преобразовать жизнь, сделать ее светлой и радостной для всех. “Тихий Дон”, “Поднятая целина” и другие произведения Шолохова, по имеющимся в моем распоряжении сведениям, вышли в СССР до 1 января 1954 года в 412 изданиях на 55 языках. Общий тираж изданий составляет 19 947 000 экземпляров. Книги Шолохова переведены на десятки иностранных языков и изданы большими тиражами».

Здесь приведен далеко не весь текст этого в общем-то исторического письма, изложенного весьма скучным бюрократическим и протокольным языком. Это в чистом виде плод совместного труда писателей и чиновников. Вспомнили и про «Поднятую целину» и коллективное хозяйство. Причем не колхоз, а именно хозяйство — чтобы было сподручнее переводить на шведский. Ибо слово «колхоз» — это так называемый советизм и переводится с трудом. Вместе с тем если вдуматься в слова про изображенный Шолоховым «беспримерный подвиг в создании нового уклада жизни на основе коллективного ведения хозяйства» (это был один из мотивов выдвижения), то можно расценивать это и как признание непомерных потерь русского крестьянства в процессе раскулачивания. Ведь жизнь в колхозах и работу «за палочки», то есть трудодни, кроме как подвигом не назовешь. И Шолохову это было известно не понаслышке — колхозники (и не только со всего Вёшенского района) шли к нему как к последней инстанции, способной помочь, жаловались: то трудоднями их обидят, то огород отнимут. И за всех Шолохов просил, не жалея сил и времени, свидетельств осталось об этом предостаточно.

А вот и ответ из Швеции от 6 марта 1954 года: «Нобелевский комитет Шведской академии с интересом принял Ваше предложение присудить Нобелевскую премию М.А. Шолохову. Так как предложения должны поступать к нам не позднее 1 февраля, Ваше предложение дошло до нас слишком поздно, чтобы быть обсуждаемым за нынешний год. Однако Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год». И в Швеции тоже были свои бюрократы, привязавшиеся к формальностям: подумаешь, месяцем раньше или позже, могли бы и обойти правила ради Шолохова! Шведам надо было бы сразу обращаться в ЦК КПСС, непосредственно к Суслову. Михаил Андреевич, судя по всему, и был главным «номинатором». К нему, например, обращено письмо А.Суркова от 20 марта 1954 года: «Сегодня родственница академика Сергеева-Ценского передала нам по телефону полученный на имя Сергеева-Ценского ответ Нобелевского комитета на предложение о присуждении Нобелевской премии М.А. Шолохову. Посылаю запись этого текста Вам для сведения».

Но ни в 1956-м, ни в 1957-м Михаил Шолохов премию не получил: возник фактор Бориса Пастернака. И ведь что занятно: и в СССР, и за рубежом присуждение Нобелевской премии приобрело яркий политический оттенок. О политизированности премии высказывались мнения и раньше. Но теперь она вышла на первый план. В недрах Нобелевского комитета даже обсуждалась идея наградить Пастернака и Шолохова одновременно, к чему уже заранее подготовились в ЦК КПСС. «Если т. Шолохову будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от нее и заявил в печати о своем нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях» — из записки секретаря ЦК КПСС Ильичёва и завотделом культуры ЦК Поликарпова от 21 октября 1958 года.

Надо было пройти еще семи годам, чтобы Шолохов наконец получил премию. Как подсчитали математики, всего Михаила Александровича выдвигали на премию (в том числе и сам Нобелевский комитет) тринадцать раз, последнее выдвижение оказалось счастливым. Чертова дюжина! В том удачном для советской литературы году, как стало известно из открытого спустя полвека архива Шведской академии, Шолохов стал одним из девяноста претендентов на мировую литературную корону. Среди номинантов — Фридрих Дюрренмат, Макс Фриш, Сомерсет Моэм, Владимир Набоков, Анна Ахматова, Константин Паустовский. В шорт-листе остались в том числе Ахматова, Шолохов, Уистен Хью Оден, Хорхе Луис Борхес и ряд других писателей. Предложение поделить премию между Ахматовой и Шолоховым академики отвергли: ничего общего между ними, кроме русского языка, не было. Анну Андреевну выдвигали на премию и раньше. 16 июля 1962 года она побывала в гостях у знакомых, где услышала: «Эрик Местертон просил вам передать, что вы выставлены в этом году на Нобелевскую премию». На что Ахматова ответила: «В этом мне интересно одно: отчего Эрик сам не сообщил мне эту новость?» Эрик Местертон — шведский писатель.

Советские писатели по-разному реагировали на сложившийся в 1965 году очень достойный расклад кандидатов, среди которых то и дело повторяли фамилии Паустовского и Шолохова. «Если это правда, то это занятно: кто бы ни получил из наших — это будет пощечина и обида другому, а стало быть, и его литературным друзьям. В случае забаллотирования Шолохова и получения премии Паустовским — почти политический скандал. Но конечно, Шолохов как писатель больше Паустовского. А как деятель — менее симпатичен. Милейший Константин Георгиевич — типичный “врио” великого писателя. У нас сейчас этих “временно исполняющих обязанности” полно во всех областях и помимо литературы. И он невольно стал точкой пересечения интересов, влечений и отталкиваний всех слоев, кому надоела казенщина и официозность. Кроме того, еще это удар по Федину и Леонову, которые, хотя они и очень разные, тоже, так сказать, “государственные писатели”», — записал 3 октября 1965 года драматург Александр Гладков. Очень характерная и интересная запись — так называемая оттепель уже на исходе, а солнце застоя еще не поднялось.

В итоге премию присудили Шолохову. «За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» — такова была формулировка решения Нобелевского комитета о награждении советского литератора, обнародованная 15 октября 1965 года. Строго говоря, шестидесятилетний писатель получил премию за роман, сочиненный почти тридцать лет назад. Запоздалое, но признание. Премия никак не повлияла на Михаила Шолохова. Каким он был, таким он после поездки в ноябре 1965 года в Стокгольм и остался. И не существенно, поклонился он королю Швеции Густаву Адольфу VI, вручавшему премию, или нет. Важно другое: ему дали возможность лично получить эту премию (ибо Б.Пастернака вынудили от нее отказаться).

Кстати, Лев Толстой (также когда-то проживавший в одном из арбатских переулков — недалеко от Шолохова!) Нобелевскую премию так и не получил, хотя учреждена эта высокая награда была при его жизни, а впервые вручена в 1901 году французскому поэту Сюлли-Прюдому. Имя его если и вспомнит сегодня простой читатель, то именно в связи с этим фактом. Впрочем, уже это первое награждение вызвало неоднозначную реакцию у мировой культурной общественности (в дальнейшем подобное будет повторяться регулярно — всем не угодишь, кто-то всегда остается недоволен). «Как можно награждать кого бы то ни было, когда жив-здоров истинный классик — Лев Толстой?» — негодовали в 1902 году писатели, в том числе Сельма Лагерлеф и Август Стриндберг.

В письме к переводчику (с русского на финский язык) Арвиду Ярнефельту от 25 сентября 1906 года Толстой тактично сообщил: «Большая к вам просьба, милый Арвид. Прежде всего то, чтобы никто не знал того, что я пишу вам... Может случиться, что премию Нобеля присудят мне. Если бы это случилось, мне было бы очень неприятно отказываться, и поэтому я очень прошу вас, если у вас есть — как я думаю — какие-либо связи в Швеции, постараться сделать так, чтобы мне не присуждали этой премии». Члены Шведской академии отнеслись к мнению писателя с глубоким уважением, присудив премию 1906 года итальянскому поэту Джозуэ Кардуччи, который на следующий год и скончался.

Ах, знал бы Лев Николаевич, что первым его соотечественником, что получит Нобелевскую премию по литературе, станет Иван Бунин, творчество которого он очень ценил. И случится это через много-много лет, в 1933 году. И отказываться Бунину от премии будет совсем не с руки, ибо нужно же на что-то и жить, находясь в эмиграции! А потом пройдет еще четверть века и вторым русским Нобелевским лауреатом станет Борис Пастернак — в 1958 году. В результате чудовищного давления он откажется от премии, которая станет для автора «Доктора Живаго» тяжелой надгробной плитой. Учитывая довольно большие временные промежутки, теперь следовало ожидать следующего «счастливого билета» от Шведской академии очень нескоро, лет через двадцать. Но вдруг уже спустя семь лет премию присуждают Михаилу Шолохову — в 1965 году. Ну а потом темпы еще более увеличились: в 1970 году очередным Нобелевским лауреатом объявлен Александр Солженицын. Диплом и медаль он получит лишь в 1974 году, будучи высланным из СССР и лишенным советского гражданства. Наконец, пятый Нобелевский лауреат в истории отечественной словесности — Иосиф Бродский — будет удостоен премии в 1987 году уже как американский гражданин. Вот такая извилистая история присуждения этой самой престижной на сегодняшний день премии русским писателям.

Любая премия — это лотерея, так как претендующих на ее получение всегда больше, чем нужно (а среди них есть и не менее достойные). Поэтому не следует ставить целью всей своей жизни обладание заветной медалью или званием, и расстраиваться в случае неудачи также негоже. Не зря Анна Ахматова говорила в этой связи: «А я без внимания... Волноваться не стоит... У Толстого не было, у Блока не было, у Сельмы была... Что ж? Не все ли равно?» Сельма Лагерлеф получила Нобелевку (в 1909 году), а Анна Ахматова — нет, хотя ее не раз выдвигали. Но от этого талант ее нисколько не «пострадал» в глазах читателей.

Пять лауреатов — это много или мало для нашей великой литературы? Учитывая, что всего за всю историю Нобелевской премии награжденных литераторов было почти сто двадцать человек, вроде как маловато. Но это как посмотреть. Мне кажется, что в самый раз, учитывая, что любая премия — результат совпадения субъективных точек зрения и случайных обстоятельств.

Письма Михаилу Шолохову приходили от читателей со всего мира, в том числе и на московский адрес, который в начале 60-х годов сменился. В 1963 году писатель переезжает из Староконюшенного в новый дом, в пяти минутах ходьбы — Сивцев Вражек, № 33. Михаил Шолохов стал одним из его новоселов. Дом построили для советской элиты — руководителей высокого ранга, известных ученых и знаменитых деятелей культуры. Подобные комфортабельные дома в народе называли цековскими, подразумевая, что квартиры там распределяются управделами ЦК КПСС. Выстроенные из светлого кирпича, они как грибы повырастали в арбатских переулочках, заняв место дореволюционной застройки. Случайных людей сюда не заселяли, да и следили, чтобы с улицы посторонний не зашел, для чего предусмотрены были консьержки. Квартир на этаже было зачастую всего две. Оно и понятно: площадь-то какая! Высокие потолки, крепкие стены, лоджии, просторные комнаты — все, что нужно для жизни ответственных и важных товарищей, солидных людей, но только не для Шолохова, скучавшего по Вёшенской. Вот почему мемориальная доска на доме № 33 в Сивцевом Вражке, извещающая, что здесь жил «великий советский писатель» Михаил Шолохов, поначалу обескураживает: мы-то привыкли думать, что классик всю жизнь провел на берегу любимого Дона, а он, оказывается, и здесь тоже жил.

И хотя в одном из интервью шведским журналистам Михаил Александрович сказал, что «присуждение ему Нобелевской премии явилось для него в известной степени неожиданностью», с этим трудно согласиться. О большой вероятности получения премии он мог узнать еще летом 1965 года, когда в Москву с дружеским визитом прибыл вице-президент Нобелевского комитета. «В разговоре в Союзе писателей он дал понять, что в этом году Нобелевский комитет, очевидно, будет обсуждать мою кандидатуру. После отказа Жана Поля Сартра (в прошлом году) получить Нобелевскую премию со ссылкой на то, что Нобелевский комитет необъективен в оценках и что он, этот комитет, в частности, давно должен был присудить Нобелевскую премию Шолохову, приезд вице-президента нельзя расценить иначе как разведку. На всякий случай мне хотелось бы знать, как Президиум ЦК КПСС отнесется к тому, если эта премия будет (вопреки классовым убеждениям шведского комитета) присуждена мне, и что мой ЦК мне посоветует?» — из письма Шолохова Леониду Брежневу, тогда еще первому (а не генеральному) секретарю ЦК КПСС, от 30 июля 1965 года.

Посоветовали от премии не отказываться. Резолюция на письме Шолохова гласила: «Присуждение Нобелевской премии в области литературы тов. Шолохову М.А. было бы справедливым признанием со стороны Нобелевского комитета мирового значения творчества выдающегося советского писателя. В связи с этим отдел [культуры ЦК КПСС] не видит оснований отказываться от премии, если она будет присуждена». До Шолохова точку зрения ЦК довели: «Тов. Шолохову М.А. сообщено 16.08.65. Г.Куницын».

Михаил Шолохов узнал о присуждении премии не в Москве и не в Вёшенской, а будучи на охоте на озере Жалтыркуль, в 300 километрах от казахского города Уральска. Рыбалка и охота были его страстью. Писатель любил пострелять, особенно в птиц — гусей, уток, куропаток, вальдшнепов. Но охота была для него не только одним из главных увлечений в жизни — нередко замыслы будущих книг рождались у Шолохова именно на природе. Быть может, по этой причине Михаил Александрович никогда не был сторонником отношения к охоте как к промыслу. Однажды, поехав за очередной добычей, Шолохов вернулся ни с чем. Дело не в том, что он не смог подстрелить ни одной птицы, а совсем наоборот — ему стало жалко их: «Я смотрел и восхищался. Гуси летят над головой в пятнадцати–двадцати метрах, утки тоже близко подлетают. Ружье лежит в стороне. Стрелять не хотелось — птицы как в курятнике, к охоте не располагает... Перестрелять и съесть все можно, а потом потерянного не восстановишь...» Часто охотился писатель в Западном Казахстане. Охотничья братия любила Шолохова, уважая его за мудрость и мастерство. Как-то раз бывалые люди ему посоветовали: Михаил Александрович, попробуйте залезть на верблюда, с него стрелять гораздо удобнее: птицы верблюда не боятся, близко к себе подпускают! Но Шолохов отказался, сказав, что это не охота, а промысел. Это не для него. Никогда не приносил он с охоты и крупные трофеи. Осуждая иных метких стрелков за жадность, писатель говорил: «Хватит безжалостно грабить природу, пора и честь знать!»

А тот знаменательный день вышел удачным. «День 15 октября 1965 года был успешным во всех отношениях. С утра я закончил главу, которая мне тяжело давалась. Потом на охоте двумя выстрелами убил двух гусей. А вечером узнал о присуждении мне Нобелевской премии», — рассказывал писатель. Еще утром в Вёшенскую позвонил Ларс Брингерт, собственный корреспондент шведской газеты «Дагенс Нюхетер» в Москве, сообщив радостную весть. Отсюда информация ушла в Уральский обком КПСС, где и разыскали новоиспеченного лауреата. Чтобы Шолохов смог поблагодарить Нобелевский комитет за большую честь, за ним из Уральска выслали трехместный самолет. Текст телеграммы писатель сочинил в кабинете первого секретаря обкома партии. А на вопрос корреспондента «Правды» «как отражается сам факт присуждения Вам Нобелевской премии на теперешнем укладе Вашей жизни?» Шолохов ответил: «Меня трудно выбить из седла. Работаю, отдыхаю, пью великолепный казахский кумыс, изредка, когда промерзну на охоте, разрешаю себе стопку казахской арака — и твердо уверен в том, что вскоре после поездки в Стокгольм закончу первую книгу “Они сражались за Родину”. Все в порядке, как говорили на фронте!»

В Швецию Михаил Александрович отправился 2 декабря 1965 года из Москвы поездом со своей большой семьей: супругой Марией Петровной, детьми Светланой, Александром, Михаилом и Марией. Сопровождали писателя заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС Ю.С. Мелентьев (будущий министр культуры РСФСР), а также кинооператор Л.Б. Мазрухо, редактор Ю.Б. Лукин и переводчик Марк Теплов. Поезд довез их до Хельсинки, где Шолохову заказали фрак, а женщинам — вечерние туалеты, полагавшиеся по правилам нобелевской церемонии. 7 декабря на машинах отправились в Турку, где сели на теплоход «Свеа Ярл» до Стокгольма. В тот же день приплыли в шведскую столицу, где их встретил советский посол Н.Д. Белохвостиков. Поселились в «Гранд-Отеле», в зале которого прошла большая пресс-конференция с участием местных и иностранных журналистов. Вопросы были разные:

«— Что вы будете делать с деньгами?

— Я поеду в Южную Америку и Австралию и не буду давать никаких интервью.

— Если ваши произведения проданы тиражом в 42 миллиона экземпляров, то можно стать капиталистом?

— Советская власть не так глупа, как вы думаете. Если бы она допустила, чтобы я стал капиталистом, то я приехал бы сюда к вам на собственной прогулочной яхте, не правда ли?»

Почему фрак пришлось заказывать за границей? Потому что в Москве в сжатые сроки его пошить не удалось, даже на киностудии «Мосфильм». 29 ноября Шолохов обращается к властям за разрешением взять с собой семью и с просьбой выделить ему в долг три тысячи долларов с дальнейшей их отдачей из полученной премии. Министерство финансов с согласия ЦК КПСС выделяет Шолохову валюту, которой хватило на приобретение фрака, белой рубашки, жилетки, бабочки, черных лаковых ботинок 39-го размера, а также норкового манто для жены, нарядов для дочерей. Фраки сыновьям пришлось брать напрокат в Стокгольме.

10 декабря 1965 года в 16 часов 20 минут, в Большом концертном зале Стокгольмской ратуши состоялось вручение дипломов премии. Вручал король Швеции Густав VI Адольф. В дипломе говорилось: «Михаилу Александровичу Шолохову Нобелевская премия по литературе присуждена в знак признания художественной силы и честности, которые он проявил в своей донской эпопее об исторических фазах жизни русского народа». В своей речи Шолохов сказал: «Думаю, что художником имеет право называться тот, кто направляет эту силу на созидание прекрасного в душах людей, на благо человечества... Я хотел бы, чтобы мои книги помогали людям стать лучше, стать чище душой, пробуждали любовь к человеку, стремление активно бороться за идеалы гуманизма и прогресса человечества. Если мне это удалось в какой-то мере, я счастлив». Вечером в Золотом зале ратуши дали банкет.

На следующий день в Доме Нобеля, выполнявшем функцию штаб-квартиры Нобелевского комитета, Шолохову был вручен банковский чек на сумму 282 000 шведских крон, что равнялось по курсу 55 000 долларов. Культурная программа пребывания в Швеции была весьма плотной, советский писатель даже успел возложить золотую корону с зажженными свечами на голову шведской королевы красоты Моники Ларссон, дочери простого рыбака. 14 декабря отправились домой.

На Родине Михаила Александровича встретили как героя. Поздравления присылали и в Сивцев Вражек, телефон не умолкал. А 22 декабря 1965 года в Доме приемов на Ленинских горах был дан большой прием, на который пришли не только официальные лица, но и те его знакомые, кого новоиспеченный лауреат захотел пригласить лично. Уральский писатель Николай Корсунов также оказался среди приглашенных: «В назначенное время Михаил Александрович объясняет, как проехать к ним на квартиру. Сивцев Вражек... “Вход со двора. Поднимешься на лифте и звони. Давай, я жду тебя...” Таксист стоит на улице, а я со двора вхожу в подъезд, поднимаюсь в лифте, звоню, открывает незнакомая старушка, за ней стоит Мария Петровна. Появляется и Михаил Александрович, берет под руку... Уходит в смежную комнату и через минуту возвращается, держа в руках большой белый конверт. Вынимает из него глянцевый лист, читает: “Корсунову с супругой...” Это — приглашение. Смотрите не опаздывайте...»

Вечером к Дому приемов на Ленинских горах съезжались автомобили: «По широкой, устланной коврами лестнице поднимаемся на второй этаж. В просторном вестибюле уже много народу. Узнаю Ворошилова, маршалов И.С. Конева, В.И. Чуйкова, писателей. Женщины садятся в мягкие кресла в левом углу вестибюля, а мы, мужчины, стоим беседуем. Михаил Александрович то от одного, то от другого получает поздравления... Гостей приглашают в зал, к накрытым столам, составленным буквой “П”. У вершины этого “П” — Михаил Александрович с Марией Петровной, здесь же установлен микрофон. И опять — знакомые лица: артисты Сергей Бондарчук, Борис Бабочкин, Эмма Цесарская, первая исполнительница роли Аксиньи еще в немом фильме “Тихий Дон”, Петр Глебов...»

Слово берет министр культуры СССР Екатерина Фурцева, ни с того ни с сего выпалившая: «Пишите пьесы, Михаил Александрович! Нам нужны хорошие пьесы. Ждем от вас пьес, Михаил Александрович!..» При чем здесь пьесы? Разве Шолохов драматург? Вероятно, министр что-то напутала (тосты-то провозглашались без конца!). И тогда виновник торжества «подходит к ней, целует в одну щеку и, что-то негромко сказав, целует в другую... Зал аплодирует». А вот и Сергей Михалков с поздравлениями, «чуть ли не вдвое переломившись перед микрофоном, стоящим на столе. А в это время Михаил Александрович отходит в ближний угол зала и берет единственный оказавшийся здесь стул, несет к своему месту. Многим, наверное, показалось, что он устал от хлопотливой, утомляющей обязанности принимать и выслушивать поздравления, решил сесть. Но вот Михалков провозглашает здравицу в честь нового лауреата международной премии, Михаил Александрович быстро вскакивает на стул и чокается с Михалковым, а потом целует его. Это опять вызывает взрыв смеха. Ведь долговязый Михалков ростом почти вдвое выше Шолохова, и потому шутка Михаила Александровича понята и принята весело, аплодисментами». Банкет завершился поздно. А 24 декабря Шолохов с семьей собрался в Вёшенскую, впереди был Новый год.

На что потратил премию Михаил Шолохов? Он не обманул шведских журналистов, в Австралию, конечно, не поехал, но мир посмотрел. Дочь писателя Светлана свидетельствует: «Сталинскую премию в 1941 году папа отдал в Фонд обороны, Ленинскую — на восстановление школы, в которой он когда-то учился, Нобелевскую же оставил себе. Он потратил ее на то, чтобы показать нам, детям, Европу и Японию. На машине мы объездили вдоль и поперек и Англию, и Францию, и Италию». Кстати, другой советский гражданин, не писатель, а физик Александр Прохоров, лауреат 1964 года, также с разрешения советской власти открыл счет в иностранном банке, потратив премию на семью, которую он брал с собой во время частых командировок на Запад. И это представляется очень правильным решением, ибо родные лауреата в немалой степени также вносят свой посильный вклад в его достижения...

Нобелевская премия не повлияла на образ жизни писателя — его постоянным местом жительства по-прежнему была станица Вёшенская, но и в Москве он бывал нередко. До середины 70-х годов, пока здоровье позволяло, Шолохова вполне можно было застать в столице — во время сессий Верховного Совета СССР, пленумов ЦК КПСС, всякого рода важных собраний и мероприятий, которые он посещал.

Разные люди приходили к Шолохову в гости в Сивцев Вражек — и простой народ, и большие начальники. Теплые отношения связывали писателя с Алексеем Косыгиным, главой советского правительства в 1964–1980 годах. Дочь Шолохова Светлана говорила, что «отец считал Косыгина своим другом и близким по духу человеком». Косыгин был среди почетных гостей на золотой свадьбе супругов Шолоховых в 1974 году в Москве. Дружили они семьями. Именно Косыгин распорядился немедленно прислать к Шолохову «скорую помощь», когда у писателя произошел второй инсульт, что спасло ему жизнь.

В марте 1969 года Шолохов встречался в московской квартире с молодыми писателями, только что вернувшись из Финляндии. А рассказал он следующее: «Я, будучи в Швеции, познакомился со Стейнбеком. Ему передали приглашение зайти в гости. Но он, как мне рассказали, постеснялся зайти. Я тогда к нему пришел. В разговоре среди иного прочего спросил у него: “Знаком с Хемингуэем?” Отвечает: “Знаком”. Еще спросил: “Встречаешься с ним?” — “Нет, — говорит. — Один только раз”». Характерный эпизод. Интересно, а старик Хэм интересовался у Стейнбека — знаком ли он с Шолоховым?

А в начале нового, 1967 года в морозные январские дни в квартире уже Нобелевского лауреата Михаила Шолохова в Сивцевом Вражке все трезвонил и трезвонил телефон. Это знаменитый артист Борис Бабочкин все никак не мог переговорить с хозяином дома. Борис Андреевич задумал поставить на сцене Малого театра свою инсценировку «Тихого Дона», требовалось согласие автора. Вряд ли Шолохов отказал бы Бабочкину — прославленному Чапаеву из одноименного кинофильма 1934 года. Оба были всенародно известны, каждый в своей профессии: один в литературе, другой в кино. Лишь 6 января 1967 года Бабочкин смог застать писателя дома. «В 4 часа дозвонился до Шолохова. Разговаривает он дружелюбно: “обнимаю” и т.д. Записал мой телефон. В 9 часов в понедельник обещал позвонить, чтоб условиться о встрече в понедельник же», — читаем мы в дневнике актера.

Бабочкин был человеком педантичным. Раз сказали в девять — значит, в девять. И вот сидит он 9 января у телефона, ждет звонка. Пять минут прошло, десять... Телефон молчит. Тогда он сам набрал номер: «В 9.30 позвонил Шолохову. Он, видимо, с похмелья, начал орать: “Я С Брежневым не могу увидеться, он уже три дня не принимает Шауро, зав. отделом культуры. Что ж вы хотите, чтоб я дело ЦК сменил на дела Малого театра?” и т.д. Пошел он к черту, больше звонить ему не буду». Лишь спустя четыре дня, 13 января, в пятницу, Шолохов позвонил народному артисту СССР в 8 утра: «Ну вот видите, я сам вас нашел, как только освободился. Я тут советовался с друзьями, даю “добро” на инсценировку. Товарищ Мелентьев из ЦК мой приятель, расскажет вам подробно о некоторых моих замечаниях». Бабочкин спросил: «А вас не смущает несколько условный план спектакля?» — на что получил одобрительный ответ: «Нет, не смущает. Немножко боюсь большого количества эпизодов. Вернусь из Швеции, увижусь с вами и с исполнителями. Приду в театр». Скандинавию — и особенно Шведское королевство — Михаил Шолохов любил, в том числе и за замечательные рыболовные снасти высокого шведского качества.

Ничего не вышло у Бабочкина с инсценировкой «Тихого Дона» в Малом театре. Согласие автора романа оказалось получить проще, нежели пробить спектакль. Возмущенный и сильно расстроенный, Борис Андреевич подал заявление об уходе. Потом, правда, вернулся — не мог жить без сцены. Но с Шолоховым и его произведениями его судьба сводила не раз. Бабочкин еще надеялся поставить свой спектакль в театре Советской армии, а на радио записал главы из романа «Они сражались за Родину», оставшись неудовлетворенным. «Это — недостаточно художественно. Это — не “Тихий Дон”. И мое чтение на этом же уровне», — отметил он в дневнике 31 декабря 1970 года. Не слишком ли строг к себе был популярный артист?

А двумя годами ранее, 19 января 1969 года, в дневнике Бориса Бабочкина появилась следующая запись: «Шолохов закончил “Они сражались за Родину”, но чем-то очень не угодил и никто не хочет печатать, и он опять запил». О чем речь? О сражении Михаила Шолохова за публикацию отрывка из своего романа, который никак не удавалось напечатать в «Правде». Обстановка создалась настолько нетерпимая, что писатель вынужден был обратиться к тому самому человеку, который только и мог решить этот вопрос, — к генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу, с которым они были на «ты» еще с войны.

Шолохов отправил одно письмо, второе — никакой реакции! Ноль.

«Дорогой Леонид Ильич! Как ты сегодня сказал, вступая в доклад, “по традиции, регламент Пленума не меняется”, так и у меня, по неписаной традиции, не менялись отношения с “Правдой”: и “Тихий Дон”, и “Поднятая целина”, и “Они сражались за Родину” почти полностью прошли через “Правду”. Не изменяя этой традиции, я передал туда новый отрывок из романа, который вот уже более трех недель находится у тебя. С вопросом его использования нельзя дальше тянуть, и я очень прошу решить его поскорее по следующим причинам:

1) Я пока не работаю, ожидая твоего решения. Не то настроение, чтобы писать.

2) О существовании этого отрывка и о том, что он находится в “Правде”, широко известно в Москве, и мне вовсе не улыбается, если в “Нью-Йорк таймс” или какой-либо другой влиятельной газете появится сообщение о том, что вот, мол, уже и Шолохова не печатают, а потом нагородят вокруг этого еще с три короба.

Обещанный тобою разговор 7 октября не состоялся не по моей вине, и я еще раз прошу решить вопрос с отрывком поскорее. Если у тебя не найдется для меня в этот раз времени для разговора (хотя бы самого короткого), поручи, кому сочтешь нужным, поговорить со мной, чтобы и дело не стояло и чтобы оградить меня от весьма возможных домыслов со стороны буржуазной прессы, чего я и побаиваюсь, и, естественно, не хочу. Найди две минуты, чтобы ответить мне любым удобным для тебя способом по существу вопроса. Я на Пленуме. Улетаю в субботу, 2 ноября. Срок достаточный для того, чтобы ответить мне, даже не из чувства товарищества, а из элементарной вежливости.

Обнимаю. М.Шолохов. 30 октября 1968 года. Москва».

Лишь в феврале слишком занятой Леонид Ильич соизволил встретиться с писателем. Отредактированный отрывок из романа «Они сражались за Родину», посвященный периоду репрессий 30-х годов, увидел свет в «Правде» в марте 1969 года, за что его автор выражал генсеку искреннюю благодарность: «Дорогой Леонид Ильич! Хотя ты и жестокий редактор, но это ничуть не мешает по-прежнему относиться к тебе с хорошей, дружеской теплотой! Обнимаю, благодарю и кланяюсь, отбывая из Москвы. Найдешь время побывать в Вёшенской, — все мы будем сердечно рады обнять тебя на донской земле... Твой М.Шолохов. 13.03.69».

Вспоминается в этой связи история отношений Александра Пушкина с Николаем I, взвалившим на себя обязанности единственного цензора поэта. Ничего не поменялось. Подумать только — «выдающийся советский писатель», как писали про Шолохова уже в те годы в школьных учебниках и в энциклопедиях, вынужден почти полгода ждать аудиенции у первого лица в государстве, дабы решить судьбу своего произведения. Будто нет в стране никого больше, кому по должности положено либо разрешать, либо «не пущать». Будто Шолохов не Герой Социалистического Труда, не лауреат Ленинской премии, не член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР и прочая, прочая, прочая. И не самый надежный и известный деятель советской культуры. Поневоле запьешь... И никакая Нобелевская премия ему не помогла.

С 1975 года писатель приезжал в столицу все реже. Чаще его видели в так называемой кремлевской больнице, где врачи всеми силами пытались поддерживать иссякающие жизненные силы тяжелобольного писателя. Здоровье (внезапный микроинсульт!) не позволило ему присутствовать на грандиозном юбилее в Большом театре в мае 1975 года. А празднество задумывалось большое — был создан даже Всесоюзный юбилейный комитет. Шолохов с супругой специально приехали в столицу для участия в заседании, в итоге трансляцию торжественного вечера он смотрел по телевизору из больницы. Помимо ордена Сухэ-Батора от Великого Народного Хурала МНР и прочих орденов и премий, хорошим подарком стала и новая квартира в Филях, на улице Звенигородской, дом № 18.

Михаила Шолохова трудно было увидеть в орденах и вообще уличить в тщеславии. Интересный разговор как-то состоялся у него с одним крупным советским писателем. Последний спросил: «Михаил Александрович, а не кажется ли вам странным, что вы полковник и я полковник?» Ответ Шолохова оказался с укоризной: «А тебе, Миша, не кажется странным, что я лауреат и ты лауреат, я депутат и ты депутат, я секретарь и ты секретарь, я Герой и ты Герой?» И возразить нечего... К семидесятипятилетию — в мае 1980 года — Шолохова удостоили второй золотой звезды Героя Социалистического Труда, что на тот момент было большой редкостью. Дважды герою полагался прижизненный бронзовый бюст на родине — его установили в 1981 году. А через три года, 21 февраля 1984 года, писатель скончался здесь же, в Вёшенской. Во дворе дома его и похоронили.

Вскоре последовало и увековечение памяти писателя в Москве: в 1985 году Зубовскую площадь переименовали в площадь Шолохова. Сегодня никто и не вспомнит сей факт, а тогда народ взбаламутился: площадь вроде бы небольшая, а жалко московскую топонимику! В прежние годы никто бы в московском горкоме КПСС и не обратил внимания на протесты граждан, но на дворе вовсю уже развернулась так называемая перестройка и гласность. И в 1988 году имя Шолохова «изъяли» с карты старой Москвы, найдя ему место в спальном Новопеределкине. Ныне улица Шолохова очень даже оживленная. А в Москве теперь сразу два памятника писателю — на Волжском и Гоголевском бульварах. А стена дома в Сивцевом Вражке отмечена мемориальной доской.