Глава 1
А — Арбат

— Ну что у тебя с лицом? Мы же в кино идем, а не к зубному.

И правда, что с ним? Если уж быть сразу и до конца честной, лицо было настроено крайне предубежденно и абсолютно скептически. «Господи, что я здесь забыла? Я же знаю, чем это все закончится и что я там увижу. Зачем? Зачем?» Да. Я была настроена очень скептически. Но все же любопытство перевесило, и я пришла. Меня сюда пришли.

Арбат привычно встретил дымчатой и строгой серостью. Лаконичным, стильным монохромом. С каким-то именно арбатским, только ему присущим изяществом небо пасмурно перекликалось с подземными переходами, строительными лесами и фасадами зданий. Накрывало сверху глухим рыхлым колпаком. Вальяжным, почти что ленивым снегом. Дополнительным скептицизмом. Нам с лицом стало моментально зябко.

На Арбате мне всегда почему-то зябко. Зябко, странно и как-то неуловимо по-петербуржски. Мой личный филиал северной столицы недалеко от Кремля. Кажется, что вот пройдешь его насквозь — и окажешься где-то на Лиговском. Или увидишь шпиль Адмиралтейства, это уж как повезет. Словно мистический портал между двумя городами, парадными и подъездами. Место, где в таком же зябком, строгом и пепельном декабре прошлого века началась моя собственная история.

Ничто не выдаст сейчас в этом мрачноватом основательном доме с адресом Новый Арбат, 7 бывший роддом Грауэрмана, ведущий свою летопись от лечебницы со стационаром в пять коек до военного госпиталя и впоследствии знакового места рождения многих москвичей. В их числе посчастливилось однажды оказаться и нашему лицевому дуэту. Ярчайший канареечный замок с зубцами — пятый дом и бывшее административное здание роддома по совместительству — до сих пор соединен с ним крытым переходом. Вместе они выглядят на контрасте некими антиподами, антонимами; и в каком-то смысле довольно сложно осознать, что именно в нарядном желтом и жизнерадостном замке решались канцелярские вопросы и творилась бюрократия. А сама жизнь зарождалась в скучной серой громаде по соседству. Сейчас все это уже часть истории.

Мне сразу вспомнилось, как в конце десятого класса мы повадились сюда, на соседний Старый Арбат. В основном конечно же к стене Цоя. Песни под гитару, запах сигарет и сырости, промозглое начало марта, заиндевелые лавочки, низкое небо и бюджетные гамбургеры в том самом канареечном здании. Пестрые граффити с нацарапанными «Цой жив» на все лады и почерки, зазывалы, менялы и художники, неформалы и уличные музыканты. Арбат всегда этим славился, Арбат всегда именно этим и манил. Нам не особо были интересны все эти имена и даты, оттенки лепнины на потолках бывших доходных домов, фамилии архитекторов и годы постройки. Какая, в сущности, разница, где именно все-таки проходила премьера «Чайки»: здесь, в ресторане «Прага», или все же в саду Эрмитаж? И правда ли, что Чехову отправляли телеграмму в Ялту — настолько головокружителен был тот ресторанный успех? Действительно ли при строительстве станции метро «Арбатская» Филевской линии разбирали храм и использовали переработанный материал? Никого это тогда не интересовало. Это были лишь очередные городские байки, занудные вехи истории, лишь навязчивые декорации на пути к месту бунтарского школьного паломничества. Бессмысленным белым шумом. Однако существовало одно увесистое «но».

И это «но» уже тогда, в далеких двухтысячных, исподволь начинало зудеть где-то на грани сознания. Уже именно тогда, после прочтения книги от корки до корки, я начинала волей-неволей, незаметно даже для самой себя засматриваться на все эти ветшающие еще в то время особняки, чьи-то усадьбы, чью-то историю. Чью-то жизнь. Подмечать детали, обычно скрытые от глаз, как под заклинанием, и вдруг самым неожиданным образом явившиеся одна за другой. Словно из ниоткуда, как из шляпы фокусника. Они появлялись и добавляли зябкому, пепельному Арбату еще большей таинственности, мистики. Она здесь словно повсюду, висит невидимой дымкой, сгущает воздух, нашептывает всем известные строки из различных глав неоконченного романа. И где же ей еще быть, как не здесь?

Стоит только перевести взгляд от цветастого лоскутного одеяла из граффити на Центральный дом актера и уже невозможно остановиться. Начинаешь невольно разглядывать его витражи, смурную пару застывших скульптурных рыцарей, точно живых, бессменных стражников тосканских колонн. И неожиданно начинаешь верить. Что да, именно отсюда некогда и сошел в своих доспехах Коровьев-Фагот. Да, именно здесь, в далекой советской Москве, пролетала Маргарита. Меня всегда будоражил этот отрывок книги, всегда. Что в промозглом марте десятого класса, что в нынешнем заснеженном феврале. Воображение живо мне подкидывало красочные картинки этого полета. Фонари, тихие арбатские переулки того времени, та самая «река кепок» и рев примусов. Интересно, как этот полет покажут сейчас? Неужели его в принципе возможно показать?

* * *

Гардероб старейшего кинотеатра Москвы похож на средневековую аптекарскую лавку. Длинная лестница в стиле модерн, такую вполне мог бы спроектировать сам Шехтель, если бы он еще был жив. И уже именно по его чертежам воссозданный мой любимый замысловатый стеклянный фонтан. Будто часть чьей-то старинной лаборатории. Алхимической. Да, эти мысли явно примиряют с предстоящим сеансом.

Два часа тридцать семь минут. Плюс реклама. Боже.

Я бросаю последний взгляд на ряд домов-книжек, так называемую вставную челюсть Москвы. Правда ли, что мы обязаны этому счастью высотного модерна Кубе? Действительно ли именно кубинский отель послужил прототипом примечательной свинцовой шеренги проспекта Калинина? На границе сознания зудит какая-то не до конца оформившаяся мысль, мысль-призрак, мысль-дежавю. Эти символы индустриального строительства и эпохи «оттепели» явно что-то сильно напоминают. Стоят чередой символов замысловатого ребуса и подсказывают своим видом правильный ответ, кричат что есть мочи. Вот они, мы, смотри! Ну же, вот тебе все карты в руки! Но мы с моим неправильным лицом сегодня команда так себе — не успеваем поймать догадку за хвост, прежде чем загорается зеленый человечек на переходе. Характерный звук моментально возвращает в реальность: какая разница, дома и дома. Таких полно по миру... Голландия, та же Куба, Штаты... Штаты... уже совсем скоро начало сеанса, пора.

«Художественный» выступает на передний план почти графитовым сосредоточением уюта и камерности среди этого зябкого царства из асфальта и бетона. На фасаде, собранные из отдельных лампочек, горят огромные буквы афиши. Как будто их выложили из оставшихся, еще не истлевших до конца угольков. Сразу подумалось, ведь это неимоверно перекликается с тем фактом, что рукописи не горят. И сразу же иррационально захотелось увидеть именно эти строки вместо названия. Внутренний скептик со злорадным предвкушением ухмыляется от этой мысли. Какое провальное начало, правда? Все еще так хочется потратить лишних три часа своей жизни?

Бумажный стакан с кофе никак не хочет влезать в подлокотник. Свет гаснет и покидает зал довольно быстро, скептик держится дольше на какое-то ничтожное «чуть-чуть». Потому что с первых минут все становится предельно ясно. С самых-самых первых, со сцены погрома в квартире критика Латунского. И это не громада восьмиэтажного, видимо, только что построенного дома, не Дом литераторов и не какой-либо другой дом из богатого выбора города-миллионника, подходящий под всем известное описание. Нет. Во всей своей красе выступили мрачные и практически безлюдные планы главного здания Бауманки, здания, которому были отданы шесть лет моей жизни, души, крови и пота в обмен на инженера головного мозга... Я застыла в восхищении и гипнозе. Как будто переносясь сама в прошлое, вспоминая, какие эти колонны на ощупь. Фантомно ощущая холод этих самых подоконников, на которых мы вечно дочерчивали судорожно что-то, цвет знаменитых бауманских методичек, запах кофе «три в одном», спирали старинных лестниц и циркули полукруглых коридоров.

Я будто заранее простила фильму все, окунулась с головой в эту несбывшуюся Москву, роман в романе, сумасшествие, небыль на грани обыденности. Кофе безбожно остывал, я забывала дышать, жадно поглощая каждую сцену, каждый план. Каждый недописанный черновик, параллель, исторический анекдот, трагикомичное безумство. Интересно, эффект бы был такой же сокрушительный, если бы фильм начался не с Бауманской, а с Замоскворечья? К счастью, я никогда теперь об этом не узнаю, ведь история не терпит сослагательного наклонения. А фильм начался именно с парадного входа и знаменитыми нависающими скульптурами моего родного университета. А продолжился чередой невероятных фокусов, иллюзий и метаморфоз. Фасады известных мне московских зданий вели через магические двери в Петербург и обратно, как в моих школьных арбатских фантазиях. И там, где фантазия не справлялась, ей на помощь приходила компьютерная графика, дополняя и без того невероятную реальность. И эта самая что ни на есть настоящая «булгаковщина» оказалась настолько многослойна, остра и динамична, что мозг просто не успевал за руками фокусника, оставалось только глупо хлопать глазами в восхищении и ждать, как все будет дальше. Точно так же ждали люди на сеансе черной магии в Варьете, и только лишь квартирный вопрос испортил их.

Как ждала и я двенадцать лет назад в десяти тысячах километрах от Москвы. В пустыне Мохаве штата Невада. Точно так же скептично настроенная. С лицом. Напротив грандиозного здания казино «MGM», словно у подножия Чогори, ни больше ни меньше. С ощущением сотни пройденных километров по дороге из красного кирпича у ворот Изумрудного города. Страшила-альпинист, который знает, что его вот-вот обманут. Стоит только войти в полыхающий зеленым огромный дом-книжку. Вот оно.

— Нета, ну ладно тебе. Мы же на фокусы идем, а не на кладбище. Неужели тебе неинтересно посмотреть на него вживую? Это же легенда настоящая!

Я помню, что не хотела смотреть ни на какие легенды. Восхищение Дэвидом Копперфильдом у меня прошло где-то как раз к старшей школе, где-то между репетитором по физике и стеной Цоя. Ловкость рук, и никакого мошенства — это, безусловно, требует сноровки и умений, но этот магический флёр, боже... уж лучше тогда идти на Цирк дю Солей, где хотя бы люди честно выходят и транслируют: вот, мы пошили себе костюмы и собрали реквизит. Мы работали не покладая рук над разнообразными номерами и сальто: вот наша красивая музыка, вот наши тросы, вот наша акробатика. Предлагаем уважить представленную здесь на радость публике ту грандиозную проделанную работу, пот, кровь и усилия, как уважаем мы, например, законы тяготения. Вот такой подход нам с лицом ясен, понятен и очень импонирует. Легенда, умеющая проходить сквозь Китайские стены, крадущая статуи Свободы и летающая над Гранд-Каньоном, на удивление импонирует уже гораздо и гораздо меньше. Настоящая магия, да разве ее вообще возможно показать? Когда мучительно долго грезишь попасть в Лас-Вегас, тратить один из драгоценных вечеров от осуществившейся мечты на фокусы, пусть и, безусловно, легендарные, но все же фокусы, серьезно?

Зал был какой-то невероятно темный, даже мрачный. Мне было неуютно, зябко и заранее скучно. Я наблюдала за тем, как в воздухе метались пылинки в броуновском движении в свете двух прожекторов, они смешивались с запахом чьих-то тяжелых духов, чистящими средствами для бархата и моим разочарованием. Почему-то вспомнилось, как в детстве все бежали бегом к телевизору, лишь бы ни секунды не пропустить, лишь бы посмотреть на настоящего легендарного мага Дэвида Копперфильда, ведь он показывал совершенно неимоверные вещи, аналогов которым не было нигде в мире. Сейчас же, спустя двадцать с лишним лет, когда каждый его фокус уже давно разобран на потайные ящики, специальные тросы и зеркальные отражения, мне было совершенно и искренне непонятно: что, кроме уважения к мавру, сделавшему свое дело, я должна была испытать. Скептицизм в терминальной стадии? О да. Внутренний скептик предвкушающе скалился, шоу запаздывало, а джетлаг[1] все еще догонял. Я пыталась уговорить лицо, что полтора часа погоду не сделают, а потом мы пойдем смотреть на то, как воссоздали Венецию внутри здания, с гондолами и мостами, и этого никто у нас не отберет. И вот он вышел.

Что отличает талантливого человека от гения? Ты можешь обладать огромным профессионализмом, природными данными изначально, упорством и колоссальной харизмой. Ораторским искусством, великолепной памятью, находчивостью, сценическим мастерством. Можешь собрать весь алхимический состав успешных ингредиентов, провести шоу как по нотам, в этом будет много удачных моментов, верных драматических поворотов сюжета, а в конце грянет шквал оваций. Но для гениальности нужно все равно нечто большее. Чтобы заворожить зал, вышибить каждого зрителя из его собственной реальности и погрузить в свою, вывернуть каждого наизнанку, протащить сквозь себя и вернуть обратно уже совсем другим человеком. Для этого одного лишь таланта, помноженного на профессионализм, недостаточно. Катастрофически мало. Между талантом и гением — целая пропасть, и зачастую ее не преодолеть даже за всю свою жизнь.

Чтобы понять, что Дэвид Копперфильд — гений, было достаточно пятнадцати минут. Потому что он действительно завораживал, протаскивал и выворачивал наизнанку. Возвращал ощущение воскресного утра, запаха бабушкиных сырников, какого-то незамутненного, острого детского счастья. Ощущение чуда. Того самого предвкушения подарка, когда ожидание даже приятней самого события. Фокус шел за фокусом, атмосфера в зале становилась все оживленнее, поверженный и позабытый скептик с большой обидой сопел где-то в самом дальнем углу сознания, и я совершенно не заметила, как ко мне подлетела пара людей в черной одежде, вооруженных разнообразной аппаратурой. Как в синхронном плавании, они молча и технично, буквально за пару секунд, мастерски выдернули мое несопротивляющееся зрительское тело из-за столика и потащили к сцене. Последнее, что мы с лицом и недобитым скептиком успели членораздельно подумать: это смахивает на похищение и надо кричать. Но кричать было поздно, мы все «три в одном» уже стояли там. Рядом с Дэвидом Копперфильдом. Так я узнала, что в его шоу бывают не только подставные люди.

Прожектор бил прямо в лицо, глаза слезились, а сердце стучало где-то в висках. «Люди в черном» наперебой стали меня инструктировать, а я с ужасом осознавала, что от шока и волнения не понимаю ни слова при всех своих спецшколах, успешных экзаменах и стажировках в Англии. «Ну то есть они сейчас перестанут кричать тебе в оба уха, начнется номер, а ты не знаешь, что там правильно делать», — услужливо подсказал мигом развеселившийся скептик и скрылся, прежде чем мы с лицом успели ему сами как следует наподдать. Что характерно, кричать действительно довольно быстро перестали, мои ноги подогнулись, а сердце, кажется, перестало стучать вовсе. Я на сцене с Дэвидом Копперфильдом, и от меня, наверное, сейчас его гениальными руками отрежут кусок, а я даже не буду знать, какой именно. До самого последнего момента. Потому что все прослушала. И по телевизору уже покажут меня: она забыла нормально послушать инструктаж и осталась без своего постного лица — спешите видеть.

В этот самый момент он подошел ко мне и взял за руку. Дэвид Копперфильд. Живой. Настоящий. Из моего детского телевизора. Просто подошел ко мне, улыбнулся и взял меня за руку.

Я и до этого, и потом конечно же не раз смотрела видео с фокусом его полета. И разоблачение этого фокуса. И разоблачение разоблачений, и чего только не смотрела, да. И естественно, знала и про тросики, и про яркость прожекторов, и про специальную траекторию вращения обручей, всё-всё я отлично знала, так же отлично, как и разговорный английский. Но именно тогда, в ту конкретную секунду, видимо, сполна познала на своей шкуре то самое пресловутое состояние аффекта, которое обычно смягчает людям приговоры в суде, которое не отпускает меня до сих пор при любом воспоминании об этом вечере. Помутнение рассудка какое-то, честное слово. Иначе я не знаю, как объяснить тот факт, что Дэвид Копперфильд успел пообщаться с залом на тему своей давней мечты — парить в небе, как птица. При этом еще неспешно пройтись по низко стелющемуся сценическому туману под возвышенную музыку, а затем с чувством и полной самоотдачей полетать в декорациях облаков и через всякие крутящиеся обручи под восторженные возгласы зрителей... а все это время похищенная я стояла у сцены и чувствовала себя глухонемой.

И в конечном итоге не слышала музыки, не видела прожекторов, не разбирала криков толпы. Он, наверное, мне что-то говорил в процессе. Да, скорее всего, так и было, было бы крайне странно, если бы нет. Конечно же играла музыка, двигались сценические облака, зрители аплодировали, а он — что-то им отвечал и обезоруживающе смеялся, как-то двигался, каким-то парфюмом пахнул, с каким-то выражением лица на меня смотрел. У меня не то что не осталось в памяти ничего из этого, мне кажется, тогда я даже не восприняла ни одну из этих деталей в принципе. Совсем. Отключились все системы организма разом. Я лишь помню только то, что полетела. Дэвид Сет Коткин, он же Копперфильд, величайший иллюзионист и гипнотизер нашего времени, маг и волшебник из телевизора, взял меня на руки и взмыл ввысь на своих магических невидимых тросах. И то самое ощущение полета вышибло из меня дух, перебрало все внутренности разом и сложило их каким-то новым, удивительным образом. Я отчетливо помню лишь одну появившуюся из ниоткуда яркую и неожиданную для меня мысль: «Теперь я знаю, что почувствовала Маргарита, пролетая над Арбатом. Да, теперь я знаю». Пожалуй, ради такого опыта и не жалко податься в сумасшедшие ведьмы. Дальше была одна сплошная космическая и нескончаемая темнота. Вакуум.

Кропотливо отстроенный кусок Венеции должен был конечно же поражать воображение. Гондолы передвигались по лазурному искусственному каналу, обрамленному характерными домами, потолок отеля являл собой интерактивное небо с облаками, играла итальянская музыка. Полнейшее погружение в шоу Трумана. Я смотрела на этот вечный праздник невидящими глазами, переваривая в себе такое простое, абсолютно банальное, но при этом почему-то неподвластное многим осознание: мы всегда выбираем сами, как видеть этот мир. Оставлять в нем место для полетов или же пройти мимо, сказав, что летать на тросах — это позор и обман. Любое здание может стать замком, птица — фениксом, дверь — кроличьей норой, кот — починщиком примуса. Необходимое и достаточное условие находится у каждого внутри: его личный импульс собственного желания и готовность фантазировать. И это невероятная суперсила, которая действительно граничит с магией. А гениальность Дэвида Сета Коткина заключалась в том, что у него каким-то непостижимым образом получалось зажечь в каждом своем зрителе эту искру, то самое важное побуждение к импульсу. После этого шоу хотелось снова мечтать, фантазировать и верить в то, что это не напрасно. Хотелось позвонить бабушке и попросить ее испечь сырников, и сказать, что все будет хорошо. Потому что мир, в сущности, гораздо ярче и лучше, чем кажется. И уж точно разнообразнее и интереснее, чем является нам, умудренным опытом и высшими образованиями скептикам.

— Нета, титры! Сеанс закончился. Эй... Ты что, кофе не допила?

Что?

Даже несмотря на всю эпичность и логическую завершенность финальной сцены, титры стали настоящей неожиданностью. Как, это всё? Два часа тридцать семь минут как один миг. Я шла по замысловатому узорчатому ковру «Художественного» на ватных ногах, как когда-то давно, в практически позабытом воспоминании, по совершенно другому ковровому покрытию, другого часового пояса, после другого полета. Конечно же остановилась у своего любимого алхимического фонтана: перетекающая по колбам вода, живые растения, блики на стекле, приятная музыка... да уж, этот фильм будут очень и очень много ругать. Так же сильно, как и хвалить. Возможно, даже намного сильнее. Но равнодушным не уйдет никто. Ни один человек. Грянут повсеместно оглушительные разоблачения со всеми видами тросов, двойного дна, зеркал и с подставными зайцами из цилиндра. И одновременно под градом обличительных тирад все те счастливчики, у кого получится хотя бы заискриться от данного прочтения детища Мастера, а внутри полыхнет пожар фантазий, магия полоснет по всем внутренностям, те выйдут из невероятной красоты старейшего кинозала Москвы уже неуловимо другими... и проживут принципиально иную жизнь. Яркую, насыщенную, запоминающуюся. Потому что искра родилась в недрах пропасти между талантом и гениальностью и прикоснулась своей рукой к их диафрагме.

— А пойдем выпьем кофе и прогуляемся к «Тучерезу»?

— А ты, кажется, повеселела, да?

А снег вот, кажется, еще больше усилился, и Арбат как-то разом посветлел. Как и мы с лицом. Уверенным шагом ноги сами будто вели меня к канареечному замку с зубцами дома номер пять по Новому Арбату. Вот я вижу, как прямо перед ним приземляется звездолет «Синяя чайка» Кира Булычёва, а из окон доносятся гитарные переборы Булата Окуджавы. А вот пролетает не видимая никому, кроме меня, Маргарита. Она ловко лавирует между фонарными столбами и домами-книжками, а внизу — недостающий рыцарь в доспехах бредет к своему законному тридцать пятому дому. Кто знает, если подождать еще несколько минут, может быть, можно дождаться и даже экипажа четы Пушкиных, прибывающих сюда отмечать свой только что заключенный союз. Здесь главное только — хорошенько захотеть, и все непременно увидишь. Улыбнувшись, я поднимаю голову и вижу на фоне ватного, пушистого арбатского неба, на самом краешке зубчатой крыши канареечного замка пару потрясающих по своей красоте огромных аистов.

Да, пожалуй, нам с лицом посчастливилось начать свою историю в невероятном месте. На Арбате, среди магических порталов, в точке рождения невероятных событий и таких же точно людей.

Глава 2
Б — Бауманка

Поехали!

— Как же это тебя так угораздило, блин?

— Ну-у-у... скользко же было, дождь... — беспомощно начинаю мямлить и кривлюсь, как от зубной боли. Как будто этот жест может убрать всю грязь с одежды и высушить меня до изначального состояния заводских настроек «утра второго сентября». Как я была задумана и реализована, выбегая из дома под проливной дождь на свою первую в жизни пару. Как взрослая. Не какие-то там теперь вшивые уроки, здесь все серьезно.

— Да не-е-е, это понятно. Как тебя вообще угораздило попасть в Бауманку? — Семен тоже скривился, словно меня «угораздило» попасть к цыганам-работорговцам, а не в старейший технический вуз страны.

И теперь на новообращенном бауманце с чистой совестью можно ставить крест. Была Нета — и нету. Новопреставилась. У меня перед глазами тут же заново пронеслась наша встреча у мусорных баков: я лежала в громадной луже с сумкой в одной руке и пакетом мусора в другой, цветастый зонт катился кубарем под горку, загребая при этом часть воды из луж, а Семен обозревал это действо. Зрелищная, должно быть, была сцена. Полагаю, мусорщикам к такому не привыкать... во всяком случае, Семен меня поднял с совершенно невозмутимым видом, как будто ему под колеса каждый день так падают. С мусором и зонтом. Я же до акта спасения лежала и думала, что вот сейчас я еще секундочку здесь полежу и умру от разрыва сердца, пожалуй. Потому что через час начинается обработка металлов давлением, а я прохлаждаюсь в мутной новослободской жиже. Вся грязная, мокрая, с последней угробленной нервной клеткой и скоро начну реветь. Поэтому очень громко засмеялась.

Я сама не знаю, как меня угораздило. Правда. Все кругом почему-то давно и прекрасно знали, кем они хотят стать. Мечтали о чем-то, готовились к поступлению чуть ли не со средней школы, ну или хотя бы начинали себя гордо причислять к лагерю гуманитариев либо технарей. Я же если и причисляла себя, то только к какому-нибудь грифону: туловище — инженера, голова — философа, и что мне было с этим богатством делать, я не понимала. И даже поход в центр профориентации погожим летним днем после десятого класса нашей пестрой «львино-птичьей» компании не помог. Нас тестировали и в хвост и в гриву, и даже в клюв до захода солнца, а вердикт был лишь «грифон-полимат» и предложение рассмотреть разведку. Я довольно живо представила себя в разведке вместе с клювом, и мне стало ее невыносимо жалко. Поэтому мы с мамой пошли от безысходности уже с другого конца: раз все равно не принципиально куда, так хотя бы надо быть на гребне волны. Полиматом-сёрфером. В блаженных двухтысячных годах это означало (по версии всех маминых знакомых, нескольких статей из журнала «на помощь абитуриенту») логистику. На семейном совете несостоявшихся разведчиков был составлен список вузов, предлагающих высечь из человека успешного логиста за аттестат и несколько лет жизни, и путем исключения «от противного» к выпускному школьному году остался один-единственный победитель.

Бывший Слободской дворец и старинная усадьба канцлера Российской империи, бывшая местная резиденция Павла I, бывший воспитательный дом времен Марии Федоровны, бывшее Московское военное техническое училище, Московский ордена Ленина, ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени государственный технический университет имени Николая Эрнестовича Баумана. Многоликая Бауманка, к концу перечисления регалий которой хотелось упасть в обморок и не вставать никогда. Я не знаю. Не знаю, почему мы решились. Не понимаю, почему девочка из английской спецшколы возомнила, что может за полгода поднять свою физику с колен и пройти все вступительные испытания успешно. Прокрасться в стан инженеров и притвориться своей. Я двигалась как будто по инерции. От одного репетитора к другому, от шестидесяти килограммов веса — к пятидесяти. От минус трех по зрению — до минус пяти. От десятка друзей — к одиночеству, от обрывочного сна — то к бессоннице, то, наоборот, к забытью. Иногда меня одолевал непреодолимый ужас надвигающегося краха, и я отчетливо понимала, я просто не поступлю, потому что это объективно невозможно. Невозможно.

Один из лучших технических вузов страны, кузница инженеров головного мозга. Величайших умов, выдающихся людей, знаменитых ученых. Константин Феоктистов, Павел Сухой, Семен Лавочкин, Андрей Туполев, Николай Доллежаль, Владимир Шухов, Сергей Королёв и... Нета Нечапаева? Смешно же. Обхохочешься. Я четко помню, как привычно лежала в темной комнате поздно ночью и считала секунды, одну за одной. Потому что знала: если я перестану считать, то немедленно провалюсь в черный и противный мазут сна, и через мгновение будет утро, и будет все заново, а у меня нет больше сил. А я хочу лежать в этой уютной темноте вечность, в своей кровати, а не глотать, например, слезы в трамвае по дороге на другой конец города, не решать десятки страниц с заданиями, пачками, толстенными томами, поэтому... только бы не утро, не утро... пятнадцать... шестнадцать... Тогда-то, наверное, он впервые ко мне и пришел.

— У тебя ошибка в последнем примере. Ты, когда выражала заряд конденсатора, неправильно подставила формулу емкости, ну и дальше скособочилось все.

Мне даже сначала показалось, что я ослышалась. Или что окончательно сошла с ума. Наверное, так на самом деле и было. Вот только закутаться по самую макушку в одеяло не помогло. Потому что Сергей Палыч, словно сошедший с фотографий из дедушкиной энциклопедии, продолжал сидеть у края кровати и уходить, по всей видимости, не намеревался никак. Сидел, смотрел и улыбался.

— Исправляй давай сейчас, потому что завтра будет точно некогда, там надо пересчитывать всю задачу от начала и до конца. Будешь снова рыдать на всю Вавиловскую.

Чувствуя себя самым настоящим абитуриентом Кащенко, а вовсе никакой не Бауманки, пришлось опасливо вернуться к письменному столу, достать тетрадь, очки, включить еще даже не остывшую лампу. Невероятно, но ошибка и правда была. Именно в первой же формуле. Так не бывает. Сердце ухнуло куда-то вниз, а в висках застучало. Из-за спины раздался одобрительный короткий смешок: нечто среднее между «молодец» и «я же говорил». Я уже плохо помню, как завершала решение, и о чем конкретно мы переговаривались тогда с «Сергей Палычем» почти до самого утра, и почему при этом я так быстро успокоилась, мол, сошла с ума и сошла, чего уж теперь. У каждого, в конце концов, должен быть голос совести, главный конструктор ракетно-космических систем — это еще очень даже дельный вариант, почетный, я бы сказала. Всегда можно обсудить термодинамику, во всяком случае, одни сплошные плюсы от поехавшей крыши.

Март наступил настолько стремительно, что конский волос с дамокловым мечом на конце приобрел ужасающие амплитуды колебаний: хотелось то ли свернуться калачиком на подступах к этому трону, то ли выступить перебежчиком. Из грифонов хотя бы в тираны. Тираны не должны поступать в технические вузы, они в инженерной безопасности. Но было уже поздно. День большой буквы «Б» настал: проводились пробные экзаменационные тестирования, проверка абитуриентских сил, так сказать, разведывательная операция. И я бы была отвратительным разведчиком, если бы пренебрегла этим шансом. Ну правда.

— А мы зачем на час раньше едем, не подскажешь?

— На разведку, — подчеркнуто невозмутимым образом пожимаю плечами, стараясь не выдать свой стук зубов от волнения.

— На разведку надо было на день открытых дверей идти, разведчик. А сейчас-то что, заранее? Чтобы накрутить себя под дверью и в обморок там прилечь? Ладно, может, и правда так вернее. Зато прогуляться по зданию успеем. Давно там не был.

— Сначала сдадимся, потом все прогулки.

— Разведчики не сдаются. — Сергей Палыч хитро прищурился и заспешил к эскалатору «Бауманской» станции метро.

Неужели я буду практически ежедневно ездить сюда целых шесть лет своей жизни? И эта синяя точка на схеме Московского метрополитена станет привычной и своей? Невозможно сейчас такое даже представить. Потому что все здесь пока совершенно незнакомое и чужое: и мрачноватая гранитная отделка самой станции, и раскачивающиеся под потоками воздуха от поездов люстры советских времен, и массивные двери на улицу... и сам проход к Ладожской от метро, и многочисленные стеклянные торговые точки, не приносящие никакого украшения этому месту. И вездесущий Макдоналдс в здании бывшего монастыря, на стыке уличных лучей — стрелке немецкого рынка. Говорят, настоятелем там являлся выпускник Бауманки... Интересно, это правда? И депрессивного вида, невыразительный книжный магазин, храм делопроизводства и методических пособий. Стало совсем неуютно и тревожно. Благо почти сразу, у перекрестка, взгляд спасительно зацепился за странное граффити на трансформаторной будке в виде характерного чертежа. Непонятно даже, чертежа чего конкретно.

— Это — штуцер. Немного кособокий и без указания размеров и спецификации, но простим творцу эти вольности. Не отвлекайся, пожалуйста. Нам — прямо, вон за теми, с тубусами.

Тубусов и правда было порядочно: и через плечо, и просто в руках. Ощущалось это как знак принадлежности, футляр-удостоверение, особое отличие того, кто смог. Кто уже поступил. Внедрился. Они были повсюду, как в свое время и кепки на Арбате. Река кепок. Здесь же это была уже скорее динамическая неоднородная инженерная масса, организованное шествие серых от переутомления бауманцев и такого же цвета, только еще в экспоненте, абитуриентов. Вписывалась я в данную демонстрацию просто идеально, хоть сейчас возвращайся обратно к дворцу скоросшивателей за собственным переносным чертежным хранилищем. Кругом слышались обрывки разговоров, и все они так или иначе касались Бауманки: поступления, пересдачи курсовых или обсуждения кафедр и каких-то зверюг. Интуитивно было понятно, что имелись в виду определенного рода преподаватели данных кафедр, но в ушах уже начинало звенеть, а в голове — что-то кружиться. Додумать «зверюжную» мысль адекватно как-то уже не получалось, и я просто дала себя поглотить этой организованной толпе с головой и унести стремительным тубусным потоком в сторону здания Архива, бывшего Лефортовского дворца и одновременно соседа нынешней Бауманки. Кособокий безразмерный штуцер без спецификации остался далеко позади.

— А правда говорят, что это место дурной славы?

Я отчаянно пыталась одновременно не выбиться из общего темпа нашей процессии и хорошенько рассмотреть бело-желтые фасады дома 3 по 2-й Бауманской улице: где-то там, под их архивным налетом, по идее спрятались стены, которые помнят еще Петра. Здесь встретил свою смерть его верный соратник и друг Франц Лефорт, впал в немилость светлейший князь Меншиков и, по слухам, оставил после себя в недрах дворца припрятанный клад, который так и не был найден. Затем оспа скосила в муках и юного Петра II ровно в назначенный день его собственной предполагаемой свадьбы. А следом и вообще находился «язвенный гошпиталь» — так называемый чумной карантин, куда во время эпидемии людей свозили со всей Москвы. Языки огромных костров плясали тенями у ворот дворца, подпитываясь разнообразием одежды поступающих в «Лефортов дом».

— Вопрос истинного инженера, разведчик Нета. — Сергей Палыч как-то по-особенному засмеялся: заразительно и от всей души. — Кстати, о птичках... Мы будем придумывать тебе позывной? Я предупреждаю сразу: Чайка давно занята.

— Тогда я буду Грач, в честь того самого Баумана, величайшего инженера всех времен и народов, — не смогла я удержаться от сарказма. — Он, помимо владения ветеринарным искусством, тоже умел просачиваться сквозь границы государств, перелетая через них как фокусник, насколько я помню.

— Ну от железной трубы по голове его это, к сожалению, все равно не спасло. И если ты мне сейчас скажешь, что в этом однозначно и есть ваше бесспорное родство и сходство, то я мало того буду очень ругаться, так еще и ни одной ошибки не помогу исправить на экзаменах, понятно тебе? Так что заканчивай со своим сиротством сию же минуту, тем более что мы уже пришли.

Я действительно хотела истерически пошутить про ушибленного на всю философскую голову грифона, но и сама уже отвлеклась на первую проходную ГЗ, так называемого главного здания. Сразу же бросилась в глаза пара львов на подставках по бокам от входа. Тот самый случай, когда скульптуры выдались на редкость удачно, и было не смешно, а именно завораживающе. Не страшный сон таксидермиста, а апотропические замершие в камне символы. Сразу создавалось впечатление, что ты на пороге чего-то очень важного и стоит лишь войти в эту дверь — обратно выйдешь уже другим человеком.

— Сергей Палыч, смотрите! У него шар под лапой! По преданию, если стражник-лев заснет, то шар покатится, и...

— И мы опоздаем на сдачу. Мне придется стать Короленко, а тебе — идти в МГУ куда-нибудь на философию, хочешь? Вот и прекрасно. Пойдем заберем пропуск — и вперед, к свершениям. Мы почти у цели.

Слободской дворец завораживал сразу. В нем не было ни торжественности, ни помпезности, просто с первых секунд охватывал какой-то трепет, словно подходишь к нему на близкое расстояние и насмерть задыхаешься историей.

— Это ты еще не видела его вечером, с подсветкой. Такое зрелище, я тебе скажу! Только давай договоримся, про богиню Минерву и аллегорические изображения ремесел, как и о пеликанах с фонтанами, мы поговорим позже, договор?

— И о лунном грунте в подвальных помещениях?

— И о лунном грунте в подвальных помещениях. И о секретной столовой, и о семерых непьющих, и о «циркулях», и о «ноге», и обо всем, о чем захочешь. А сейчас нам пора поговорить про синусы, косинусы и векторное решение задач.

«Векторное решение задач» подействовало как ушат ледяной воды, и в горле сразу пересохло, а в желудке зашевелилось что-то паническое и противное. Я по инерции двигалась с такими же бледными школьниками, сверялась со списками, отыскивала в них свою фамилию, неизменно почему-то Нечепаёву... это походило то ли на какое-то спортивное ориентирование, то ли на экскурсию по старинному дворцу, захваченному большевиками. Бюсты, стенды, фотографии, колонны и бывшие анфилады. Одно я понимала совершенно отчетливо и в каком-то смысле даже отчаянно: это мое место. Мрачное в своем величии и масштабе. Дворец науки. Ничего лишнего, и одновременно есть все, без чего невозможно обойтись, — необходимое и достаточное условие. Ч. т. д.[2] «Что же я буду делать, когда сюда не поступлю, если теперь точно знаю, что хочу и могу учиться только здесь, и больше нигде?»

— Нам через Красную площадь, вон туда.

Сергей Палыч энергично пересек центральный холл с багровыми стенами и, не оглядываясь, устремился в сторону южного крыла.

Интерьеры поражали воображение, старинные лестницы завораживали. Благоговейный трепет не отпускал ни на секунду, а внутри тугой пружиной начало разворачиваться отчаяние. Оказывается, желание поступить, потому что необходима «достойная» профессия, а еще вложено много сил, времени, и еще нельзя подвести маму... и желание поступить, потому что хочешь быть частью именно этого места, и больше никакого, — это по своей силе и ощущениям абсолютно два разных желания. Когда цена за провал операции была — увольнение, а в процессе резко и неожиданно переквалифицировалась в летальный исход. Еще час назад наивно казалось, что волноваться сильнее просто невозможно. Что же.

Лабиринты главного здания окончательно закружили в калейдоскопе исторических эпох, мы то переходили в достроенные «сталинские» части университета, то возвращались в царство ампира и колонн, иногда даже казалось, что мы ходим кругами. И я жалела, что приехала всего лишь за час. Я жалела, что не знала этого места раньше: я бы, несомненно, начала готовиться не за полгода, я бы старалась еще сильнее. И не чувствовала бы на себе этот неподъемный груз предстоящего провала с такой особенной горечью, как горчит несбывшаяся мечта.

Шершавое дерево старинной аудитории 501-й, сероватого цвета специальные экзаменационные бланки для сдачи, руки ходят ходуном, как припадочные, зубы в напряжении сжаты. Приходится перечитывать задания по нескольку раз, одно за другим и по кругу, гася уже практически неконтролируемую истерику. Надо успокаиваться, все получится. Все получится, потому что я впервые в жизни так отчаянно серьезно настроена. Во что бы то ни стало все решу, и решу только правильно. Главный здесь учился, в этом невероятном месте. И я тоже хочу и обязательно буду. Я готовилась к этому дню как проклятая, как одержимая инженерным призраком. Поэтому, чего бы мне это ни стоило, я сейчас все задания решу, даже самые невыполнимые. Я решу их все и не выйду из этой аудитории без проходного балла. Зубы сжимаются как будто бы еще сильнее, но это перестает мешать, и заодно успокаиваются пальцы: стиснутая ручка, во всяком случае, уже не дрожит. Хороший признак, дающий надежду. На грани сознания проносится одобрительное «Полный подъем». Улыбаюсь себе под нос: «Поехали». Рука поднимается в воздух как будто бы сама собой.

— Простите, а можно мне еще один бланк?

* * *

Жара стоит просто невероятная, то и дело по воздуху пролетают белые хлопья тополиного пуха. У фонтана было просто не протолкнуться. Счастливые новоиспеченные бауманцы обнимались с родителями, а кому повезло гораздо меньше, те старались побыстрее покинуть периметр чужой альма-матер, дабы не травить себе дольше душу. Меня все еще охватывало полнейшее неверие вперемешку со жгучим стыдом.

— Только ты могла решить самый сложный вариант совершенно правильно, выразить все формулы, все построить, просчитать... и в самом-самом конце написать после слова «ответ» абсолютно другую цифру. Совсем не ту, которую посчитала и вывела. Ты — уникум, а не Грач, товарищ Нета.

Стыдно стало просто нестерпимо. Я уже ждала от Сергея Палыча что-то про то, что если бы я конструировала «Восток-1», то просто стала бы «кедроубийцей», что у инженеров цена одной-единственной неправильной цифры слишком высока и таким, как я, здесь явно не место. Но он молчал. А мне захотелось плакать. Потому что по факту я себя чувствовала человеком, отнявшим у кого-то более достойного его мечту. Как будто не было этих месяцев упорной подготовки, бессонных ночей, пачек задач... «так, к следующему разу — все задачи со страницы 24 по 67»... как будто это не была и моя мечта тоже. А я и правда оказалась в списках поступивших лишь из-за того, что мне приглянулись львы над первой проходной, мраморные лестницы «сталинской» части здания и огромные окна до потолка с видом на Яузу и Лефортовский парк.

— Сергей Палыч, как вы думаете, меня быстро выгонят?

— Тебя? — Он заметно развеселился. — Тебя, пожалуй, выгонишь, конечно... Ты как упрешься рогом, как тогда, на вступительных... шесть бланков извела дополнительных на русском языке. Тут даже труба не поможет — ни железная, никакая. Боюсь, ты тут уже до самого пуска.

— Мне, кстати, до сих пор непонятно, почему старейший технический вуз страны был назван в честь революционера-ветеринара, — выразила я свой уже давно наболевший когнитивный диссонанс, не дающий никакого покоя.

Пух все это время продолжал летать вокруг, добавляя действительности еще большего сюрреализма. Как будто ожившего основоположника космонавтики было для этого недостаточно.

— А какая разница? Важно же не как он называется, а как расшифровывается. Знаешь?

Я уже хотела растерянно пролепетать про Московский государственный технический университет, как вспомнила, что во времена Сергей Палыча, наверное, Бауманка же еще именовалась МВТУ имени Баумана, но все равно все крайне прозрачно расшифровывается, поэтому...

— Мужество. Воля. Труд. Упорство. Он расшифровывается именно так. И ты сейчас сидишь тут со мной только по одной простой причине — в тебе эти качества уже есть, иначе бы тебя здесь не было, вот и весь тебе расклад. Ты спрашиваешь, выгонят ли тебя? Это в корне неверный вопрос, дорогой мой бауманец. Сможешь ли ты развить в себе все вышеперечисленные качества — вот что главное. Вот зачем ты поступила. Пронесешь ли ты эту аббревиатуру от курса к курсу, не растеряв ни буквы. Вот о чем тебе следует думать и помнить всегда. Как выйти из этой первой проходной умным, сильным, верным и созидательным человеком. Не только с определенным набором узких навыков по построению эпюр и расчета червячного редуктора, хотя и это, безусловно, важно. Но главное же — это комплексное понимание жизни, инженерный склад и живость ума и характера, заточенных на любой вид деятельности. Получить новые знания и переквалифицироваться ты сможешь всегда, стать мужественным и волевым человеком, достигающим поставленных целей оптимальными путями, гораздо и гораздо труднее, поверь мне. Пройдет время, и тебя будут спрашивать: «Откуда в тебе столько силы?», «Как это так ловко у тебя получилось?», «Почему тебе всегда везет?». И только ты будешь знать ответ, ведь шесть дней в неделю, шесть лет подряд ты приходила с утра в это здание, а уходила из него уже вечером, разбирала себя на атомы и собирала заново. Собирала, разбирала и снова собирала. Это то, что делает с людьми наш Воспитательный дом... но ты совсем что-то бледная, нет? Пойдем по мороженому?

Последнее, о чем я успела подумать, было: «Я доучусь во что бы то ни стало. Раз я уже здесь, я доучусь. Я пусть и пришла подставным инженером, ладно, но теперь я обязательно взаправду стану своей и выйду из этой проходной со знаком МВТУ на своей наукоемкой душе». Дальше была непроглядная, словно космическая, вязкая темнота. Очнулась я уже явно какое-то время спустя на лавочке у фонтана: вокруг толпились встревоженные люди, кто-то придерживал мою голову своими руками, кто-то брызгал в лицо водой.

Сергей Палыча нигде не было.

* * *

— Так как же тебя все-таки угораздило? Это ж сопроматы там, детали машин... — Семен снова как-то смешно скривился, как будто съел лимон.

Мы тем временем успели съехать с Садового кольца, скоро уже должен был вот-вот появиться Сад имени Баумана по левому борту. «Интересно, а у Семена не будет потом проблем из-за этого рейса?» Я так этот вопрос задать и не решилась: все равно уже едем, какая теперь разница!

— Да вроде как и случайно. А на самом деле — совсем нет.

— Это как? Поскользнулся, упал, очнулся — гипс? Парад планет?

— Приблизительно так. Только глядя на гипс, ты понимаешь, что поскользнуться было определенно необходимо. И по факту ты каждый день старательно и исправно бегал по самому скользкому полу, какой только смог найти, лишь бы только где посчастливилось упасть. Гипс был в каком-то смысле неизбежен.

— Ну ты философ. — Семен смачно посигналил зазевавшемуся впереди таксисту. — Точно адресом не ошиблась? Тебе бы куда с видом на Воробьёвы горы, трактаты писать.

— Лефортово тоже ничего, у нас там призрак великой княжны Натальи ходит по соседству, и не только ее. А еще инженерам не место на философских факультетах.

Повисло неловкое молчание. Дождь все никак не хотел униматься, барабанил по стеклу с каким-то остервенением, а дворники работали как сумасшедшие, но это не помогало ни на йоту. Я старалась не смотреть на часы и поменьше нервничать. Может, и не опоздаю еще, ну вдруг?

— Семен, а вы знали, что Бауманка — это бывший Воспитательный дом? Ну, по крайней мере, старейшая, дворцовая часть? — перевела я взгляд от нулевой видимости лобового стекла на моего спасителя.

Не отвлекаясь от дороги, он отрицательно помотал головой.

— Так вот, это чистейшая правда. Главное здание состоит как раз из двух частей: сталинской и монаршей эпох. И когда блуждаешь по лабиринтам этих потаенных коридоров, лестниц, залов, то чувствуешь себя начинающим волшебником. И кажется, что лестницы вот-вот начнут двигаться, а двери — появляться из ниоткуда и исчезать в никуда.

Да, я буду изучать в этих стенах сопромат, использовать каменные подоконники полукруглой части коридоров-циркулей как парту, буду обедать в тайной столовой и просачиваться в самые дальние аудитории, невидимые непосвященному взгляду. На первое апреля стану разыгрывать одногруппников и приходить на лекции в карнавальном костюме. Назначать встречи у «Ноги» — памятнику Бауману во дворе, и на «Красной площади» — в центральном холле, на перекрестке всех дорог университета. Ходить через «метро» — тоннель, ведущий во внутренний двор, и постоянно терять гардеробные номерки и искать их по всему «Титанику» — новому лабораторному корпусу на берегу Яузы. Я увижу настоящий лунный грунт и буду знать, как создаются его имитаторы для испытаний космических машин и механизмов.

Мне бесчисленное количество раз проткнут чертеж, отправят на доработку и скажут, что я «плохо кончу», как и мои сокурсники. Я буду работать со сварочным аппаратом и заниматься основами программирования, читать книги стопками, сидеть в библиотеке до ночи. Буду проходить практику на заводе вертолетостроения, увижу изнутри весь этот процесс, получу отек Квинке от стекловаты и много-много удивительных воспоминаний от этих летних дней в довесок. Буду ездить на «Площадь Революции» и натирать нос скульптуре собаки до блеска, по нашей негласной бауманской традиции. И по такому же точно священному обряду — после диплома я надену инженерную каску и прокачусь в тазу, привязанном тросом к автомобилю. Проедусь в этом самом тазу по району, сквозь дым от фальшфейеров и крики таких же счастливчиков. На обработке металлов давлением встречу впервые своего будущего мужа, и мы пройдем этот шестилетний путь с чертежами, касками, лонжеронами и червячными редукторами бок о бок. Облетим вместе полмира, будем тонуть в океане, сидеть в горах на геотермальной станции, кормить медведей яблоками с лопаты и ловить скатов на удочку. Да, думаю, я попала в Бауманку именно за этим.

— Знаешь, на философский тебе и правда не надо, а вот литературный какой — прям твое, самое то, вот правда, с такой-то фантазией. — Семен смотрел на меня с толикой жалости и восхищения одновременно.

Я уже знала это выражение лица, довольно часто с ним встречалась. Когда человек в полной растерянности: то ли начать сразу жалеть, то ли сначала все же восхититься оторванностью от реальности этой блаженной идиотки.

— Это не фантазии, так все правда будет.

Выражение лица Семена усилилось еще больше.

— И откуда сводки?

— Мне один знакомый конструктор обещал.

Сквозь водопад на лобовом стекле я пыталась различить, где мы. И вроде бы даже увидела очертания той самой проходной со знакомыми львами. Сергей Палыч говорил, что пройдет время, и их уберут оттуда — охранять соседние ворота уж непонятно почему. «Обжорный ряд» превратится в кафедру питания, а соседнее здание НИИ «Чермет» — в «Суперметалл»: довольно модный урбанистический кластер с офисами, ресторанами и магазинами. Сплетение изящества, стекла, бетона и живых растений из Тимирязевской академии. И все это напротив активно строящейся «Бауманской технологической долины». Неужели же правда так будет?

— Приехали! Сама выпрыгнешь или подсобить?

Я как можно энергичнее замахала руками: да вот еще, сама справлюсь, конечно. И так уже довезли с ветерком.

После краткого диалога, где я была благодарна до небес за помощь, а Семену это было совсем несложно, и вообще «дуй уже, а то опоздаешь», дверь поддалась. А львы встретили с распростертыми объятиями. На часах было 8:27.

Я не помню, когда я последний раз так бежала. Наверное, никогда. Дождь все еще молотил как проклятый, небо налилось свинцом, казалось, что вот-вот случится что-то страшное. Я даже не пыталась раскрыть свой поломанный зонт, все равно мокрая до нитки и высохнуть не успела, так чего уж теперь. Ботинки за секунду снова набрали воды и противно хлюпали. 8:29. Хорошо, что я успела заранее посмотреть, где находится кафедра МТ-13, а то бы сейчас блуждала здесь кругами: от пеликана, мимо фонтана к «Ноге» и обратно. Дверь с усилием поддалась, и я как будто сразу же оказалась в подземельях со страниц какого-нибудь Достоевского. Дрожа как осиновый лист и еще хихикая про себя над тем, что по факту я сейчас не что иное, как доставка намокшего мусора, пронеслась метеором к нужной аудитории. Там как раз серьезного вида преподаватель средних лет рассаживал всех в алфавитном порядке. Я, как почти опоздавшая, под его неодобрительным взглядом была посажена на самый задний ряд, вне очереди. И фамилию мою он наверняка уже занес в какие-то списки неблагонадежных, ну, по крайней мере, совершенно точно сделал вид, что собирается.

— Нечапаева, на Камчатку давай, вон туда.

По аудитории пронеслось хихиканье.

— Что я смешного сейчас сказал, я не понял? — похолодел еще на пару десятков градусов наш преподаватель.

— Камчадалы в комнате? — донеслось откуда-то из середины.

Cмех раздался сильнее.

— Шуточки шутим, значит, да?

Температура в подземелье упала до минимума, и все как-то разом это осознали и притихли. «Так вот что испытывал “Гриффиндор” на небезызвестных занятиях зельеварения, ясно. Ну хотя бы сижу дальше всех, формами для литья в кокиль по башке не получу. И про Василия Иваныча никто не пошутил ни разу, уже победа».

После продолжительной паузы и последующего напоминания о том, что детство у нас, здоровых лбов, закончилось этим летом, а сейчас предстоит серьезная работа, а кто не согласен, пусть чешет к маме с папой, перекличка началась заново. Я чувствовала себя какой-то неуместной, несчастной и мокрой. Все студенты еле слышно перешептывались и старались не привлекать к себе внимания. Рюмин. Романенко. Савельева. Тишкин. Уваров.

— Ты попала под КамАЗ?

Я повернулась к своему соседу по парте. На фоне всеобщей монотонной достоевщины он резко выделялся своим сильным загаром и ярко-оранжевой, почти слепящей футболкой.

— Под мусорку. — С усилием проглотив слово «хам», я демонстративно отвернулась.

Грубиян тем временем зашуршал молнией — должно быть, открывал безразмерный рюкзак, занимающий добрую половину парты.

— На, держи! Простудишься еще. — И, абсолютно не слушая мой жалкий лепет вперемешку с протестами «не надо, она же намокнет», неожиданно достал из своих закромов и надел мне на плечи такую же огненно-рыжую кофту.

— Чапаев Юрий!

— Здесь.

— Юрий, что у вас там вообще происходит?

Тишину можно было резать ножом. Все обернулись к нам, а я во все глаза смотрела на Юрия Чапаева слева от меня и пыталась вернуть дар речи. Меня привезла мусорка прямиком за парту к... а к кому, кстати? Антифамильцу? Ну ясно. Хорошо. Дыши, главное, грифон Нечапаева, голова — мокрой курицы, тело — апельсина, ты только дыши и не смейся. И я послушно сидела, дышала и даже уже успела порадоваться, что шуточек про Василия Иваныча мы смогли избежать уже дважды, и даже не вызверить профессора по зельеварению окончательно, как снова откуда-то из середины донеслось искрометное на грани фантастики: «Прости, Юра, мы все протеряли!»

Юра сморщился еще сильнее, чем полчаса назад делал это Семен, поминая Бауманку всуе. Лицо «профессора» затряслось в праведном гневе, а дальше начался инженерный ад и немного чистилища. Где-то между шестым и седьмым кругом я пододвинула к своему напарнику тетрадь, сбоку от всевозможных понятий технологического процесса деформации, написав при этом: «Юра, мы все исправим!»

Сергей Палыч говорил, что спустя годы возле Бауманки появится красивый мурал[3] во весь забор, который, помимо чертежей, эпюр и космоса, будет содержать в себе именно эту надпись. И, смотря сейчас на Юру Чапаева, я поняла, что так обязательно и будет, а еще я поняла, что мы с ним заметим этот мурал обязательно вместе.

И что Сергей Палыч больше, скорее всего, не появится.

Юра прочитал мою «записку», улыбнулся уголками губ и ответил под моим пророчеством размашистым почерком: «Поехали!»

Инженеры создают будущее.

Мы создаем инженеров.

Глава 3
В — ВДНХ

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

— А почему мы зашли через этот вход, а не через главный?

На секунду задумываюсь, как бы это сейчас объяснить одним предложением... Никак, наверное?

— Просто главный — на самом деле этот... ну... по крайней мере, какое-то время был, — все же мямлю, внутренне готовя себя к шквалу вопросов. Быстрых, логичных и нескончаемых. Сын инженера — сам инженер. Упорство, что характерно, родилось даже раньше, чем он сам.

— А почему он сбоку тогда, а не по центру?

И правда, почему? Ответь ребенку.

— Потому что центр сначала был там. Сбоку. Логично?

Сама знаю, что нет. И все равно беззубо подтруниваю, вероятно, уже от безысходности.

— Нет. — Илья что есть мочи мотает головой в акте протеста. — Здесь даже смальтовой скульптуры на входной группе не было. Почему, кстати?

Я одновременно силюсь понять, откуда мой ребенок успел познать смальту как класс, и вспомнить поточнее, где во времена постройки арки северного входа были рабочий и колхозница. Он ее еще обнимал или уже нет? Они вообще существовали или создавались в годы послевоенной реконструкции? Захотелось немедленно сорганизовать сюда бабушку — заслуженного мастера спорта по ВДНХ, а заодно и успешного народного укротителя начинающих инженеров, больших и малых, и подающих надежды тоже. Она бы быстро всем показала, где смальта зимует и кто кого и когда обнимал, будь то колхозница из бетона или латунный сноп колосьев.

— Мам? — Илья даже выжидающе замедлил шаг.

Я на долю секунды подвисаю в некотором замешательстве, даже скорее в позорном осознании, что придется справляться своим первым юношеским по «ВДНХведению». Беспомощно озираюсь на арку северного входа. Белоснежное изящество и ни одной лишней детали — истинное детище и венец ар-деко. Воздушные архивольты как будто вырастают сами из земли и растворяются в воздухе. «Между прочим, мы с этим входом ровесники, ты знала? Именно он раньше был главным». Да уж, тогда, правда, арка выглядела несколько... иначе. Она была... неизлечимо больна? Пожалуй, так. Ей в то время явно не хватало толкового реставратора и еще заодно атмосферы апреля.

Апрель, к слову, в этот раз выдался на редкость прохладный, но все равно уже всей грудной клеткой ощущалась какая-то солнечная внутренняя свобода, когда с утра всего лишь нужно просто выйти из дома — и тебе уже гарантированно станет хорошо. Не вопреки, а просто. Можно сказать, насильно. Как первый день выздоровления после затяжной болезни. Подорожник к душе. И весь-весь воздух пахнет этим апрелем, свежими посадками, павильоном цветоводства. «Неточка, не отставай!» «Бабуль, а почему скульптуру Мухиной так назвали? Там же не только Мухина стоит? Чего смешного я сказала? А мы скоро придем? Бабуль!»

Тогда это тоже всегда был неизменно апрель. Бабушкина рука была теплой и немного шершавой. Солнце светило ярко-ярко, и можно уже было не надевать ту самую колючую, неудобную шапку. Боже, какое это было облегчение! Две тугие косички на долгожданной «бесшапочной» свободе безнаказанно выгуливали большие пышные банты. Они уморительно подпрыгивали при каждом моем шаге и затем еще более забавно и хаотично приземлялись на плечи. И я закономерно ощущала себя тем самым пятачком из мультфильма, только у меня было сразу два ярко-васильковых прыгающих шара. Пум. Пум. Пум. Бабушка каждое утро мне их стабильно сооружала: сначала расчесывала огромной щеткой-ежом кудри, потом брала две широкие капроновые ленты из серванта и бережно вплетала их по одной, на конце каждой косы, взбивая зефирный шарообразный цветок. А я сидела на табуретке, занимая львиную долю нашей крохотной кухни, и чувствовала всеми своими детскими мурашками, что участвую в чем-то очень важном — в таинстве заботы и акте искусства одновременно. Разве можно такое под шапку, которая еще и дерет скальп смесью репейника и крапивы?

Если подумать, мне почти все детство было непонятно, почему ВДНХ называют выставкой достижений. Больше было похоже на полулегальный рынок, который к тому же пребывает в грустном упадке. В каких-то мрачных и предсмертных конвульсиях. Ощущение, что еще вот чуть-чуть — и это место превратится в заброшенный объект. Через трещины в асфальте будет проглядывать не только отдельная растительность, но и целые деревья. Фонтаны покроются слоем земли и мха, а павильоны падут жертвами мародерства и бродяжничества. Облупившаяся штукатурка. Запустение и антиутопия наяву. Даже торжественный главный павильон, похожий на театр Советской армии у моей школы, никак не спасал положение. Безликие коробки фасадов, стеклянные перегородки торговых точек, запах лекарств и хлорки. Как в больнице. Неуютно. Совершенно не верилось, что здесь проходили какие-то выставки, находился настоящий работающий ядерный реактор, крутились знаменитые и невероятные фильмы в круговой диораме и продавалось самое вкусное в стране мороженое. В белоснежном павильоне-айсберге, на самой макушке которого восседал с важным видом тюлень. Ну просто не может такого быть. А запах подгорелого невкусного шашлыка и перевернутая урна с окурками невероятно укрепляли этот пусть и детский, но уже скептицизм.

Потому что ВДНХ при всем своем былом величии — а оно однозначно все еще ощущалось фантомно и полузадушенно — это все же скорее заморённые саженцы, циркониевые браслеты, перга по приемлемой цене и очереди на потрепанный жизнью «Буран». Единственное место, где пропадало это гнетущее впечатление, — фонтаны. Причем меня всегда почему-то тянуло не ко всеобщему «золоченому любимцу», а именно к его таинственному собрату. У «Дружбы народов» ты, несомненно, наслаждаешься каждой сверкающей частичкой смальтовых фигур, созерцаешь в восторженном параличе их действо, забывая, как дышать. Попадаешь в пусть и крошечный, но все же филиал Петергофа. Стоишь в первом ряду партера этого торжественного спектакля, триумфа человеческого гения. «Каменный цветок» же — Одетта данной пары, прекрасная в своей мрачноватой таинственности. Дух уральских сказов Бажова и балета Прокофьева. Возле него меня постоянно охватывало такое щемящее чувство, прекрасное и пугающее одновременно. Как музыка Альфреда Шнитке из «Сказки странствий».

Эта мелодия волшебным образом заглушала всю какофонию звуков, что буйствовала вокруг, на рынке. Она струнными секвенциями проникала под кожу и оплакивала прошлый триумф. Как. Жаль. Как. Жаль. Как бы хотелось хоть одним глазком взглянуть на бабушкину выставку, где ВДНХ задумывалась как солнечная система с девятью павильонами-планетами вокруг центрального «Солнца», где эти самые павильоны несли в себе витражи, лепнину, мозаику и другие архитектурные шедевры эпохи, где «Механизация» превращалась в «Космос» с его невероятным куполом, высотной доминантой и побратимом купола собора Святого Петра в Ватикане. Трансформация технического ангара в настоящую базилику, храм науки и торжество космической религии. Как бы хотелось, но машину времени еще не изобрели.

— Мам! Ну мама же! — Возмущение Ильи уже можно было резать ножом. Косички с синими бантами после настойчивого второго «мама» растворились в воздухе. — Ну ты не слушаешь же меня совсем, ну!

— Я... Прости, пожалуйста. Я отвлеклась что-то.

Мы практически уже подошли к павильону «Армения», и я молилась, чтоб мой въедливый не по годам сын не устроил мне допрос с пристрастием по поводу исконности уже данного объекта. Ибо каким таким образом «Сибирь» в свое время стала «Арменией», я и сама не до конца понимала. Точнее... все я, конечно же, понимала. Но это не для инженерных все же пока ушей.

— Так что ты говорил?

— Я спрашивал про каштаны. Правда, что здесь космонавты сажали каштаны?

За что особенно готова боготворить своего ребенка: разгон от милости к гневу у него бесконечен, а вот обратный процесс занимает один миг. Мать спустилась со своих облаков на землю, можно и поснисходительнее к ней, в конце-то концов. Мать в облаках — горе в семье.

— Правда, да. Вон у центрального павильона деревья видишь? Это они.

Каштановая аллея уже вовсю зеленела по обе стороны главного золотого шпиля ВДНХ. Еще немного — и деревья уже будут все в цвету, обзаведутся пушистыми бело-розоватыми гроздьями. Мне они всегда так нравились! Осталась какая-то пара недель, наверное, не больше. «Неточка, видишь каштаны? Их обычно сажают космонавты, когда возвращаются оттуда к нам, домой. Как раз в канун Дня космонавтики, в семидесятых, Павел Иванович посадил первые три из них. Один — за себя, два остальных — за уже погибших друзей. С тех пор традиция прижилась, да. Ну как какой Павел Иванович? Беляев, конечно. С кем Леонов выходил в открытый космос, вот с ним. Правда, красивые?»

— Мам, а какой был самый первый? Давай найдем! Он был в честь Гагарина же, да? — Глаза у Ильи загорелись.

Кажется, мы сейчас опоздаем, потому что будем бегать от каштана к каштану в безуспешных поисках таблички, знака свыше или хотя бы призрака Павла Ивановича Беляева. Миссия, обреченная на провал.

— Илюш, тогда сразу три штуки посадили, если я правильно помню. Поэтому первый и единственный мы не найдем, увы. — Делаю вид максимального сожаления, это не очень-то и помогает, и Илья Юрич заметно сникает. Остался без того самого космического каштана, здесь бы любой дурак расстроился, конечно. — А кстати! Ты знаешь, сколько их высажено всего за это время? Нет? Целых 76! Ровно столько же, сколько было нашей прабабушке Свете, когда ты родился.

— Ого! Совпадение? — Илья тут же забывает об упущенных каштановых возможностях и щурится с самым хитрым видом. А уже коронное «не думаю» мы произносим вдвоем в унисон и смеемся. — Мам, а давай осенью как-нибудь соберем несколько каштанов! Классно же! Скажи? Ну, скажи же!

Мне хочется сказать, что это очень классно. По факту это пусть и опосредованно, но все равно некий кусочек Байконура. Призрачная ниточка, что протянулась между Москвой и далеким Казахстаном. Я невольно оглядываюсь на одноименный павильон под номером 11, еще более многострадальный, чем «Армения». Говорят, он перестраивался аж трижды. И вообще, долгое время существовал как «Металлургия», строгим модернизмом из шлакоситаллов и нержавеющей стали. Таким, кстати, я его и помнила все детство и была абсолютно уверена, что рано или поздно все растащат на отработанные металло-атомы. Но вот он передо мной во всей своей восточной и колоритной красе: полностью восстановленные исходные барельефы, купол с изящным шпилем — обретенный заново исторический облик. И вновь во мне немного начинает щемить «Сказка странствий» внутри. «Смотри же, Нета, ты же хотела узнать. Смотри же теперь. Я вот такой на самом деле. Скинул с себя ту коробку скорбного конца, как птица феникс. Смотри же на меня. Красиво?»

Очень красиво. Солнце прямо в глаза, и яркость выкручена на полную мощность, а павильон весь сверкает и купается в этих апрельских лучах. Апрель. На Байконуре сейчас, должно быть, вовсю тюльпаны, целые огромные яркие поля. Бабушка рассказывала, как они всегда зацветали в апреле, и конца и края не было этим тюльпановым морям. Зачастую цветение совпадало с запусками и выглядело еще более знаковым, праздничным, как будто природа ликовала и провожала в добрый путь. В космос. Я часто в детстве представляла: интересно, как это жить и работать на Байконуре, быть частью того строящегося космического мегаполиса?

— Мам, а ты была в Казахстане? — Илюха хочет спросить заодно еще что-то, но не успевает и уморительно чихает со всей своей возможной Илюхиной мощью, на которую только способен. Иногда он даже подпрыгивает при этом, но не в этот раз.

— Будь здоров! — стараюсь я не засмеяться.

«Сказка странствий» отступила так же быстро, как и нахлынула минутой назад. Очень странное ощущение, как будто ходишь одновременно между двумя мирами: то один перетянет, то другой.

— Спасибо! Так была? Потому что я же вроде бы не был.

Обожаю, как наш ребенок неуверенно каждый раз об этом говорит. Ведь мы его с собой табором начали таскать по миру начиная с двух месяцев, и не одно копье было сорвано потом в дискуссиях, где он все-таки не был, а где был и просто не помнит этого.

— Еще пока не доводилось. Но зато можно считать, что бабушка Лена была. И прабабушка Света тоже.

«Ну я, как жена офицера, поехала, конечно, да. Жилья тогда особо не было, сначала они там вообще в землянках жили, но, слава богу, когда я обустраивалась, уже и общежитие офицерское строилось, а потом и Лена появилась, тогда нам дали прям свою комнату. Самолеты-то не летали, и из Москвы мы когда перебирались, то ехали на поезде несколько дней, да. Лена совсем грудничок была, два месяца всего».

Илья аж рот открыл от удивления.

— Ого! А им понравилось там?

— Думаю, да. Можешь сам спросить при случае, уверена, им есть что тебе рассказать.

«Было-то всего сначала несколько домов, штаб да столовая. Вот мы как раз и работали в штабе. Были такие вычислительные машины “СТАРТ”, вот мы обрабатывали пуски, да. Это потом уже возвели и Дом офицеров и мы все устраивали там вечера музыкальные. Даже сам Главный с площадки приезжал. Сергей Павлович, да. Тут, кстати, недалеко его дом-музей находится, но я не уверена, открыт ли... Неточка, подержи сумку, пожалуйста».

Да, сын, я уверена, им есть что рассказать.

Тем временем и «Азербайджан», и «Беларусь» успешно остались позади. Такие же ослепительно-нарядные, восставшие из пепла, как и их сосед «Казахстан». Каждый по-своему празднует свое торжество, каждый отражает собственный, неповторимый национальный стиль. Никакого рынка и упадка в воздухе, только солнце и оптимизм. И запах просыпающейся после зимы зелени. Скоро здесь зацветет многочисленная сирень, те самые каштаны и море кустовых роз. И этот сладкий розовый запах будет укутывать своим невесомым шлейфом счастья в плотный кокон. Но это будет потом, а сейчас в воздухе разлилось предвкушение. Предвкушение всего этого.

— О! А это что, мам? Это что, «Атом» открыли?

О боже! Хуже, чем не известить ребенка об открытии, которого он так ждал, — это еще и по воле случая сходить туда без него, пока он грызет гранит науки на Таганских холмах. Это как купить торт и съесть его в одиночку под одеялом и с фонариком.

— На той неделе. Я, когда к Марине заезжала, одним глазом успела заглянуть. Никаких самовольных экскурсий, торжественно клянусь!

И только после слова «никаких» обличительное лицо, точь-в-точь моего образца 90-х годов, благодушно смягчилось. Ну раз без экскурсий, то ладно. Гляди своим глазом сколько влезет, мне не жалко.

— Ты, кстати, знал, что здесь настоящий ядерный реактор работал открытый, нет? Ну, не в этом павильоне конечно же... В другом.

О да. Эффект я произвела просто ошеломляющий: все мои самоволки были позабыты мгновенно.

— Вон там вон, в глубине, был павильон «Атомная энергия», мне Света рассказывала. Так вот представь, специально водили экскурсии посмотреть на эффект Черенкова–Вавилова в действии, представляешь?

— Вавилова–Черенкова.

— Вот зануда какой, а... как будто девяносто лет, а не девять.

— Мам, ну не обижайся, ну что у тебя с лицом?

Что отец, что сын отца: годы идут, а у них одни и те же вопросы. Нам с лицом просто так комфортно. Мы с лицом в полной гармонии с собой и с миром. Осталось запомнить только правильное название свечения заряженных частиц, и цены нам вообще не будет.

«Бабуль, а сталинит от слова “Сталин”?» «Неточка, ты про эти стеклоблоки, да? Кстати!.. А ты вот знала, что раньше тут работал настоящий ядерный реактор? Да-да, прям взаправду работал. Павильон назывался “Атомная энергия в мирных целях”, были экспозиции очень интересные, коллекция урановых руд например. А в центральном зале как раз был реактор на уране-235 в открытом исполнении. Голубое свечение! Очень красиво, очень! Да, сейчас в это сложно поверить, конечно. В “Пчеловодство” зайдем?»

— Мы с лицом все-таки предлагаем тебе не опоздать на экскурсию. И тогда ни один Черенков не пострадает. И Чапаев тоже вместе с ним.

Заливистый смех Ильи снова перекрывает почти фантомное воспоминание. И мне в очередной раз кажется, что и не было никогда никаких огромных синих бантов, потрескавшегося асфальта, грязных лавочек и бабушкиной руки. Это было с кем-то другим и в каком-то далеком сне. И там, где толща воды под действием ядерной реакции призрачно светилась голубым, теперь находится центр балета. Так что же из этого более реально, а что полусумасшедшая городская легенда? Вот именно.

Площадь Промышленности замкнула наш нехитрый маршрут, павильоны как будто обступили в своем планетарном хороводе. А я даже немного пожалела, что сейчас не вечер, очень захотелось иллюминации. Павильон «Космос» подсвечивают просто невероятно, он становится каким-то нереальным, из любой точки выставки — а она просто огромна — видно это свечение купола, как яркого солнца. Но зато сейчас можно рассмотреть все в деталях, потому что настоящее солнце почти вошло в зенит. До начала экскурсии оставалось не больше пяти минут, в классном чате уже написали, что почти все собрались.

— А ты что будешь делать? Точно не пойдешь?

Илья хоть и принял самый независимый вид Ильи, какой у него только был в арсенале, но все в воздухе проскальзывала какая-то неуверенность неясного генеза. Как же мать без экскурсии... или как же сын матери без матери... здесь ни одна сферическая мать в вакууме не разберет уже, не то что конкретная, которая обычно в облаках к тому же.

— В «Атом» дёру не дам повторно, не переживай. — И мы снова смеемся, оба в унисон. — Погуляю тут вокруг, повальсирую, посижу в Мичуринском или в кафе каком, мне все равно нужно книгу дочитать. Давай, родной. Если что — звони.

Илья в прыжке тыкается мне в щеку и метеором бежит к классу, я машу рукой учительнице и с чистой совестью иду в сторону яблоневого сада. Интересно, что им будут конкретно рассказывать, какая планируется программа? Мне, например, вообще достаточно только зайти в павильон, и я уже выпадаю из реальности, брожу между луноходом и орбитальным комплексом «Мир»... Скафандры, различные технические образцы, двигатели и космические аппараты... Поднимешь голову наверх, к куполу, а там ярчайше необъятное лазурное небо, и в преломляющихся лучах висит спутник-ретранслятор. И снова как будто неведомая ниточка протягивается между мной и бескрайними полями тюльпанов.

«Нет, малыш. Конечно, это ненастоящая ракета. Это просто такой вот хороший и удачный макет. Ведь похожа же на настоящую, да? Вот! Трехступенчатая ракета-носитель “Восток” называется. Именно на такой ракете и случился тот самый исторический пуск. Я? Конечно, видела. Ну не так близко, ты что... про пуски в открытую же не сообщалось, но все по сарафанному радио всё знали и именно в это время выходили гулять. Ой, Неточка, это не передать словами. Это надо увидеть. Вот смотри, этот макет весит сколько тонн? Десять? Двадцать? А настоящая ракета — в десяток, а то и еще намного больше, вот и представь».

Мичуринский сад встретил сотней оттенков зеленого и блаженной тишиной, даже удивительно для ВДНХ. Видимо, потому, что основное цветение еще не началось, людям здесь пока не так интересно, как у фонтанов. Что же, мне только на руку, можно единолично просто бродить по своим личным дорожкам и вглядываться в деревья. Природный лабиринт.

Как же это все так произошло? Именно в этом месте мне всегда становится немного страшно. Страшно, что сон — это именно сейчас. Что все эти ухоженные кроны, проложенные дорожки, отреставрированные и воссозданные павильоны, собранные заново экспозиции, золотые шпили и «Солнце Москвы» — просто мираж, я моргну, и все облупится, обветшает, покроется пылью, окурками, стеклянными перегородками мелких лавочников. Как же это так вот смогло выправиться в итоге, мне не верится до сих пор. Интересно, что чувствует бабушка, которая родилась здесь и жила напротив скульптуры Мухиной большую часть своей жизни?

«Мы жили в первом бараке, да. А во втором была почта, а еще библиотека, парикмахерская, и узел связи тоже там был, вот сколько всего! Метро тогда еще тут не построили, но был трамвайный круг. А где гостиница “Космос” сейчас, вон там, стояли частные домики небольшие, ну и бараки тоже. А у скульптуры были такие красивые ивы, ой, очень красивые, и пруд со скамейками. Мы там часто гуляли. И в панораму круговую ходили конечно же, да. А дома, в комнате у нас, всегда, знаешь, был проходной двор. Раньше же ни связи нормальной, ничего, и с Байконура все добирались домой только через Москву. Кто в отпуск, кто из отпуска. Вот по паре дней жили, спали на полу, все вповалку. Один уедет, другой приедет. А что сделаешь? Мы тогда же уже обратно в Москву перебрались, Лена в школу пошла, я — в конструкторское бюро и только в командировки туда ездила. Ой, а однажды ко мне там прибился ёж, представляешь, и я его с ребятами в Москву отправила Лене. Как она была рада, сколько счастья было! Да, живого, конечно. Довезли ежа прямиком с Байконура в Москву на всех перекладных, в коробке. Он потом у нас жил».

Как же так вышло? Ведь в девяностые годы казалось, что это даже не начало конца, а просто неизбежность стремительного краха и что век созидания остался далеко позади. Думаю, бабушке было очень больно наблюдать мучительную смерть ВДНХ, ее стремительное увядание. Как должно быть ей радостно сейчас, если даже я испытываю яркое и незамутненное, какое-то по-настоящему детское чувство счастья. И даже «Сказка странствий» внутри звучит чуть менее щемяще. Ведь теперь на ВДНХ можно прийти утром и уйти вечером, успев впитать в себя лишь жалкий процент выставки. Здесь можно бродить по экотропам и вокруг прудов часами, смастерить настоящего робота, забрести на настоящую ферму или посмотреть на джигитовку в центре верховой езды. Окунуться в мир атомной энергии или испечь самому хлеб на мастер-классе. В павильоне «Слово» приобщиться к библиотеке оцифрованных дневников, сходить в оранжерею на симфонический концерт... или даже на площадку под открытым небом. Зимой — покататься на коньках под музыку и световые инсталляции, летом — посетить всевозможные фестивали. Сделать собственный мультфильм, прокатиться на колесе обозрения и фуникулере, в кабинке, напоминающей батискаф. Открыть для себя ту самую знаменитую круговую панораму и посмотреть архивные фильмы 70-х годов. Или же выбрать что-то новое, потому что ее тоже успешно отреставрировали. Заглянуть в филиал Политехнического музея, поесть в аутентичных ресторанах, пройти миллионы квестов в «Космосе», посмотреть на интерактивный макет Москвы. Дойти до «Ленты Мёбиуса» и замкнуть бесконечность столько раз, сколько тебе самому хочется.

Мне вспоминается, как мы с Юрой пришли забирать стартовые номера для ночного заезда на роликах по территории ВДНХ, как раз вот сюда, к Мичуринскому саду. Яблони уже вовсю были в цвету, закат окрасил небо в ярко-малиновый, и только что включившаяся подсветка добавляла пейзажу торжественной нереальности. На обратном пути нас зацепило музыкой с концерта в «Зеленом театре». Давали Цоя с симфоническим оркестром. И я до сих пор помню, как мы шли, даже пританцовывали, малина в небе сменилась на глубокий фиолетовый, ровно под цвет местных кустов сирени. Мы проходили уже павильон «Книги», когда заиграла «Кукушка», и нас словно пригвоздило к месту. Юра повернулся в обратную сторону, к театру, источнику звука. А я — к витрине павильона. И так мы и стояли, держась за руки. По воздуху разлилось жидкое волшебство симфонической, такой знакомой мелодии. «В городе мне жить или на выселках, камнем лежать или гореть звездой?» Запах сирени был просто сумасшедший. Сирени, свежескошенной травы и чего-то еще. А я стояла и разглядывала каждую черточку колоннады, блики громадного витринного стекла, медальоны на канареечном фасаде, торжественные люстры внутри, стеллажи с разноцветными книгами, и мне казалось, что лучше этого момента у меня в жизни уже больше никогда не будет. Квинтэссенция счастья: мы, книги, лето и скрипичная музыка. Банты с характерным шуршанием царапнули оголенные плечи. Созидание вернулось на позабытую Богом ВДНХ. «Неточка, смотри». Юрина рука была большая и очень теплая, и мне отчего-то невыносимо щипало в носу. «Вижу, бабуль. Здесь и правда и было, и стало очень красиво».

* * *

— Алло!

Гудки быстро сменились бабушкиным довольно бодрым голосом. Значит, обошлось без давления сегодня, ну и слава богу.

— Привет, бабуль! Как дела? — Слегка замедляю свой шаг перед пересечением дорожки и оглядываюсь по сторонам, не собьет ли кто ненароком.

— Да вот, с Леной на рынок за орехами и кофе хотим. Она спрашивает: вам взять?

Внутри что-то теплое раскатывается волнами по всему телу.

— Да, возьмите, пожалуйста. Спасибо! А я... вот ни за что не догадаешься, где я сейчас. У Ильи экскурсия в «Космосе», а я гуляю по Мичуринскому саду.

— О... сад младше меня всего на год, ты знала?

— Ого! — Я неизменно делаю вид, что не знала, конечно, так ведь гораздо приятней.

— А вот так вот! Ой, Неточка, мне Валя звонит, я тебе перезвоню, ладно?

— Целую, бабуль. Маме привет!

Я незаметно для себя самой подхожу к тому самому канареечно-белому павильону с колоннами, огромными окнами в пол и книжными стеллажами. Подхожу в еще более странном ощущении отдельного измерения между двумя мирами. Пересечения моего прошлого и будущего. Одно — ушло на экскурсию, второе — за орехами на рынок. А я — здесь, в свежеотреставрированном храме бумажных знаний, жизней, историй, опыта, фантазий. Что я здесь снова делаю вообще? Неясная ниточка снова натягивается, и на ней, как на струне, начинает играть тихая, щемящая музыка. Робкая и такая знакомая, с толикой надежды. Может быть, не все потеряно? Может, прошлое не такое невыносимое, а будущее не такое неприглядное? А мы все еще способны созидать, просто каждый — свое? Возможно, тюльпаны когда-нибудь дождутся и меня?

Я повторно достаю из кармана телефон, нахожу на этот раз уже Юрин контакт, уверенно набираю ему: «Как ты смотришь на то, чтобы свозить таганское небо на Байконур?» — и нажимаю отправку, не раздумывая ни секунды.

Я представляю Юрино лицо, когда он прочитает это сообщение, и широко, совершенно по-детски, улыбаюсь. До конца экскурсии еще как минимум полчаса, как раз успею обратно догулять и даже кофе выпить. Телефон вибрирует в руке, на дисплее высвечивается входящий вызов, и сердце счастливо ёкает синим шуршащим зефирным бантом.

«Бабушка».

Есть только миг между прошлым и будущим,

именно он называется жизнь.

Глава 4
Г — ГУМ

Если вы потеряли друг друга, встречайтесь в центре ГУМа, у фонтана.

— Ой, а куда мы дальше?

— За самым вкусным мороженым в Москве.

Жара стоит просто невыносимая, и даже деревья Зарядья не спасают ни капли. Хочется дезертировать обратно в ледяную пещеру парка и ждать там живительного вечера. Но мороженое тоже, наверное, сойдет. Возможно. Вся надежда на это: не снаружи, так хотя бы изнутри. Я задираю голову, ну мало ли... небо, как над раскаленной пустыней, даже само слегка золотистое, с частичками охры. И похоже, что пустыня эта даже марсианская, и обычным пломбиром мы бы не отделались никогда в жизни. Здесь только уже с козырей ходить, не побоюсь этого слова — тузом треф, то есть черной смородиной.

— А это в итоге куда? — Катя все же решается переспросить, и я ее прекрасно понимаю. Зная бешеную меня, мы можем выйти за хлебом и оказаться где-то под Челябинском. Но, к счастью для нас обеих, не в этот раз.

— В ГУМ. — Я делаю самый независимый вид и перевожу взгляд с удушливого неба обратно к раскаленной брусчатке. Как будто что-то могло поменяться за пять секунд. Если только в градусах и если только наверх.

— О... — И это удивление мне тоже вполне понятно, потому что ГУМ практически у всех ассоциируется со странными магазинами, пафосом, историческим туалетом за деньги и... собственно, все. И если идти туда в первый раз, не зная подводных камней, то в принципе так оно и будет, конечно.

— Вот те крест! Оно действительно там. Черносмородиновое. В стаканчике. Все, теперь ты в нашем «бойцовско-пломбирном» клубе, ничего не поделаешь. И отступать тоже некуда — позади Москва.

Безгранично люблю то, как Катя смеется. У нее это получается необыкновенно открыто и искренне, так могут смеяться только очень хорошие люди. Во всех смыслах.

Справедливости ради стоит сказать, что отступать нам и правда было некуда — трусливо сбегать обратно в пещеру никто конечно же не собирался. А спасительная речная флотилия была вся заполнена не то что до краев, а уже даже скорее держалась на плаву вопреки всем законам Архимеда. Да и времени оставалось до «Сапсана» не так много. Поэтому наш славный с Катей дуэт оказался практически как на дороге из красного кирпича — на маршруте неизбежности. Только у нас был при этом еще и «коридор»: слева — довольно активно подпирал мировым культурным наследием Василий Блаженный во всем своем великолепии, справа — не отставал от него Гостиный двор. Как ни крути, но да, все дороги вели в ГУМ под знойным желтым покрывалом, сотканным из московского смога вперемешку с боем курантов Спасской башни. Второе правило пломбирного клуба: во сколько бы ты ни пришел за мороженым, ты все равно так или иначе зацепишь тот самый характерный звук. Бум. Бум.

— Ты, кстати, знала, что Наполеон в свое время пытался взорвать храм Василия Блаженного?

Катя перевела свое внимание с часов на меня.

— Вообще, логичное вполне желание с его стороны, конечно. Но московская погода внесла свои коррективы. Были всяческие дожди, порох весь промок, фитили не загорелись. Не вышло, если кратко.

— Ой, и хорошо, что не вышло. Красота же такая! А все-таки жаль, что нельзя пока внутрь.

— Приезжайте к нам чаще, маэстро, сорганизуемся и сюда как-нибудь.

Катя смешно фыркает. У нас с ней немного разнится мнение по поводу ее способностей. Она считает, что поступила в Петербургскую консерваторию, потому что ей повезло, а я считаю ее гениальной пианисткой. Слава богу, с каждым годом нашего знакомства консенсус все ближе. Ближе к моему краю, и это, слава богу номер два.

— Ну вы скажете тоже...

А еще я стараюсь каждый раз не чувствовать себя почтенной матроной, потому что «вы» для меня всегда сразу было либо «Уважаемые коллеги, доброе утро!», либо «Вы последняя? Я за вами». И так обстояли дела ровно до нашего знакомства с Катей. Верю, что когда-нибудь окончательно привыкну к этому так же, как она привыкнет к своей гениальности. По крайней мере, у меня первые подвижки на этом поприще уже тоже имеются.

— А куранты так, получается, каждые пятнадцать минут звонят, да?

— Этим боем — да.

— А этим — это каким? Особенным каким-то?

— Ну-у-у... Так называемым четверным, да. А есть еще другие, конечно. Дополнительно раз в час, например, звонит главный колокол, там количество ударов совпадает с количеством часов. А еще есть Гимн России и «Славься». И у нас в принципе есть все шансы насладиться последним на обратном пути, уже «начерносмородинными», с мороженым внутри. А сейчас давай помчали, пока очереди не возникли километровые.

Третье правило пломбирного клуба: резво шевелить клубными конечностями, потому что можно познать все 34 первые песни «Божественной комедии», отстояв часок в предвкушающем ожидании, и остаться с пустыми руками. Или же даже безуспешно сдаться, пытаясь. Где-то между шестым и седьмым кругом ада.

Глаза тем временем фокусируются на здании перед нами: вот он, красавец. Привет. Даже не с самого моего любимого ракурса, и все равно услада для глаз. Государственный универсальный магазин, или попросту ГУМ. Визитная карточка Москвы наравне с Красной площадью. Пряничные ажурные торговые ряды. Мое место силы, праздника и оптимизма.

И все-таки каждый раз, когда я подхожу к нему летом, мне как будто чего-то не хватает, как будто меня немного обокрали, — настолько я уже воспринимаю его зимним, предновогодним. Атмосфера предвкушения чуда в воздухе, трескучий мороз, гигантская украшенная елка перед центральным входом, тщательно подобранная уютная музыка и такая же точно ламповая иллюминация под стать, праздничная разгульная ярмарка, карусели и любимый каток. В воздухе пляшет хоровод огней, смешиваясь с запахами выпечки и глинтвейна. Над головой протянулись длинные гирлянды с разноцветными флажками, и они словно танцуют на ветру в такт мелодиям из динамиков под огромные хлопья снега. И ГУМ во всем этом праздничном антураже стоит эдаким сказочным замком. Когда сказка счастливо заканчивается, зло повержено, добро ликует, вокруг волшебство и сверкающая окантовка теплыми огнями иллюминации каждой черточки пряничных чертогов.

Сейчас же, под раскаленным марсианским небом, сказку словно ненадолго прикрыли на ремонт. Нет этого контраста между студеной декабрьской теменью и теплым свечением праздника, песни льда и пламени, предвкушения Нового года. Особое очарование в каком-то смысле утеряно до поры до времени. Но красоты самого здания, конечно, этот факт отнять не может. И ничто не может. И даже в жизни никогда не подумаешь, сколько всего это здание пережило и объединило: и похороны жены товарища Сталина, и показы мод дома «Dior», и даже коммунальные квартиры с керосиновыми лампами, и съемки советских фильмов, и кабинет Берии... Богатая история. Впрочем, как и у многих зданий Москвы.

— Пойдем-ка через ближайший вход. И по жаре меньше чапать, и киоск, нужный нам, с этой стороны. — Четвертое правило пломбирного клуба: сунулся не в тот киоск, смотри пункт про очереди и 34 песни ада.

— Я себя ощущаю уже даже немного на охоте, если честно. Авантюрное такое чувство!

Катя старается не отставать от меня, а я действительно в каком-то смысле вижу себя бешеной гончей, что взяла след и ломанулась то ли в спортивно-пломбирном ориентировании, то ли в загоне черносмородиновой дичи. Поди меня теперь разбери. Но то, что я целиком уже состою из смеси азарта и жары, — это факт.

— Так и есть. Ты думала, лучшее мороженое всех систем и галактик можно просто купить? Пф-ф-ф, я тебя умоляю. Его нужно выследить, подгадать время и место, и вот тогда... Да ну, хватит смеяться, я тут с ней серьезно, между прочим.

Карусельная дверь с логотипом проворачивается полным кругом, и мы попадаем внутрь. Как через волшебный портал. И если зимой тебя сразу же, с первых секунд, сбивает с ног праздничный шквал под названием «Советский Новый год и Кремлевская елка», то сейчас охватывает квинтэссенция «Оттепели». От марсианского неба нас теперь отделяет ажурный купол, с виду легкий, как перышко, а в действительности весом около 800 тонн. И под этим оранжерейным сводом, сотканным из стекла и контрастных перекрытий, летает по воздуху неповторимое: «Ты никогда не бывал в нашем городе светлом, над вечерней рекой не мечтал до зари. С друзьями ты не бродил по широким проспектам — значит, ты не видал лучший город Земли!» Торговые ряды, залитые солнечными лучами, цветущие деревья, велосипеды, запах цветения и меда. И потрясающе беззаботная музыка в воздухе. Пожалуй, да, в ГУМе и летом есть свое очарование. Интересно, в фонтане уже будут плавать арбузы, или они все же появятся ближе к ярмаркам и августу?

Секретный «бойцовско-пломбирный» киоск находится довольно быстро, и чудесным образом там и правда немноголюдно. Я поворачиваюсь к Кате с самым гордым видом, который только есть у меня в арсенале, мол, я же говорила. Обычно использую его сугубо на упертом сыне инженера Чапаева, но здесь удержаться не было сил. Триумф так триумф.

— Здравствуйте, нам два с черной смородиной, пожалуйста. Да, спасибо большое! Ты, кстати, знала, что здесь, в подвалах, как раз свой собственный цех, то есть мороженое делается прям вот под нашими ногами, считай. — Я одной рукой ищу две сотни в кошельке, а второй передаю заветную черносмородиновую загнанную дичь своему напарнику по охоте. До прыжка в детство остается три, два, один... поехали!

Катины глаза предсказуемо расширяются до каких-то невероятных глазных диаметров. И я с упоением понимаю, что у нее в детстве тоже были дача, бабушка и смородина с куста. Ободранные коленки, после того как упала с велосипеда, печка, трава по пояс. Суп из крапивы и смородиновые листья в чайнике. Песчаный берег речки, жара, косынка цветастая или панамка. Комары, липовый цвет, подосиновики первые в лесу. Треск костра. И тазик смородинового варенья, конечно. Бабушка старательно снимает специальной ложкой с дырочками оттуда пенку и стряхивает ее на блюдечко с золотистой окантовкой. И все-все это богатство помещается в один вафельный стаканчик. Просто магия.

Последнее правило пломбирного клуба — хорошенечко прикрыть глаза и отдаться своему смородиновому детству по полной программе.

— Вот это да-а-а! — Восхищение читается в этом продолжительном «а-а-а».

— Скажи? Стоило нестись по жаре сломя голову?

— Не то слово, спасибо вам! Невероятный вкус какой-то, не ожидаешь от центра Москвы такого... такого...

— Чего-то настоящего? Не напоказ?

— Да-да! Именно так!

— Первое правило пломбирного клуба знаешь? Вот то-то же. Мы умеем удивлять. А теперь с чистой совестью пойдем-ка дойдем до знаменитого фонтана, там спокойно и поедим. Охлаждаться, так по полной.

«Ты к нам в Москву приезжай и пройди по Арбату, окунись на Тверском в шум зеленых аллей. Хотя бы раз посмотри, как танцуют девчата на ладонях больших голубых площадей». Музыка продолжает наполнять собой пространство до краев: от пола до стеклянных небес, как называли крышу ГУМа в прошлом веке. Солнечным зайчиком скачет она по стенам и щурит глаза людей в самопроизвольной улыбке. Когда улыбаешься даже глазами, а может быть, и в первую очередь — именно ими.

— Обожаю эту песню. Помню, для меня в детстве главная тайна была: что за голубые площади такие. Я все думала, что просто еще на них не была. А оказалось, что это пелось про освещение. В те времена фонари были ртутные, и они давали голубоватый цвет.

— Ой, я представляю, как красиво, наверное, было. — Катя даже на время оторвалась от мороженого. — Как цвет океана.

— Или свечения при ядерной реакции. — Сразу вспомнился сын инженера с его Вавиловым и Черенковым. — Но не будем о грустном...

О знакомый логотип одежды и родные до боли виды на выставочных стендах я спотыкаюсь, как о препятствие. Неожиданно — это вообще ничего не сказать. Хочется зажмуриться и помотать головой так хорошенько. Мне то ли крепко напекло во время променада по раскаленному Зарядью, то ли я не знаю... смородина была не черной, а волчьей. Пики вместо треф, и пора вызывать санитаров.

— Нета, все в порядке? С вами все хорошо?

«Господи, хоть кто-то не спрашивает, что у меня с лицом. Как же я люблю Катю, кто бы знал!»

— Ой, это что? Выставка о Камчатке?

Мне становится резко холодно.

— Я... да. Не ожидала просто здесь увидеть...

Мы проходим мимо огненного лиса на фоне Кроноцкого заповедника и следующего за ним момента нереста дикого лосося. Моя приемная родина. Мой второй приобретенный дом. На следующем стенде я останавливаюсь окончательно и понимаю, что у меня просто нет сил идти дальше. И пока силюсь подобрать правильные слова и поглотить расширенными зрачками всю фотоработу целиком, я слышу сбоку Катино восторженное: «Извержение, ух ты! Написано Плоский Толбачик. 2013 год». Да, кажется, это был 2013-й, я уже тогда пару лет как стала Чапаевой. Хотя технически извергаться он начал в ноябре, а значит, в 2012-м...

— Как же красиво, боже мой... Вживую, наверное, это вообще невероятное зрелище. Мне сложно представить.

— Такое невозможно представить, Кать, даже если очень захотеть. Тебе кажется, что ты представляешь, но на самом деле... нет. Это, к сожалению, ну, или к счастью, можно только пережить.

— Понимаю. В такие моменты мне немножко хочется стать геологом. А вам?

— Да, мне тоже. Или особенно когда ты уже стоишь там, с этими самыми геологами, и они знают об извержении вообще всё, а ты нет.

Катя предвкушающе на меня смотрит тем самым своим выражением лица: «Нета сейчас расскажет очередную байку, ура!» Смесь нетерпения и детского восторга перед сказкой на ночь, когда спать не хочется, а вот почитать вслух, обнявшись, — пожалуй, очень.

— Ну да, да, хорошо. Ты меня раскусила, я ровно на этом извержении и находилась десять лет назад.

— И?

— Всё, до фонтана мы не дойдем сегодня.

Я сдаюсь с потрохами и снова поворачиваюсь к огромному стенду: да, красиво. Черный как уголь кратер, двухкилометровая пасть необъятного огнедышащего дракона извергает гигантский столб алого фонтана. Раскаленного вещества. Картина завораживает, согласна. Можно даже параллельно загуглить и прочитать, что высота самого вулкана — порядка трех тысяч метров, что последнее извержение до этого датировалось 1975–1976 годами и что образовались две субмеридиальные трещины, а температура лавы в жерле составляла около тысячи градусов по Цельсию. Тысячи. И что фронт лавового потока высотой в половину пятиэтажки надвигался на окружающий ни в чем не повинный лес и просто подминал его под себя. Можно все это прочитать, даже с чувством и выражением, капитально проникнуться и... благополучно пройти дальше, к Гастроному № 1. Потому что все эти потрясающие факты, даже вместе взятые, не передают и сотой доли происходившего тогда. Той мощи, первобытного ужаса и всепоглощающего восторга одновременно. Настоящая мясорубка чувств и восприятия.

«Москвичка, ты башку только береги, ага?» Ох!

* * *

Камчатка встретила предсказуемо — небывалой холодрыгой. Я в этот раз летела уже со смешанным, забавным чувством: с одной стороны, ты уже знаешь, чего ждать от ставшего родным края дикого лосося, никакой больше пугающей неизвестности и страшных баек; с другой — ты как раз и все знаешь — испытал на своей шкуре, — что ждать. И это самое «что» гораздо опаснее и увлекательнее всех неизвестностей и камчатских легенд. И главное, девиз здесь всегда неизменен, а именно: «Никогда такого не было — и вот опять». Небывалые ветра. Небывалые снега. Медведи никогда сюда не заходят, но вот этот вот, конкретный, стоящий напротив нас, взял и небывало зашел. И вот ты уже летишь в небывалую холодрыгу с чувством, что в каком-то смысле тебе везет постоянно быть здесь тестировщиком невиданных дорожек и таких же точно зверей. И холодрыга эта, по сути, уже очередная ожидаемая бывалость, и вообще давно пора перестать удивляться. Вернуться бы только обратно одним куском, пусть и помороженным, но это уже как пойдет. Как Камчатка отпустит.

То, что мы внезапно примкнем к экспедиции на извержение, стало известно лишь по прилете. И мозг просто отказывался в полной мере обрабатывать информацию, мол, как это так, я что, своими глазами увижу извержение вулкана? Серьезно? Да не может такого быть, это же как поехать поучаствовать в цунами, а потом заскочить по дороге обратно на какой-нибудь разлом. Это же прямо оказаться на страницах Обручева. Но уже в процессе подготовки все звучит более приземленно и даже немного реалистично: сначала на организованном автобусе до ближайшего населенного пункта, затем на вертолете до Толбачинского дола — своеобразной плоской низины, поросшей лесами. Именно на ней находятся десятки шлаковых конусов и главное событие этой зимы для всего полуострова. И если все пройдет гладко, обратная логистика будет выглядеть примерно так же, плюс, возможно, только снегоходы добавятся в процессе. Я непроизвольно сразу вспоминаю позапрошлую зиму, как все пошло не так чтоб гладко и мы чуть не погибли тогда на Мутновке в снежном плену, но все же стараюсь не думать ни о чем таком. Если опять же на своей шкуре испытал обстоятельства, что не позволяют приземляться вертолетам куда и когда им там вздумается, даже если от этого зависит твоя жизнь, то лететь буквально через пару лет на извержение — это называется «Здравствуйте, грабли». Но и оказаться на Камчатке с полной возможностью увидеть уникальное природное явление и не отправиться туда — это жалеть всю оставшуюся жизнь, и уже вообще тогда — мотовило от комбайна, граблям такое и не снилось.

В автобусе я была единственным человеком, которому при особой нужде придется снимать три вида штанов и подштанников с лямками и без, одновременно выкапывая при этом вокруг себя нору из снега в чистом поле. Это, как и всегда, внушало особый оптимизм, а еще стойкость духа и осторожный отказ от чая. Плавали, знаем. Фотографы, геологи, вулканологи, профессиональные туристы. И внук академика Чапаева с женой. Жена из Москвы, хоть и бывалая уже немного. Но сарафанное радио сработало на опережение, поэтому никто от меня никаких столичных глупостей не ожидал, снисходительно не фыркал и глаза не закатывал. От медведей побегала, на Мутновской ГеоЭС пожила, ската на удочку поймала, по краям кальдеры с упоением лазила, на фумарольных полях не издохла — нормальная деваха, хоть и с Таганки. Камнем бы не прибило, и ладно.

После десятичасовой дороги, выйдя из автобуса, я моментально осознала, что небывалая холодрыга и пронизывающий до костей ветер у океана оказались небольшим майским похолоданием. В сравнении, так сказать. А заявленные минус сорок были вообще даже близко не половиной сотни. Они ощущались как два Оймякона и одна станция «Восток» в Антарктиде, вместе взятые. «Началось. Господи, куда снова прусь?» — я успела подумать только это, а еще подтянуть все свои штаны и подштанники повыше и поспешить в сторону вертолета. Долететь бы.

«Сейчас долетим и погреемся! Главное — обувь не спалите никто, босиком потом возвращаться». Всеобщий смех заглушил шум работающего винта. И правда... иронично. Почему-то заболел правый глаз. Внизу проплывали крошечные заиндевевшие деревья, русла извилистых рек, скованных льдом. Царство снега и лютых морозов, как будто прошлась ядерная зима по этим местам. И вот на фоне этого бело-голубого полотна и даже будто вечной на первый взгляд мерзлоты показалось угольно-черное огромное нечто. Страницы Обручева моментально обуглились и уступили место кольцу всевластия. Под нами словно ожила фантастическая субстанция. Живая, всемогущая и пугающая до мозжечка и эпилепсии. Я смотрела на нее «в обратном порядке», разматывая клубок сковывающего ужаса и восторга: от конца к самым истокам. Настоящие огненные реки, клубящийся желто-красный триумф и феерия раскаленной лавы. Ее потоки безжалостно вспарывали снежную привычную реальность ярчайшими полосами, которые постепенно темнели по краям. Оставляли угольные, чумазые следы и столбы пара, наплывали на предыдущие, уже застывшие изменения ландшафта, своеобразные шрамы от своих же предшественников. Переваливались и змеились в своем ужасающем живом танце, подминали под себя или высушивали близлежащие деревья. Как инопланетные, ненасытные огненные щупальца. Пожирающие все на своем пути. И если проследить их траекторию от конца к началу, то можно смело увидеть поодаль огромный черный конус в клубах дыма, и небо на его фоне кажется даже каким-то желтоватым, марсианским, или во всем виноваты слезящиеся от неимоверного холода и ветра глаза. Правый заболел, кажется, сильнее.

Из конуса бил беспрерывно фонтан жидкого огня. Я не видела такого никогда в своей жизни. Никогда. Периодически он как будто взрывался с еще большей мощью, выдавал толчок за толчком, выплевывая огромное вязкое марево лавы и огненные камни. Огненные камни! В это невозможно было поверить никак, но все действо происходило прямо перед моими глазами. Я была в первых рядах бельэтажа и настолько под впечатлением, что даже не заметила, как мы сели. Поближе, в партер. «Если потеряетесь, встречайтесь у фонтана!» — пошутили пилоты напоследок и улетели.

А я забыла, как дышать. Грохот стоял неописуемый, в такт каждому толчку из монстроподобного конуса грудная клетка содрогалась и ходила ходуном, пуская по всему телу сотни мурашек, руки тряслись, как припадочные, а голова ничего не соображала. Адреналин шарашил на полную мощь и стучал где-то в висках: «бе-ги-бе-ги-бе-ги». У лавовых потоков было жарко, как под самым беспощадным южным солнцем, и все стали потихонечку расстегивать куртки. А шапку так никто и не рискнул снять: только не после того, как у наших ног с оглушительным грохотом приземлился раскаленный кусок лавы размером с кочан капусты. Не то чтобы шапка спасла от такого, но все же.

Плоский Толбачик бесновался в своем колоссальном марсианском неистовстве: черная несокрушимая громада, непобедимый проснувшийся дракон, дрожь земли, огненное божество и лютая погибель всему живому вокруг. Обувь дымилась, иногда нечем было даже дышать. При этом нашлись даже те умельцы из геологов, кто умудрился приготовить себе на сковороде еду. Я же все ходила на ватных ногах и фотографировала как проклятая, стараясь не попасть в неостывшие еще участки. Ну и не думать, что у меня там вообще происходит с правым глазом. Гораздо важнее было то, что у меня происходило тогда перед ним. Ожившая, раскаленная, опасная земля, которая, в сущности, и не земля вовсе. Фонтан гипнотизировал, выписывая замысловатые траектории огненных булыжников и танцуя свой страшный танец. Полет валькирий. Парализовало и сотрясало одновременно. Пожирающий катарсис власти стихии над ничтожным человеком — тобой. Другая планета, совсем уже другая ты.

«Нета, ты видела свой глаз? Боже, иди сюда. Сильно болит?»

* * *

— Я тогда подумала, что если что-то случится, ну, помимо глаза, — например, если я и умру,  — то это стоило того, чтоб рискнуть. Вот правда. В каком-то смысле мне впервые стали понятны высотные альпинисты как класс. Ну, в смысле извечной темы, чего им всем не сидится дома, что их тащит в горы, на этот риск. Мне стало тогда понятно.

Катя безмолвно и довольно задумчиво вглядывается в фотографию на стенде, и по всему ее выражению лица видно, что она еще там. В 2013 году, вместе со мной, бродит вдоль пылающих лавовых потоков, смотрит на мертвый лес, на марсианские пейзажи и слушает грохот подземельного бунта.

— И что же? Что, по вашему мнению, их тащит? — Она впервые произносит что-то с момента начала рассказа.

Я пожимаю плечами, потому что не знаю, как правильно сказать. Но все равно почему-то начинаю говорить:

— Туда ходят за ответами и более счастливой версией себя. Я чувствую это так.

Какое-то время мы обе молчим, и вдруг я, кажется, нащупываю что-то... подходящее:

— Помнишь, ты мне присылала видео с игрой Нейгауза? Концерт Листа для фортепиано с оркестром? Помнишь, да? Вот представь, что ты могла бы оказаться прямо там, рядом с инструментом, услышать его вживую.

— Я бы умерла на месте от счастья!

— Именно. Теперь представь, что я предлагаю тебе прекрасную, размеренную жизнь. Со щадящим графиком сна, сбалансированным рационом и кучей свободного времени. Никаких репетиций, занятий, нервов, прессинга преподавателей, бумажной волокиты, головной боли и прочих неприятных вещей. Никаких нервных срывов, бессонных ночей и отчаяния — ничего. Никаких возможных провалов. Тишь да гладь. Но и фортепиано в твоей жизни тоже не будет. А Нейгауз станет замысловатой фамилией, не больше. Ну, в крайнем случае ладно, статьей в Википедии про профессора столичной консерватории и с цитатой Рихтера, что, «когда Генрих Густавович захочет, он играет лучше всех». Ты согласилась бы?

— Я... я, кажется, понимаю, да. Спасибо вам. Я понимаю. — Катя смотрит на меня своими большущими прекрасными глазами, и я с удовлетворением чувствую, что получилось, да. Я донесла. — Я никогда бы не согласилась на такое, никогда. И под страхом смерти — тоже. Это как оглохнуть и ослепнуть одновременно. Как самому себя обречь на гангрену.

— Именно. А я однажды согласилась. И эта гангрена пожирала меня изнутри пятнадцать лет подряд. Пятнадцать лет моей жизни. И чем бы я эту дыру ни наполняла, куда бы ни моталась по свету, красок это мне не прибавляло. Только ситуативно.

— А что случилось потом?

— А потом я встретила тебя. И пережила свое личное внутреннее извержение.

— А...

— А глаз тогда мы вылечили. К нему просто примерзла линза. До свадьбы зажило.

— Вы разве тогда уже не были женаты с мужем?

— Да все-то ты знаешь... К фонтану-то пойдем? Между прочим, уникальная техническая система, разрабатывалась специально под этот конкретный фонтан. Расчетная схема была подобна той, что использовалась при возведении куполов церквей. И вообще, приезжай ко мне снова зимой, придем сюда еще и греться. Возьмем инженера с инженерным сыном, поедим уже эскимо. Я мастер спорта по смене неудобных мне тем, ты же в курсе, да?

Остатки мороженого прилично подтаяли, а звуки музыки снова заполонили купольно-солнечный мир до краев. Светло, прохладно, красиво. Надеюсь, в фонтане все-таки будут арбузы, Катя очень сильно обрадуется. Я поворачиваюсь на прощание к Плоскому Толбачику, и у меня что-то еле слышно пошевелилось под ребрами. Что-то, что отвечает за счастье и яркость жизни.

Приезжай с дач, городов и сел, нечего в поисках трепать подошвы.

Сразу в ГУМе найдешь все. Аккуратно, быстро и дешево!

Глава 5
Д — Депо

Передаем за проезд!

— Мам, нам по ступенькам на выход теперь или на переход?

— Ищи, где указатель на Лесную улицу, не ошибешься.

Метро внезапно получается безлюдным, просторным и воздушным, как никогда за долгое время. И это настолько удивительно, что прямо теряешься. Выбивает из колеи и даже немного тревожит. Адаптивный и находчивый Илья, абсолютно в своей тарелке, бодро начинает сканировать пространство на предмет слова «Лесная». А мы с Юрой переглядываемся, и фоновую тревогу сменяют искорки веселья: наш сыщик за работой. Нетипичный все же получается сегодняшний поход. Обычно мы именно проскакиваем это место: то по дороге к бабушкам, то в аэропорт, то на вокзал. Бывшая Тверская Застава. Своеобразный символ прошлого. Наша личная точка бифуркации[4] на карте Москвы.

Между «Таганской Кольцевой» и «Белорусской» шесть остановок, пятнадцать минут, ни одной пересадки и практически полукруг. Приложение, конечно, обязательно напишет меньше — тринадцать, но кого оно хочет обмануть? Наполовину — лютый оптимист, наполовину — заправский шулер. И в любом случае доверчиво возьмешь да и отхватишь закономерно свои две минуты правды. Я запрокидываю голову наверх: там красуются цветные панно на фоне белоснежных рельефных колосьев и сводов станции. Красочная мозаика, девочки с букетами и в тех самых коричневых школьных платьях с белыми фартуками. У меня было в точности такое же в свое время, я даже сейчас вспомню запах и ощущения на теле от этой ткани. Это были лихие девяностые, я только начинала ходить в школу под не существующим ныне номером 607, мечтала переехать жить в район Новослободской и еще работать в магазине шляпок неподалеку. Здесь, на Лесной улице. Интересное было время. Тогда пол на этой станции метро повторял белорусскую вышивку своим замысловатым рисунком. С тех пор утекло порядочно воды. Настолько, что плитку давно уже заменили на мрамор, а я успела окончить не только школу, но и университет, а потом и поработать на Лесной, и пожить на Новослободской, и даже перекочевать под бок высотки на Котельнической. А еще обзавестись сыном инженера... но сначала, конечно, обзавелась его отцом, то есть если резюмировать, то провела время довольно насыщенно и продуктивно.

— Нашел! Нам вон туда, второй и третий выходы. Да, по ступенькам, значит. Ура!

Ну кто бы сомневался. Ищущий да всегда найдет.

Мой любимый момент — это когда проходишь последние метры перед выходом на поверхность, толкаешь тяжелую стеклянную дверь с табличкой и оказываешься в каком-то другом мегаполисе. Не в Москве. На стыке эстетики большого города, его кипучего шума, и приятной глазу лаконичности, минимализма. Тот самый случай эклектики и игры на контрастах, когда получилось превосходно. И что больше всего удивляет — гармонично. Небоскребы от центрального фонтана расходятся сверкающими стеклянными лучами по выверенным траекториям, образуя своеобразные каньоны. Но стоит только сделать несколько шагов в сторону этих бизнес-ущелий класса А, чтобы понять: на самом деле всеобщий центр солнечно-скальной композиции вовсе не фонтан. Совсем не он. Оборачиваешься и понимаешь, что это старообрядческий храм. Ослепительно-белый, крошечный на фоне своего высотного обрамления, но площадь построена таким образом, что стеклянные фасады отражают его многократно, умножают самого на себя и он становится доминантой, двигая все остальное на второй план, — это просто гениальный архитектурный ход. Гениальный. И мне каждый раз, когда здесь оказываюсь, просто физически необходимо немного времени, чтобы размеренно и со вкусом побродить по этому магическому лабиринту, впитать в себя атмосферу отражений, особенно если солнечно, как сегодня. Почувствовать себя немного в Зазеркалье.

— Удивительно, как церковь вообще сохранили, да? — Юра, видимо, проследил мой взгляд. Кажется, он тоже все еще слегка сбит с толку, ведь мы так давно здесь не гуляли пешком. — Было бы логичней тут застроить каждый метр.

Мне почему-то сразу вспоминается трамвайное разворотное кольцо, что все мое детство было на этом месте. Дореволюционные доходные дома, какие-то небольшие унылые палатки с фруктами и еще чем-то... Нет, сейчас определенно лучше. Торжество урбанизма, и уцелевший храм в этом обрамлении только выигрывает.

— И слава богу, что сохранили.

Юра на мои эти слова скептично хмыкает, мол, надолго ли, но под нашим с лицом пристальным взглядом примирительно сдается. Улыбается. Ну надолго и хорошо, и ладненько. И очень удачно все получилось на самом деле. Ты продолжай, дорогая, только лицо расправь обратно, пожалуйста. Люблю Юру и его трепетное ко мне отношение, ведь давным-давно бы мог позвонить моей маме и сказать: «Добрейшего дня! Ваша странная дочь окончательно поломалась, там у вас больше не осталось никого?» Но он все медлит с данным звонком, и это поистине внушает уважение. Уж я сама бы позвонила сто лет на его месте совершенно точно.

— Слушай... — Я благодушно стараюсь придать лицу адекватный вид, ведь тоже умею идти навстречу, знаете ли. — Ну раз уж он и складом противовоздушной обороны побыл, и скульптурной мастерской Орлова, и чуть концертным залом-клубом не стал — и уцелел при этом всем, то сейчас что теперь. Говорят, даже памятник Долгорукому там создавался, но это уже больше похоже на развесистую клюкву, конечно.

— Какую клюкву? — Илья обежал фонтан и резво вклинился между нами. К слову, это вообще его любимое занятие: и бегать вокруг фонтанов, и вклиниваться. — Пап, ты видел голубей? Они разноцветные! Так что за клюква? Мам? Пап?

— Ну что в этом храме создавался и отливался огромный памятник. И даже пришлось разбирать часть стены, чтоб его вытащить оттуда. Но мы с мамой сомневаемся. Как-то... слишком уж сказочно. Такими вещами обычно на заводах занимаются, а не в храмах. Работа могла вестись, но чтоб прям и отливать, разбирать и собирать обратно стены...

— Дезинфа, значит. Ясненько. — Илья сказал это с таким чувством, что мы с Юрой прыснули. Ребенок, куда ты так стремительно растешь, боже!

— А вдруг правда? — Я картинно напускаю на себя таинственности. — По Тверской вон дом передвинули, пока жильцы в нем преспокойно спали. А тут кусок стены! Пф-ф-ф.

— Какой еще дом, ты шутишь, да? — Илюха аж споткнулся от неожиданности. О, это сладкое чувство, когда получается удивить всезнайку!

— Я тебе даже больше скажу, это даже не единичный случай. Один дом вообще разделили на две части. А еще двигали «глазную» больницу, можете себе представить? — Тут уже даже Юра удивленно на меня смотрит, видимо, история с больницей прошла мимо него. Удивить сразу двух Чапаевых — это же просто флэш-рояль. — Так вот, ее предстояло не только убрать с расширяющейся по плану улицы, но и еще дополнительно развернуть фасадом в переулок, а потом вообще водрузить на заранее отстроенный цокольный этаж. Говорят, что в самой больнице в лучших традициях секретности никто даже не знал точную дату передвижки, а во время самого процесса внутри здания вообще велись операции. Да, мне в это тоже крайне сложно поверить, но тем не менее.

— Ну тут на самом деле все понятно. Технология хоть и архаичная, но все же действенная. Меня другое удивляет, представьте: пришел ты навестить родственника, а больница отъезжает от тебя, оставляя на память лишь голый фундамент. — Юра немного нервно хихикает, как будто мысленно поставил сейчас себя на место этого мифического родственника.

Илья вспыхивает смехом, как спичка, но довольно быстро ловит сам себя и снова становится серьезным, травят тут ему все эти байки, понимаешь.

— Я вот считаю, все равно этот факт надо перепроверить. — Иногда мне кажется, что мой сын старше меня лет на тридцать, а не наоборот. — Ой, какая красивая скульптура. Это кому? Она из чего?

Мы как раз успели пройти часть Микро-Манхэттенского ущелья и упереться в одного из «семерых жителей города» — известный урбанистический проект. Семеро высоченных, порядка трех с лишним метров, металлических фигур в стиле современного конструктивизма выросли в свое время на Белой площади как-то сильно неожиданно и точно так же гармонично, как и она сама. Ожившие коллажи из нержавеющей стали получились эдаким прощальным аккордом для меня, провожали в далеком четырнадцатом году с уже такой родной Лесной улицы в неизвестный декрет. Условные и безликие, но все равно имеющие свою индивидуальность, они олицетворяли всех тех многочисленных людей, с кем мне посчастливилось и довелось поработать, соприкоснуться, побыть частью этого кипучего мегаполиса. Как памятник моей завершающейся карьере, так мне казалось. Я с определенной иронией, отдающей еле уловимыми нотками страха и горечи, шутила про себя, что прям так нужно очень сильно постараться, чтоб умудриться уйти из бывшей женской тюрьмы в будущую.

Как мало я знала о жизни и свободе тогда.

Дорога до депо проходит незаметно быстро и очень непринужденно. Меня все еще не покидает чувство Зазеркалья, потому что в выходной день Лесная кардинально другая. По сравнению с кипучими буднями, до отказа наполненными потоками деловых бегунов с неотложными делами наперевес, не добежишь вовремя, и мир разрушится, как карточный домик... так вот, в сравнении с этими бурными потоками трудоголической лавы сегодняшнюю Лесную можно было назвать пустынной. Понятно, что на фудкорте, скорее всего, «бой быков». Но можно же довериться хорошей погоде и чуть-чуть интуиции, правда? Я снова поднимаю голову наверх: какое роскошное солнце!

— Мам, а это правда бывшее депо, или только такое название? Просто больше смахивает на какую-то неоготику из Калининграда, чем на транспортный пункт.

Ну хоть не про смальту разговор, и то хлеб. С неоготикой-то уж мы как-нибудь разберемся.

— Правда, да. Причем раньше здесь вообще была линия конки. Ну то есть лошади тягали вагоны по рельсам. Поэтому на территории депо были не только вагонные ангары и административные здания, а еще и конюшня. И даже колодец!

— Ого!

— Вот так вот! Такой своеобразный конно-железнодорожный парк. Сейчас довольно сложно себе представить... Нет, ну легче, чем передвижение больниц без отрыва от производства, но тем не менее. Потом уже открыли электростанцию и заменили со временем деревянные здания на кирпич, а лошадей на трамваи. А еще через какое-то время и трамваи ушли в историю, а на их месте воцарилось господство троллейбусов. Это уже даже я успела застать.

Мне тут же вспоминается вид из окон напротив. Особенно если подняться повыше, к пятым или шестым этажам. Оттуда все троллейбусное депо всегда как на ладони. И не только оно. «Нета, а вы знали, что около ста лет назад в этом депо кондуктором работал Паустовский? На трамвайном маршруте. Ему совсем не нравилось, что характерно. Неудивительно, согласитесь? Любите Паустовского? Вид, конечно, потрясающий, и офис уютный... нам подходит. Давайте оформляться». Как давно это все было. Я поворачиваю голову налево и вижу родное здание. Лесная, 43. Илья тоже переводит взгляд с красного кирпича на другую сторону улицы. Юра в это время отходит ответить на рабочий звонок, ведь выходные для того и нужны.

— Получается, ты работала вон там?

— Да, порядка шести лет. Красивое здание, правда?

Илья немного мнется в нерешительности, ему явно не хочется меня обидеть. Мотивы фортов и готических соборов явно приходятся ему больше по душе. Но тут что поделаешь, не все мы Паустовские с кондукторским опытом, некоторые работают в бывших доходных домах, которые чего только не повидали на своем веку.

— Между прочим, говорят, что это бывшая пересыльная тюрьма. Здание построено в виде восьмерки и имеет два внутренних двора-колодца. И систему подвалов, — нарушаю я неловкое молчание и пытаюсь не засмеяться параллельно, потому что, как всегда, три, два, один...

— Мамочка, ты работала в здании тюрьмы? Я должен был догадаться раньше. Теперь, конечно, все сходится.

— И многое объясняет, да-а-а.

Наш смех пугает голубей по соседству, а я продолжаю разглядывать свою гавань. Лепные барельефы, дверь входной группы по левому боку, витрины первого этажа. Когда-то очень давно здесь был магазин шляпок. И каждый раз, когда мы проходили вместе с мамой мимо него... по всяким нашим делам, меня эти шляпки завораживали и гипнотизировали. Возникало необъяснимое и иррациональное желание быть причастной к этому конкретному месту. Такая вот бесхитростная и забавная детская мечта — работать в магазине шляпок. На Лесной улице, в доме 43, напротив троллейбусного парка. «Нета, вы не поймите меня неправильно. Но... высшее техническое образование, два года работы в системной интеграции. Как вы вообще у нас здесь оказались? Конечно, вы нам абсолютно подходите, а ваше упорство вообще достойно уважения. Прийти на собеседование, раздробив перед этим палец на ноге, — так может не каждый. Но всё же. Мы-то вам зачем?» Ногу тогда снова прострелило болью, а я не понимала, как мне объяснить это внятным языком. Я с детства мечтала здесь работать? Я уже второй раз за жизнь попала в какую-то странную ситуацию — вошла внутрь здания, влюбилась в него и поняла, что останусь в нем любой ценой? Я наелась этих амбиций, карьеризма и «человек человеку волк» и мне нужна тихая гавань, чтобы попытаться вернуть себя обратно к жизни? И лабиринты бывшей женской тюрьмы со всеми потайными лестницами, подвалами, толстенными стенами и двориками-колодцами подходят мне больше всего? Как это все скажешь?

«Я хочу быть частью этого места, потому что оно мое. Дайте мне месяц и вы поймете, что я та самая недостающая деталь, которой не хватало». Меньше чем через неделю я уже хромала по путаным маршрутам желанного здания с документами в руках. А через месяц — вообще носилась неукротимым кудрявым ураганом с горящими глазами и знала каждый кирпич, каждую ступеньку на Лесной, 43.

— Над чем смеемся? — Юра вырвался из аналитического плена, как мы гордо называем, «со своих рудников», и тоже заметно повеселел. Неужто насовсем расквитался?

— Мама хвастается надзирательским стажем.

— Скажи спасибо, что не пятьдесят пятым домом. Тоже мне.

— А там что?

— Подпольная типография РСДРП. Единственная в России нераскрытая, между прочим, еще и под боком у Бутырки и у полицейского участка. Что придает остроты сюжету, безусловно.

— А...

— Всё, пойдемте уже, я очень есть хочу.

А про социал-демократов разговаривать не так чтобы очень. Сейчас аналитический инженер без рудников, но с сыном сядут оба на своих любимых коньков, и останусь я без обеда, чести и достоинства. Я до сих пор не до конца понимаю, почему нашему девятилетнему сыну «Черный передел» интересней «Смешариков», но факт остается фактом.

Депо, как и вестибюли «Белорусской» до этого, встречает королевским простором. Повезло просто несказанно: никаких выходных людских толп нет и в помине. Видимо, настолько хорошая погода погнала всех по дачам ну или на улицы города, и основная масса подтянется сюда только ближе к вечеру. Идеально.

— На цитату про макароны на ужин в местах не столь отдаленных уже можно ссылаться? Или лучше повременить, когда ты будешь сытая и добрая?

— Папа, какие макароны? Мама, что у тебя с лицом?

Запахи с первой же секунды бьют по носу, как заправский боксер. В лучших традициях восточных базаров, только здесь сразу сосредоточено вообще все. Не индийские пряности или прованские травы, не греческая мусака или кофе по-турецки. Не переулки чайна-тауна или площади итальянских маленьких городков. Здесь пахнет и звучит сразу всем. Стрит-фудом Лас-Вегаса, запеченной дорадой Закинтоса, пловом Самарканда и уткой Хайхэ. Справа от входа стоит троллейбус, весь украшенный всевозможными цветами, прямо-таки утопает в этом облаке ботанического разнообразия. И каждый отдельный букет тоже вплетается в общую какофонию запахов, добавляя от себя уже цветочные рынки солнечной Ниццы. Потрясающий калейдоскоп ностальгии. Симфонический оркестр.

Мое личное место прописки и проживания феномена Пруста. Каждый раз я приезжаю сюда заново путешествовать по миру, вдыхая знакомые ароматы и проживая повторно майские вечера на Монмартре или путешествия по ледяным фьордам. Приезжаю сюда в поисках утраченного времени. Чтобы тоже наполниться каким-то драгоценным веществом. Просмотреть фотоальбом лучших воспоминаний — свою собственную сказку странствий длиной в двадцать лет и две трети земного шара.

— Куда пойдем? Может, хинкали? — Илья смотрит с надеждой.

А мне сразу вспоминается, как мы ехали сквозь плотный слой облаков, чтобы добраться в Сигнахи. Или жили на экоферме в Алазанской долине. Заплутали и долго искали дорогу, а потом отогревались у камина под молодое вино и песни в стиле «Медведь с поросенком за медом идут, о жизни и смерти беседу ведут».

— Можно. Грузины у нас где? Налево сейчас?

— Ой, мама, «Ёж и устрица», смотри! Это что, сеть? Я думал, они только у нас, под мостом.

— Такая только у нас. — По лицам своего инженерного мини-сообщества я понимаю, что они тоже так считают. Гастрономический филиал Владивостока на Таганке, ни больше ни меньше. Нежно нами всеми любимый, неповторимый и один-единственный. — Вы тогда идите берите грузинские дары, а я за кофе сгоняю — и к вам.

— В будку с караоке не зарули. Шашлык остынет, и будет невкусно. — Чапаевский юмор тем временем от макарон берет все новые высоты.

— Обхохочешься, дорогой.

— Папа, здесь есть будка с караоке? А давайте...

— Ой, всё, я пошла. С баклажанами мне что-нибудь возьмите. И пхали еще. Мадлоба!

Я пытаюсь вспомнить, где здесь был самый вкусный кофе на песке. Кажется, как раз надо вернуться к цветам Лазурного побережья. Удивительная все-таки штука жизнь. Каких-то десять лет назад здесь всякими цветами и уж тем более восточным кофе даже и не пахло. Все было совсем по-другому. И я была совершенно другим человеком. Абсолютно. Только сейчас я начинаю это не просто понимать, а ощущать в полной мере.

«Ну как почему, Лена? Ну, потому что мы не хотим, не готовы. Ну ты смеешься, что ли, нам по 25 лет, какие еще такие дети? Посмотри на меня, я похожа на человека, у которого могут быть дети? На бабушек спихивать я никого не собираюсь, а сама — никогда и ни за что в жизни. Ну вот и все, поговорим еще лет через десять с тобой на эту тему, я тебе так же точно отвечу».

Запахи шумного Нью-Йорка передают меня раскаленному Неаполю, а тот провожает прямиком до промозглого Бергена. К моей очередной жизненной развилке. К Норвегии, которой невозможно надышаться. Месту, где мы с таким упоением едим горький шоколад с солью, воюем с бакланами за порцию картошки, бегаем под проливным дождем и наглаживаем скатов руками. Переезжаем из города в город, живем в маленьких деревянных домиках с яркой травой на крышах и гуляем по дремучим лесам, где корни деревьев переплетаются с горными породами. И на полном серьезе кажется, будто из чащи вот-вот выбежит кто-то прямиком из скандинавских мифов. Но где бы мы ни находились, взгляд всегда цепляется за людей. За культ семьи и совместного времяпрепровождения. Где даже годовалые дети наравне со взрослыми неизменно участвуют в походах, сплавах, пикниках и музыкальных фестивалях, и даже в велозаездах! И все это без какого-либо надрыва, причем с обеих сторон. Совершенно естественное положение вещей, как закон гравитации. И совершенно удивительное для меня. При виде этих картинок, напоминающих рекламу питьевого йогурта, нечто каждый раз изумленно тренькает внутри. Надо же.

«Нета, дети — это не конкуренты твоему спорту, путешествиям и походам в театр. Как ты не поймешь это все никак! Дети — наш шанс расширить свою жизнь, а не поставить на ней крест. Это возможность изменить весь огромный мир к лучшему. Увеличить его в размерах, а не сводить свет клином».

В Бергене мы поднимаемся на фуникулере к смотровой площадке холма Флёйен и наслаждаемся видом, просто лишающим дара речи. Вот мы, уже безмолвные, отправляемся потом бродить по живописным дорожкам очередного сказочного леса. То и дело на пути возникают забавные таблички «Не оскорблять ведьму», и мы широко улыбаемся. Сочетание мха, валунов и огромных деревьев позволяет нам поверить в эту нехитрую легенду. И у одной из таких табличек мы натыкаемся на типичную норвежскую семью: он, она и двое детей. Одеты по-спортивному, с палками для хайкинга. Стоят и заливисто хохочут над этой табличкой. Так просто, так заразительно. Видимо, кто-то что-то пошутил, и остановиться было уже невозможно. Я смотрю на то, как они это делают. В каком единении и в какой атмосфере легкости и обожания. Тотального счастья от момента. И что-то во мне неуловимо меняется в эту секунду, я даже сама не понимаю, что именно. Но впервые в жизни за мои двадцать пять я допускаю мысль, что иногда дети могут и не стать концом света. Наверное.

— Здравствуйте, что будете заказывать?

Запах свежесваренного кофе достиг рецепторов, и табличка с перечеркнутой ведьмой разлетелась на щепки. Я что, опять не заметила, как куда-то пришла?

— Здравствуйте, мне, пожалуйста, один на песке и один флэт-уайт[5].

Достаю телефон и набираю в чат: «Инженерский сын чего изволит? Коктейль или какао?» И пока мне приходит возмущенное: «У инженерского сына есть еще отец, я настаиваю на этом!», а спустя секунду: «Нам флэт-уайт и какао, шукран[6]!» — я уже бодро расплачиваюсь за все три кружки, победно улыбаясь. А то за двадцать лет мы с лицом не раскусили тебя, дорогой, ну конечно.

«Нета, у черта всегда глаза велики! Тьфу ты, ну ты меня поняла. Не так страшен тот самый черт — и далее по тексту. Сколько пишут, что первая любовь не длится долго? Или что все мужики изменяют? Ну и что, правы они, скажи мне? А вот самое прямое отношение и имеет. Я к тому, что я тебя очень хорошо знаю и вижу, что это наносное у тебя все, поверь мне. И ты будешь прекрасной матерью, я уверена. Когда поймешь, что готова, конечно. А ты обязательно поймешь, помяни мое слово. Не важно, что там обычно у других. У тебя будет все, как всегда, по-своему, вот увидишь».

Я помню этот день очень хорошо. Еще вчера я пила кофе по-турецки, любуясь на беснующийся не по погоде Босфор. Перелет прошел так себе, но ничего критичного, слава богу. Юра высаживает меня на повороте у Лесной. Небо все затянуто тучами, ужасно зябко. Наверное, скоро пойдет первый снег, Москва невольно съёжилась в мучительном ожидании. Сорок третий дом по левой стороне и в трех светофорах от меня. Обычно я по понедельникам покупаю нам круассаны из кафе на первом этаже, но в этот раз у меня есть кое-что другое, с турецких берегов. Надеюсь, ребятам понравится. Я здороваюсь с охранниками, пикаю пропуском и проскальзываю в глубь нашей драгоценной шестиэтажной восьмерки.

«Настанет момент, когда ты захочешь особого баланса. Его можно получить многими путями, просто дети — один из самых естественных способов. Человеку просто необходимо в этой жизни отдавать. Не только брать. Когда он только лишь и делает, что берет и берет извне, его самого это рано или поздно начинает подтачивать в каком-то смысле. Да, безусловно, ты права. Можно уйти в благотворительность, жить работой, помогая людям, завести собаку, волонтерить, в конце концов. И это будет намного проще во всех смыслах, чем родительство.

Но есть одна колоссальная разница. Научными докладами и построенными приютами для бездомных животных ты оставляешь след в истории, безусловно. Но ребенок — это, помимо прочего, настоящее физическое бессмертие. Уж прости мне этот пафос. Но я не знаю, как еще сказать».

До пятого этажа не так уж и много ступенек. Я даже не успеваю погрузиться в наш тот самый с Леной разговор. Дверь закрыта — значит, еще никто не пришел. Ключ входит довольно легко — значит, за неделю все-таки замок починили. Какое роскошество. Наш офис по утрам — моя отдельная отрада и любимый момент рабочего дня. Пройдет каких-то полчаса, и он наполнится голосами, звонками, задачами, кипучим водоворотом людей с караваном историй и проблем. Ярко, шумно, интересно. А сейчас — как ночь перед Рождеством. Тихое предвкушение. И все здесь только мое.

Я раскладываюсь и неспешно включаю компьютер. До начала рабочего дня еще немного времени, почта подождет. Открываю жалюзи, включаю кофеварку, наливаю себе воды в бокал. Все такое привычное в этой комнате. Земля в горшках еще сырая со вчерашнего дня, и можно, наверное, цветы не поливать. Ну если только к вечеру. Во внутреннем дворе убрали лавочки — значит, и мы потихоньку переходим на режим «зима близко».

Двадцать минут. С минуты на минуту все придут. Мне становится страшно и одиноко, я не понимаю, как буду жить без этого места, без этого здания, без этих людей. Мое внутреннее хрупкое равновесие, которое я выстраивала эти три месяца, рассыпалось, как карточный домик. Остро чувствую себя неизлечимо больной. Чувствую начало конца и задыхаюсь от этого. Я хочу продолжать чертить планы здания, общаться с людьми на разных языках. Показывать офисы, обсуждать договоры, выискивать по камерам, кто совершенно бессовестно спёр елочные игрушки из входной группы. Вытаскивать беременных женщин из сломанного лифта, гонять по крыше жирных гусе-уток из Московского зоопарка. Или точно там же снимать после урагана с мансардного окна прилетевшее огромное корыто уже совсем неизвестного происхождения. Воспоминание про гусей и корыто немного спасает. Мы смеялись над ними пару месяцев кряду.

Пятнадцать минут. Я достаю снимок на стол, и у меня ощущение, что это как письменное разрешение, только наоборот. С этого момента все самое интересное мне запрещено. И сегодня мне нужно всем об этом рассказать. А в январе — уйти. Ничего, Нета. Тебя не догнали медведи, ты не утонула в Тихом океане, не погибла от укуса змеи, не замерзла в горах и не сварилась при извержении вулкана. Показать один безобидный снимок — это тебе по силам. Дыши. От шума открывающейся двери я невольно вздрагиваю. Что же...

— В большом стаканчике — флэт-уайт, в том, что поменьше, — какао. Я вон там пометил еще дополнительно буквой К. И вот, держите, ваш восточный кофе. — Бариста улыбается мне во все тридцать два. — Хорошего дня!

— Спасибо, и вам.

Я нехотя выныриваю из воспоминаний десятилетней давности обратно в мир. Ощущение, что я «сходила подсмотреть» их к кому-то другому. Забавное чувство. Та, прошлая Нета даже не подозревала, что все совсем не заканчивается. Более того, все самое интересное только скоро начнется, она лишь стоит на пороге. И не только деления клеток и роста мелкой фасолины. Но и роста собственной души. Закладки фундамента для баланса. Первых кирпичей собственного бессмертия — одного на двоих с внуком академика Чапаева. Общего.

Путь обратно занимает гораздо меньше времени. Столик инженеров найти всегда настолько легко, что даже пространственный кретин справится. Они всегда выбирают один и тот же, плюс-минус метр. Постоянство — признак мастерства. Мои консерваторы. И даже еду уже раздобыли, и я не умру от голодной комы — какая удача, боже.

— Доставка кофе! И какао! Тыдыщ!

— И никаких происшествий? Гуси? Змеи? Пчелы? — Юра, как всегда, сама любезность.

— Так, кажется, флэт-уайт остыл, пойду обратно отнесу.

— Ой, ну ой.

— Порадую пчел-гипотоников. О... баклажанчики мои, родненькие. А-а-а, как вкушна! Шпашибо, дорогой.

— Все ради дамы сердца. Приятного аппетита.

— Мам, мы вычитали, что когда Паустовский работал здесь кондуктором, у него постоянно на маршруте ездил хитрый старичок. Он каждый раз доставал одну и ту же сторублевую купюру, а у Паустовского не было размена, и старичок ездил бесплатно! — Илью, кажется, разорвет от энтузиазма.

Юра сбоку делает глазами мне знаки, что он вообще тут ни при чем и не считает кондукторские войны Паустовских с хитрыми старичками таким уж забавным действом, чтоб прямо распирало от воодушевления.

— И угадай, угадай, чем закончилось?

— Старичок помер на руках Паустовского?

Юра чуть не давится долмой в попытках скрыть восторг и свое одобрение, а Илья, наоборот, становится похож на разгневанного бурундука. Весь в мать.

— Да нет же, что за декаданс! Паустовский под честное слово в этом самом депо взял размен, возил его под страхом смерти до тех пор пока старичок снова не попался в его смену. И таки разменял ему ту купюру. — На этом самом моменте от бурундука в гневе не осталось ни одного клочка. Илья начинает заливисто хохотать. Видимо, картина отмщенного Паустовского и фраппированного старичка произвела на нашего сына неизгладимое впечатление.

Что характерно, я уже была в курсе этой легенды, и даже говорили, что та самая купюра долгое время хранилась в депо под стеклом. И все вроде бы знали ее серийный номер наизусть и очень гордились этим фактом. Действительно, просто обхохочешься. Больше волнует, где наш ребенок подцепил слово «декаданс».

Но Илюха все продолжает и продолжает смеяться, а когда смеется твой ребенок, это как заклинание без обратного действия. Вот честно. Как сообщающиеся сосуды, от которых не деться никуда. Мы с Юрой подхватываем этот хохот в унисон, забыв про всю свою еду в тарелках. Над нашим столиком вместе с громким смехом моментально разносится практически осязаемое ощущение счастья, единения и доброго всемогущества. И я могу ощущать эту суперсилу каждой своей клеткой.

«— Нета, а тебе можно еще кофе? Да не трясусь я над тобой, ну просто мало ли. Смотри, я сварила тебе морс, давай сюда бокал свой, ага, вот так. Как себя чувствуешь, нормально? А врач что сказал? Ой, ну и замечательно. Силы тебе сегодня понадобятся, провожать будем всем зданием. Ну а ты как хотела?

— Да я вернусь через год, чего меня провожать? Чего ты смеешься-то? Ты думаешь, я дома засяду? Да Лен, ну хватит уже, ну правда».

Удивительно и даже дико теперь думать, что жизнь могла сложиться совсем по-другому, сверни я на развилке в другую сторону. Наверное, каждый человек испытывает подобные чувства периодически. Но что больше всего радует — отсутствие сожалений и огромная благодарность за правильный выбор. За собственное счастье, бессмертие и баланс. В этот самый момент меня и простреливает осознание... да.

— Знаете, что? — На меня смотрят две пары одинаковых глаз. — Нам не хватает тут только таблички про ведьму.

Илья вытягивается в лице, а Юра уходит на второй круг хохота. Тоже вспомнил, надо же.

— Какую ведьму, мам? Здесь жили ведьмы? Мам, это байки, скорее всего, причем антинаучные. Существование ведьм же так и не доказано. Мам, ну ты чего? Мам!

Продолжение следует.